Category: транспорт

dusya

Лето 66, 67, 68

Лето 66, 5 августа

Все смешалось в поток грусти, но показалось, что проплакав несколько дней, я как будто разрешила себе побыть развинченным человеком, которому больно - и поэтому парадоксальным образом боль притупилась, вытекла вся наружу, как вода. Предыдущий день, субботу, я провела в каком-то тумане обиды на случившееся. Поэт Лина К., рассуждая о том, как коллективный опыт горевания и проговаривания случившегося важен в травматичных ситуациях, очень точно написала о том, почему нам всем стало так больно: "именно он, который и есть мы, должен был дожить до того, что здесь - и это, конечно, очень конкретно, не на всей Земле, а именно здесь, у нас, для нас, в Беларуси - что-то изменится. Но он не дожил. И значит, мы тоже".

Вот, это оно. Мне показалось, что все это - финальное, очень жесткое осознание того, что мы - это не то поколение, которое доживет до изменений. Раньше всегда казалось, что мы такие молодые, активные, боевые, подхватили знамя и доживем, водрузим (помню, как Андрусь - но когда? не могу представить? уже после смерти, что ли? - передавал мне флаг, который висел у него дома, со словами: на митинги только с ним не ходите, сохраните до момента, когда мы победим - так вот, этот момент уже не случится ни с кем из нас, надо было все-таки ходить с флагом на митинги, что ли, и не верить в победу), а теперь понятно, что с нами это все уже не случилось. Ну да, такого рода осознания редко даются легко, но хорошо хоть, что они нам даются - некоторые и вовсе проходят мимо собственной катастрофы, даже не замечая раскачивающейся, гудящей под ногами земли.

Вечером после работы поехала в Икею (невероятно красивый душный закат, поездка на корабле, в наушниках "маленькая песенка в голове, маленькая песенка в голове, вот и все"), чтобы выразить свой маленький, как эта самая песенка, протест (против неотвратимости фоновой катастрофы, разумеется) - купить физические, down to earth во всех смыслах туркиозные шторы (туркоидные? туркезные? я погуглила туркиозность шторы и выяснила, что это бирюза - как же так? бирюза нашей юности, прессованная на Малой Арнаутской, отливала совсем другими оттенками! я оказалась в мире фальшивой, истинной бирюзы!) и какие-то ящички - не секрет, что от катастрофы помогает распределение всего по ящичкам, вообще всего вокруг.

Я даже вспомнила, как Юнгу (воспоминания, сновидения, размышления) в момент наивысшего ужаса и кошмара (кажется, он тогда выбирался из инфаркта, выбросившего его в манящий внекатегориальный пост-мир) привиделось, что наша реальность состоит из ящичков - ему было физически больно при мысли от возвращения в мир этих ящичков - ненатуральный, сконструированный таким образом, что на каждую как бы личность выдается некая искуственная ограничивающая ее конструкция вроде ящика (контуры которого и составляют т.н. личность). Возвращаться в как будто заколдованную реальность с ее ограничивающими формами и нелепой трехмерностью действительно обидно - но я всегда старалсь относиться к ящичкам как к своего рода благости, пользе и игре, что ли - если уж мы временно оказались там, где все разложено по полочкам, нет никакого смысла игнорировать полочки - все равно мы там совсем ненадолго, если подумать. Покупка ящичков меня успокоила, они как будто стали метафорой медленного юнговского смирения с нелепой наносной материальностью этой стороны бытия - также я съела тарелку фрикаделек, и уверена, что если бы во времена Юнга были икеевские фрикадельки, он бы метафизически категоризовал многие свои горькие открытия при помощи икеевских фрикаделек же.

Тут у меня не высказывается какая-то очень сложная мысль про намеренное латание метафизических провалов и дыр именно этими мелкими материальными штуками (это как в детстве строить домики из диванных подушек и всякого подручного дерьма) - о том, что такого рода ритуальные построения не осущевляются ни как убежище, ни как метафизический клей, но само действие, сам акт повторного конструирования этого всего из разбросанных в который раз диванных подушек - то есть, сопротивление как поступок - остается у тебя даже тогда, когда нет ни клея, ни убежища, ничего. И тут снова не формулируется. Сфота, в общем.

Дома я повесила шторы и сложила ящики, стало легче (от чего только не становится легче).

Вспомнила еще, что когда выходила из Икеи, мне показалось, что это не жара, а где-то рядом просто стоит такой, знаете, огромный автобус или трейлер, заведенный, и у него сзади выходит такое облако жара - ну как бывает, если стоите в теплый день около пышущего пружинистым здоровьем  автотранспортного гиганта - и я все вертела головой, чтобы понять, откуда валит этот раскаленный воздух, а потом сказала себе: а это погода, это погода, это лето в Нью-Йорке.



Лето 67, 6 августа.

Приснилось, что Минск затопило, но откачать воду невозможно, поэтому там изобрели подводные автомобильные парковки - чтобы припарковаться, нужно дождаться, пока машина утонет, после чего осторожно и медленно, как в инструкциях для правильного автомобильного утопления, открыть окна, опять же дождаться, пока машина почти под самый верх с бульканьем заполнится непрозрачной ржавой водой, чтобы можно было открыть дверь, глотнуть воздуха из-под крыши и выплывать наощупь наверх. Парковка была вся заставлена машинами на разных стадиях утопления, в наиболее мелкой ее части по уши в грязной воде бултыхалась толпа людей с задранными в дождливое сумрачное небо лицами, медленно двигаясь в сторону выхода (которого нет).

* * *

Чуть не отправилась на работу, но вспомнила, что в августе я работаю каждый день, кроме понедельника. Поехала на пляж на час-полтора - более продолжительного пляжа я страшусь, потому что с плеч моих облазят какие-то тонкие ломти прошутто, черт бы его побрал (и берет, кстати). Виделась с Леной, хотела ей поныть о том, как у меня плохо складывается жизнь, но Лена рассказала про визит родственников и я тут же просветлилась - нормально все складывается, если подумать, нормально. Нашла красную смородину, парэчку, в коробочках. Парэчка у них, получается, есть, и вишенка есть, а вот черники и черной смородины - нет, этого нету. Зашли потом в узбекское кафе, закинулись мясом - думаю, это стресс.

Виделась с Олей, краткосрочно и традиционно посещающий нью-йоркский съезд окружных одежных прокуроров, то ли два дня подряд, то ли не подряд, разделенные водяной эпопеей фрикадалек и пляжными серыми водами - я помню, что мы пили коктейли со стрекозиными крыльями в "Аптеке" в Чайнатауне (и туда нас, кстати, пустили в шортах, несмотря на то, что мы были не то чтобы совсем в шортах) и зачем-то пытались гадать о чем-то на тему личной жизни на потрепанной "Анне Карениной", обнаруженной на полочке в итальянском кафе "Эпистрофия". Верните мне мою эпистрофию. Оля возмущенно выхватила у меня Каренину до того, как я успела назадавать ей важных вопросов о наших судьбах, поэтому я сняла с соседней полки ветхонького Сиддхартху, который всегда про одно - мука, страдание, просветление. Вообще, наверное, Анну Каренину в США надо так и продавать, в комплекте с Сиддхартхой (разница у них - каких-то лет 40, если подумать), чтобы оно все выглядело как искупление, как эпистрофия (или, вероятно, это и есть эпистрофия). Оля, как и я, в ужасной тревоге, но все время хохочет (и я не могла вспомнить, хохотала ли она все время, когда мы виделись в прошлый раз? или я просто постоянно говорила что-то веселое?), то есть, со стороны наше общение было полно смеха и веселья, но вообще мы обсуждали в основном то, какие таблетки пить, когда антидепрессанты пить нельзя или не получается (у меня не получается, я уже говорила - резистентность).

Вспомнила, что меня здорово заседативил шоколад покоя, поэтому купили вечером шоколад покоя в Whole Foods (у вас в LA есть холфудс, учтиво спросила я, чем опять же очень развеселила Олю) и жевали его в раскаленном метро, как будто это и есть покой и он только снится (а он и снится). Оля мигом уехала на ледяном, прохладном, как зимние алюминиевые салазки, поезде L, и вслед за ней уехал еще десяток таких же ледяных, прохладных, хрустящих инеем саночек одностороннего L (я поняла, в Нью-Йоркском метро изобрели Односторонние Поезда!), а вот в мою сторону, в сторону Бушвика никакой ледяной поезд не шел, и я стояла в этих парах жара и пота, разжевывая шоколад покоя, и оценивала качество своего покоя - меня будто качало на невыносимых мягких качелях духоты и жары, и все люди казались, действительно, очень милыми и хорошими.

Оля все время повторяла: какие нью-йоркцы славные, такие добрые, поддерживающие, а еще они такие хорошие все, потому что идут, не умирают, делают что-то, они такие вообще молодцы, что не умирают. И действительно - они молодцы, что не умирают, поняла я! И я молодец! Как мы вообще отлично держимся! В метро на самом деле температура на платформах точно и наверняка превышает 40 градусов Цельсия - а мы вот все минут двадцать стоим, отрицая мысль про изобретение одностороннего поезда - и ждем, и будем ждать, и никто даже сознание не потеряет.

Хотя, конечно, надо было выйти и пойти пешком в Домино Парк, где мы накануне видели Блуждающее Облако Пара. Тоже такое новое бруклинское развлечение - Блуждающее Облако Пара. В жару его часто видят именно в Домино Парке. К тому же, там голые беспокойные дети окатили меня с ног до головы из оранжевого пластмассового ружья теплой фонтанной водой - то есть, фактически пляж и курорт, а не бывшая сахарная фабрика. Но нет, я дождалась поезда и поехала домой внутри своего рода супа - пока мы ждали двадцать минут, мы все стали человеческий суп и нам подали, так сказать, громыхающую кастрюлю.

Но шоколад покоя! Ни громыхающая кастрюля, ни вываливающийся за ее пределы густой, наваристый суп из уставшего человека не смогли поколебать мой покой. Я специально погуглила главный ингредиент шоколада покоя (Оля, впрочем, утверждает, что это кокаин) - выяснилось, что это л-теанин, который усиливает некие альфа-волны в мозгу, которые обычно отвечают за состояние "бодрой релаксации" или "сверхконцентрированной расслабленности" - то есть, реципиент становится крайне внимательным и собранным, видит и осознает и фиксирует вообще все - но все фиксируемое ему относительно похуй. Какие антидепрессанты, пересаживаемся все на шоколад покоя!

Лето 68, 7 августа.

Виделась с вернувшейся из Минска Настей В., которой я весь вечер пыталась рассказать про Настю В., не понимаю, почему - видимо, всякому собеседнику ты на самом деле рассказываешь лишь про него самого, даже когда пытаешься рассказать о других людях. Оказалось, что в кафе около дома Патти Смит (а вы, небось, и забыли про это кафе! а вот мы не забыли! мы даже ходили в его бруклинскую локацию с Олей пить мутный араковый лимонад, и Оля робко интересовалась, прилагается ли и к бруклинской версии кафе бруклинская версия Патти Смит) теперь готовят голубцы - или их и раньше готовили, но только Настя В. распознала в "фаршированной капустке" голубчики - родные, домашние! просто слов нет, как прекрасно! Почему-то у нас вышла терапевтическая беседа (или для меня она показалась терапевтичной - когда начинаешь рассказывать про весь ужас, который происходит кругом в мире у всех, понимаешь, что про себя и свои переживания говорить уже как-то глупо и мелко) - зашла потом к Насте домой и взяла передачу от мамы - набор оршанских льняных полотенчиков. Оршанские льняные полотенчики! Вторая после шоколада покоя вещь, снижающая тревожность! Я замоталась с ног до головы в бесконечный рулон оршанских льняных полотенчиков, включила кондиционер и сидела так три часа в оцепенении, читая новости о том, как в Минске арестовали, кажется, почти всех редакторов и журналистов независимых СМИ, конфиксовав всю их технику, компьютеры, винчестеры и флэшки, устроив обыски у них дома и в редакциях из-за того, что кто-то якобы спиздил пароль от аккаунта, с которого можно было на 15 минут раньше обычного мира читать новости о достижениях сельского хозяйства от единственного государственного информагентства.

Некоторые мои знакомые, особенно уехавшие за границу и не имевшие, как я, значительного опыта работы в независимых белорусских СМИ, уверяют меня, что красть нехорошо, и если ребята и правда читали эту убогую инфоленту под чужим паролем, это, безусловно, преступление. Лично я практически уверена, что нарушала то, что придумано нашим государством под видом законов, бесчисленное множество раз (даже факт работы на не аккредитованное в стране радио - тоже, безусловно, преступление), поэтому я не уверена, что хочу домой вотпрямщас. Я помню, что с ощущением, что к тебе домой в любую минуту могут прийти и под каким-то предлогом забрать твой компьютер со всеми текстами и фотографиями (и никогда не вернуть, кстати - они ничего не возвращают, и это страшно), в принципе как-то можно жить (мы ведь жили), но я знаю, что и без него можно жить, оказывается. И уж лучше без него.

На закате дали недолгий сеанс желто-серого освещения, как в фильмах Веса Андерсона, такого пленочного, масляного, как фонарь - это из-за случайной грозы.

И еще, когда приходишь в обувной кофешоп Tom's за бесплатным кофе по карточке (каждый десятый кофе у них бесплатный), они сразу предлагают: латте? большой или маленький? ну конечно большой! с сиропом из розовых лепестков! и взбитыми сливками! ну то есть чего вы думаете, он же бесплатный! (и правильно же - когда ты ни за что не платишь, у тебя на самом деле нет никакого выбора вообще, ты просто должен брать все самое лучшее. платить же необходимо только за право долго-долго выбирать какую-то сомнительную поебень, и это справедливо).
dusya

Лето 31

Июль начался наивысшей точкой жары - когда я вышла с работы, я поняла, что организм не совсем понимает, как дышать: воздух снаружи тела был ровно той же теплоты, что и внутри. Казалось, что я дышу картофельным паром и у меня гайморит (спонтанное воспоминание, до этой секунды начисто вымаранное из всех возможных кэшей - мерзкая липкая юность, кривая носовая перегородка!). Вспомнила, что Питер Кристоферсон рассказывал про Таиланд, о том, как там размыты сенсуальные границы между тобой и миром из-за того, что температура тела совпадет с тем, что вокруг. И параллельно вспомнила душераздирающую историю про то, как дышала картофельным паром из кастрюльки на первом курсе, и А. притворился, что у него тоже гайморит, чтобы залезть ко мне в кастрюльку. Картошку, конечно, мы потом ели всей нашей компанией.

Нашла холодную станцию метро - это Бауэри. Она ледяная, как гробница. Кто был в Нью-Йорке летом, тот знает, что в жару некоторые станции метро превращаются в ад с чертями и финскую сауну: из-за того, что поезда беспрестанно перерабатывают человеческий пот и слезы в ледяные ручьи кондиционера, чадящий жар адских сковородок выбрасывается прямиком на платформу, поэтому станции-хабы, где ходит больше одного поезда, превращаются в кошмар (в жару плюс 30 там обычно в районе плюс 40). В прошлом году какие-то ребята даже устроили на станции Бродвей-Лафайетт настоящую сауну - выдавали всем полотенчики, хлестали веником, спа-салончик опять же маленький развели. Многие прониклись, скинули офисные костюмы, взяли белые халаты, это же Нью-Йорк. Сейчас я на Бродвей-Лафайетт ни ногой, после работы бреду в тайское кафе "Сестра дядюшки Буна" (и это не тетушка Бун, внимание!), покупаю пад тай с креветками и салат папайя (все эти жаркие дни я поглощаю пищу маленьких огнеедов, хотя в обычной жизни не выношу острую еду!) и спускаюсь в хладные покои Бауэри. Пускай это станция Припять (я знаю, о чем говорю), а также там всюду нассано - в такую погоду это просто хладный храм души, ледяными молотами стучащий в мое сердце. А то, что нассано - это ерунда. В конце концов, человек, который провел 7 часов среди самых изысканных парфюмерных сочетаний юга Франции, по идее даже должен стремиться к контрасту. Пад тай, опять же.

Доехала домой, там фигачит кондиционер, я сажусь прямо под него и начинаю безголово давиться едой. Потом встречаюсь с Ниной в Бушвике - Нина продолжает вести активную культурную жизнь: она уже посетила Центральный Парк и концерт Ocean Colour Scene, а сейчас идет в приличный Бушвик на концерт группы Algiers. Я живу на границе Бушвика и Бедстая, приличного там мало, Нина давала понять, что райончик этот немного стремный, хотя сегодня он был образцовый: у нас подудонилось буквально пару калушат и их даже не разбирали с мигалками и полицией - они тихо завалились куда-то за бар "Бизарр" и там рассматривали одуваны, пробивающиеся через графитовые надломы в тротуарах.

Обнаружила, что немного расстраиваюсь, обнаружив, что кто-нибудь из моих близких друзей не читает эти записи, хотя прекрасно знает об их существовании (нет, это не обязанность читать - скорей, я почему-то ловлю себя на досаде, когда у меня спрашивают, как прошло что-нибудь, о чем я уже написала!). Но тут вот что важно, и вот в чем я должна быть самурай, хрустальный воин и елочный шар на самом крепком в мире волоске - если даже при полном отсутствии времени я всегда нахожу время, чтобы написать текст, это совершенно не значит, что другие люди при полном отсутствии времени найдут время его прочитать. Скорей всего, не найдут. И это нормально. Временем можно управлять только так: физически расширяя его через преодоление своих человеческих возможностей.

Ночью голова болела так невыносимо, что казалось, как будто инопланетяне берут пробы моего мозга без наркоза (плата за преодоление человеческих возможностей? цена управления временем? тот джин-тоник, который я необдуманно взяла в баре "Скайлайн"?). Ну, подумала я сквозь эту разновидность бессонницы, возможно, они вложат что-то на место сбора проб, пусть хотя бы пленочку какую-то - mr. alien brain vs skinwalkers (только что подумала: надеюсь, этим летом мне не придется писать некролог Дженесису Пи-Орриджу!).
dusya

Лето 19. Кондиционер, Бугаз, Бразилия

Я решила поехать поработать у Лены, потому что у нее есть кондиционер, пространство и коцик, а у меня за окном латиноамериканские рабочие возводят египетскую пирамиду, дворец, стену и церковь одновременно. И с этим всем я сама немного и коцик и пространство, то есть, неопределимое что-то сама в себе, работать в таком состоянии невозможно. Я подумала: приеду к Лене рано утром, и буду весь день работать в приятной обстановке! Правда, ехала я около трех часов, потому что снова случилась очень типично нью-йорская штука (посмотрите! она стала писать про типичный нью-йорк!), вот она:

1. Поезд J решил не ехать на Канал-Стрит, а приехал прямо на Бауэри и остановился. Я пошла на Канал-Стрит пешком. Но это фигня, всего-то одна остановка.
2. Поезд Q, на который я села на Канал-Стрит, чтобы приехать к Лене, вдруг ни с того ни с сего поехал по маршруту R, и я это поняла уже тогда, когда поезд заехал в Бэй Ридж, это совсем другая часть Бруклина, даже не южная, я бы сказала, западная, потому что какие же охуенные закаты в Бэй Ридж! (я именно там и жила в 2014-м году летом!).
3. Поезд B, на который я с какого-то хера пересела в Бэй Ридже (почему? может быть, от ужаса), хотя не должна была, потому что поезда В никогда не ходили в Бэй Ридж и быть там не могли, доехал до какой-то загадочной станции, на которой обычно останавливается только поезд D, и машинист сказал, что поезд далей не ідзе каліласка пакіньце вагоны. А я всего-то надеялась доехать на призрачном поезде В до Кони-Айленда, а оттуда поехать в обратном направлении и как бы сделать круг и все-таки попасть к Лене. Машинист поезда В тоже был в какой-то тоске. "Я не понимаю, что я тут делаю, почему поезд едет этим маршрутом, где я, что вообще происходит в этом городе и как нам дальше жить" - сказал он, когда его спросили, почему все поезда Бруклина пошли не туда, как вся наша жизнь в целом.
4. Поезд D - впрочем, с ним было все хорошо, он отвез меня на Кони-Айленд (это конечная для всех этих поездов), где я села на поезд Q в обратном направлении, и он меня таки довез до Лены, по дороге пропустив все промежуточные станции. Мне-то это было на руку, но остальное население поезда впало в истерику. Они не подозревали, что чудом не уехали в Бэй Ридж (теоретически, это запросто могло случиться).

Добравшись до Лены, я на нервах купила огромный пакет с грузинской едой и ведро черешен и целый день писала сценарии, периодически отвлекаясь на анисовые воды тархуна, молочную нежнейшую халву, тягучий жилистый лаваш и, чуть позже, янтарной ясности уху, которую Лена методично варила все время, пока я писала сценарии.

Сценарии у меня не приняли.

Зато я отлично поработала! Дул кондиционер, ко мне приходил по спинке дивана коцик, уха была такая вкусная, что я съела две порции.

Ближе к ночи мы пошли на Кони-Айленд (как все понимают, я была в отличном настроении), где Лена очень быстро помчалась куда-то вдаль по стремительно отходящему океану (я даже испугалась, что будет цунами, такой скоростной был отлив).
- Чуть помедленнее, Кони, чуть помедленнее! - закричала я. Потом добавила, - Класс, шутка в стиле Будовского.

(Вы ведь помните, что Будовский делает мультфильм про кукушек в качестве музыкального видео для моей любимой лондонской группы The Real Tuesday Weld? Вот тут его можно поддержать:
There is a protest today at 5 at Bryant Park http://takeactionnyc.com/nyc-protest-event-calendar/#event%7Cworld-refugee-day-action-city-of-refuge-coalition%7C5298 Фак, это не та ссылка. Вы все равно не пойдете на протест (но во всяком случае, теперь понятно, что происходит на фоне всего этого!) Вот правильная ссылка с кукушечками: https://www.indiegogo.com/projects/bathwell-in-clerkentime-animation#/ Но чего уж, все теперь знают, какой пиздец творится в Америке и что мы ходим на протесты!)

На Кони-Айленде, как я и боялась, был тот самый день массового вылета чорных стрекоз. Лена радостно рассказывала, как она обожает чорных стрекоз, они напоминают ей золотые времена юности, когда такие вот стрекозы буквально садились ей на ладони и расцветали огненными брызгами, я в основном дергалась и шарахалась. В моей юности такие стрекозы ели людей, глотали их целиком, да-да! Потом мы выпили пива и пинаколады на бордвоке. Да, именно таким я представляю нью-йоркское лето! Пинаколада на бордвоке! Огромные стрекозы на пляже с ледяной водой! Смертельная усталость и желание лечь ничком в морской песок!

С некоторой печалью обсудили проблему того, что нью-йоркский океан летом не светится, то ли дело Бугаз! На самом деле не так уж много людей в мире, с которыми можно обсудить эту проблему, это честно. Немножко повспоминали Бугаз (пусть мы там и были в разное время и в разных возрастах), я начала что-то рассказывать про наши прекрасные мистические ночные купания среди всей этой психоделической переливчатости и неоновых огней (это те самые, где 18-летняя Вера, которую мы только-только приняли в свой оккультный кружок, почему-то боялась раздеваться догола в кромешной чорной ночи, и Рымкевич, похлопывая ее по плечу, утешительно сказал: ну-ну, Веронька, брось, ты что, я 10 лет в отрасли), но потом мне подступил какой-то комок к горлу: видимо, все-таки мы и правда после смерти попадем на Бугаз или на дачу Хилей. Ну или просто очень скучаю.

Нет, это не должно заканчиваться на грустной ноте. Вот лучше посмотрите один из прошлых мультфильмов Будовского для The Real Tuesday Weld: море, крабы, Бразилия.

dusya

минск, я тебе только кажусь

Иногда мне кажется, что можно перевести это пространство в формат галлюцинаций о Минске, навязчивого прощального минского мерцания, которое мне попадается в самые подходящие, честно скажем, моменты - скажем, как только мне пришло в голову записать очередное (я пыталась описать его в Фейсбук, но он как бы выжимает, выталкивает из себя такие тексты еще в процессе их написания, они начинают прирастать, как плесенью, какой-то мутной мишурой пошлятины, как будто я в белом пальто выхожу к воображаемому читателю и раскланиваюсь), я поняла, что и предыдущий мой пост был именно об этом. Ни о чем не хочется писать для отсутствующей аудитории, кроме как о самом важном и необязательном - такими вещами не хвастаются в социальных медиа. Все, что со мной происходит, не попадает под категорию вещей, которыми хвастаются в социальных медиа.

Кто-то приезжает, кто-то уезжает, я сижу на полу аэропорта имени Кеннеди, верчу между пальцев fidget spinner (он проходит там легко, как жизнь, вот прямо всей жизнью моей сквозь пальцы утекает), слушаю песню Intervention и в который раз задаю себе вопрос: как же я тут оказалась? Задаю его вслух, еще и еще. Что я тут делаю? Как я тут оказалась? Every sparkle of friendship and love will die without a home или не то, не так. Какой из моих визитов в аэропорт имени Кеннеди самый судьбоопределяющий? Первый? Второй? Десятый? От какого из них важно отталкиваться для выстраивания этого нарратива самым убедительным образом? Было ли их больше девяти? Могу ли я их сосчитать? Хватает ли мне пальцев, чтобы за этот подсчет уцепиться? Почему я чувствую себя багажом, но никуда никогда не лечу, а если лечу, то как костюм стюардессы или завтрак пилота - но не как самодостаточная коллекция необходимых вещей в красивой упаковке? Как давно я рыдала в аэропорту и какого города, континента и океана был этот аэропорт? Вот я в 2015-м, 7 декабря, сижу в одном из аэропортов и рыдаю под Intervention, понимая, что все, теперь все. Вот я в 2017-м, допустим, не важно какого мая, сижу в аэропорту и не важно что, не важно кто, и все та же музыка, и определенно еще не все, но. Почему в аэропортах нет кабинок для слез?

И нет, это тоже не то. Вот я выхожу из терминала AirTrain и иду вдоль него, опустив голову и рассматривая несуществующие трещины в земле. Майская нью-йоркская погода похожа на минскую - пасмурная хмара над городом висит, тягучее плюс двадцать, воздух немного стальной на ощупь; и вот боковое мое зрение подставляет мне ландшафт - это вокзал, новый минский центральный автовокзал, я иду вдоль него, обходя его со стороны улицы, кажется, Кирова (я забыла названия улиц), видимо, я ходила в туалет (он там как раз сбоку) - и я вдруг действительно там оказываюсь. Это не совсем галлюцинация, скорей, я сама превращаюсь в минскую галлюцинацию - боюсь, меня даже рассмотрела там какая-нибудь сумасшедшая старушка - вот я иду вдоль этой серой стены по бетонной плитке, сбоку от меня впереди - минские башни-близнецы на улице, кажется, Кирова (да, Кирова пересекается с Кирова, я все забыла), железнодорожные кассы для офицеров и иностранцев, обувной магазин с большими красными буквами на вывеске, железнодорожное кафе, в котором я никогда не была, угловая аптека с огромным зелено-белым крестом над входом, мраморно-кровавый вход в метро с бело-зеленой же крышей, стоянка и скрежещущие трамваи; стена заканчивается, и я выхожу к терминалу автобусов - впереди желто-лимонные дымные Ecolines и бледные, молочные, как новорожденные змеи, МАЗы - все это отчетливое, как приступ мигрени или эпилептический приступ, и как только я натыкаюсь на зеленый фонарь входа в метро, морок (которым я же и была) рассеивается, я исчезаю. Потому что нью-йоркский зеленый совсем не такой, как минский зеленый. Тут зеленый - это цвет бутылочного стекла, а наш зеленый - кремовый, как брюшко саранчи; вероятно, меня именно что зеленый и сбил. Сбил, как самолет. Все долетят, а я пойду в павильон станции "Сутфин бульвар", похожей на гроб, и поеду домой, что бы это ни значило. И гроб не гроб, и дом не совсем дом.

Все такое же, но все изменилось - приблизительно подходит пример с хором. Моя память теперь что-то вроде такого хора - идеально воссоздает, просто не совпадает, ничто ни с чем не совпадает.



Ах, да. Еще я написала очень хорошее интервью (серьезно) для colta.ru о проблеме свидетельствования на отмененном Страшном Суде, поговорив для этого с несколькими потрясающими людьми, которыми я восхищаюсь - почитайте при случае, текст важный, хоть и огромный, как Страшный Суд как таковой.

http://www.colta.ru/articles/literature/14718

"ни у кого нет права быть свидетелем. тот, кто дошел до конца, полноценным свидетелем быть не может. а тот, кто дошел до конца, уже ничего не скажет".
dusya

Зима, 26

Впустила сегодня в метро Зло.

Зло стояло около входа в метро на станции Гринпойнт Авеню и рыдало. Это была тучная, трясущаяся женщина неопределенного всего.
- Пожалуста! Умоляю! Не оставляйте меня тут! Пожалуйста! Умоляю! Я умоляю вас! - кричала она. Я услышала крики, еще спускаясь по лестнице, и инстинктивно замерла, потому что мозг сказал мне: эй, тут, вероятно, кого-то режут или уже зарезали, и давай-ка мчи наверх, все равно ты никого не спасешь, кроме себя.

Зрение же сказало мне, что там стоит одна-единственная, никем не зарезанная женщина в белом пуховике и рыдает, цепляясь руками за решетку метро. Я очень-очень быстро, как ножичком острым, провела карточкой в турникете и прошла на платформу.

- Стойте, пожалуйста! - зарыдала женщина, - Пожалуйста, остановитесь, я умоляю вас!

Кричала она ужасно надсадно и страшно, как будто оплакивает мертвеца. Я зачем-то остановилась, потому что подумала, что у нее кто-то упал на рельсы, например, но до нее это дошло только сейчас, когда платформы уже омыли зимними дождями и шустрые крысята растащили кровяные шарики по норкам.

- Пожалуйста! Я прошу вас! Не уходите, стойте, стойте, пожалуйста! Мне нужно попасть внутрь, в метро, умоляю вас, откройте мне аварийную дверь! Пожалуйста, пожалейте! Сжальтесь надо мной! - она выкрикивала каждую фразу как-то очень жутко и надсадно, на одной ноте, это было невыносимо.

- Ээээ, послушайте, я не уверена, что это легально, открывать аварийную дверь людям, чтобы они прошли бесплатно. Никто так не делает тут, - сказала я и поймала себя на том, что это уж точно речь типичного нью-йоркера.

- Умоляю! - женщина сползла по решетке на пол и зарыдала какими-то кошмарными, разрушительными каскадами. - Я на четвертом месяце беременности, мне плохо, пожалуйста! Умоляю вас! Я всех умоляю, и меня никто не пропускает, что мне делать, пожалуйста, помогите, умоляю вас! Не уходите! Нет! Нет! Нееееееет! Нееееееет! Неееееет!

Она так страшно рыдала это свое "нееееет" мне в спину, что я, проклиная себя, подошла к двери и слегка толкнула ее ногой, осматриваясь вокруг в поисках камер. Только бы она заткнулась.

- Спасибо вам, спасибо! - зарыдала женщина.
Я, спотыкаясь, побежала вперед по платформе. Меня встретила толпа людей с холодными взглядами.
- Ты открыла дверь? - спросила толпа людей.
- Она так страшно рыдала, - ответила я. - Я не могла это слышать, у меня инстинкт.
- У меня тоже инстинкт, - сказал какой-то парень. - Поэтому я отошел дальше, чтобы не слышать этого, вот и все.

Приехал поезд, все в него загрузились, поезд поехал.
Вдруг на весь вагон раздались знакомые уже душераздирающие рыдания.

- Люди добрые! - завыла женщина в белом пуховике. - Пожалуйста! Умоляю вас! Помогите мне! Я беременна на четвертом месяце! Я в чудовищной ситуации! Мне негде жить! Мне нечего есть! Помогите! Сжальтесь! Вот я стою перед вами на коленях!

Она бухнулась на колени и начала рыдать, как в индийском кино, хватаясь за поручень. Смотреть на это было невыносимо, поэтому весь вагон посмотрел на меня: это я впустила в поезд Зло. В том, что это Зло, ни у кого не было сомнений.

- Дайте кто что может! Умоляю! Одежда! Еда! Хоть что-нибудь! Пожалуйста! - женщина захлебывалась от рыданий.
- Иди в шелтер, слушай, если тебе негде жить, и ты беременна! - закричали две афроамериканские тетки. - Ты чо, не знаешь, где шелтер найти?
- Я ходила в шелтер! - рыдало Зло.
- И что? - спросили тетки.
- И мне сказали, что предоставят соцпомощь с первого числа следующего года! А мне нечего есть уже сейчас! - захлебывалось Зло.
- Брови сделать у тебя нашлись деньги, - заржала одна из теток. - Брови-то ничего так сделала, смотри-ка.
- Тебя ебет вообще, какие у меня брови? - закричало Зло. - Почему тебя ебет, что я делаю с бровями! Хотя чего я стыжусь! Да! Да! Люди добрые! Я делаю брови! Да! (тут она снова начала выкрикивать это тем же жалобным, надрывным, воющим тоном, что и "помогите-спасите"). Я делаю брови! Мне нечего есть! Я беременна! Помогите! Почему тебя это ебет?
- Меня это ебет, потому что я работаю и плачу налоги! - заорала тетка. - Чтобы такие, как ты, шли в шелтер и получали социальную помощь! Чтобы такие как ты, получали пособие! Пособие! Я плачу налоги, чтобы ты получала пособие и не шаталась по метро и не портила своими воплями мне настроение, потому что ты потратила деньги с пособия на эти чертовы брови!

Тут поезд остановился и Зло шустро перебежало в следующий вагон.

Я тоже выбежала и перебежала в следующий вагон: мне было проще послушать выступление Зла во второй раз, чем увидеть, как смотрят на меня эти люди. Следующий вагон не знал, что Зло впустило в метро именно я, а повторное прослушивание Зла, как мне показалось, несколько кармически меня извинит. Страшная штука этот инстинкт сострадания, черт подери. 
dusya

-

Комично, что в некоторых сложных жизненных ситуациях, вероятно, из чувства богооставленности или чего-то еще подобного, мы отчаянно ищем во всем хоть какие-то знаки того, что нас не оставили, за нами все еще наблюдают, все происходящее с нами продолжает фиксироваться и складываться в тончайший, разумный и верный узор возможного будущего - и когда мы наконец-то получаем долгожданный знак, выезжающий на нас во всем своем семантическом великолепии, его громоздкая и нелепая однозначность мгновенно превращает нас в человека-зелен-виноград: я ничего не просил, это не ко мне, это не мой (именно это я произнесла вслух, когда под мою машину на трассе на днях бросился - к счастью, промазав - странный шагающий человек-цапля в фетровой шляпе, делающий подчеркнуто медленные, царственные балетные шаги, игриво вздымая колени и, размахивая шляпой, приветственно шагая навстречу моей машине - "это не мой" - произнесла я, как заклинание, нажимая на тормоз и вцепляясь в руль, лимбикой осознавая, что инстинкт самосохранения у меня все же есть, иначе бы вильнула рулем, улетела в дерево). Никаких знаков, я просто иду мимо. Ну и вот, приблизительно подобным образом на днях в микрорайоне Грушевка я повстречала автобус "МИНСК-КАРМА", почему-то остановившийся прямо возле меня.  Автобус, который я видела всего три раза в жизни, и это был третий раз. 
dusya

подсматривание чужих будущих воспоминаний как отдельный жанр

На Казюкас удалось съездить только на один день. Показалось, что это очень нетипичная версия Казюкаса - это был обычный весенний денек 8 марта, залитый солнцем и увитый цветами; традиционной неожиданной метели с мокрым снегом почему-то не было, хотя в одно-единственное мгновение, когда мы проходили мимо Кафедрального собора, небо вдруг сделалось картонным и с него высыпалось две-три горсти жестких льдинок - видимо, скромная дань памяти классике. В этот раз табуреток было меньше, зато больше латышских сыров и украинских флагов над палатками - конечно, один обязательный табуретка-мэн прошел мимо нас с надетым на голову трофеем (мы тут же начали вспоминать: в каком году мы тут ходили с табуреткой? а когда с огромной лейкой и зеркалом? а когда со скворечником?), но не более того. Посмотрев на днях "Нимфоманку", очень хотела найти казюку своего сердца, казюку своей души - ею оказалась неотесанная древесная ветка, увенчанная пышным сиренево-желтым шаром из сухоцвета. Зачем-то я пыталась останавливать ею автомобили.

На пути назад, когда в поезд ворвалась шумная алкогольная компания боевых, командирски-зычных советского разлива теток, из которых сыпались, будто новогодние подарки, ломти мяса, кольца колбас, вязанки баранок и прокуренных прибауток, я наконец-то научилась говорить "нет". Обсуждая ситуацию в Крыму и на Украине в целом (майданы-шмайданы), Казюкас и Вильнюс (казюкас-мазюкас), тетки пронеслись всем своим бодрым праздником через вагон, остановились около меня и прочитали: "Места семнадцать, восемнадцать, девятнадцать! Галя, Лена, сюда!", и тут я очень твердо, отчетливо сказала: "Нет". Как нет, переспросили они скрипучими, пронзительными весенними голосами, вы что это нас тут гоните, и тогда я повторила: "Нет". Потом уже размякла, что-то пробормотала про распределение мест в общих вагонах, не совпадающее с плацкартным, и карнавал укатил за две перегородки ближе к туалетам, но карнавалил все четыре часа пути.

Я сидела с немного тяжелой головой и читала книгу про американские годы Набокова, автор которой умилительно и робко восхищается набоковским умением нагромождать свои тексты тихой, но твердой поступью знаков, совпадений и мистических слияний грядущего с замечаемым, неумолимого с едва осязаемым, туманно проступающим сквозь завесу и рябо реальности; я очень расчувствовалась, как бы наконец-то проговорив это мысленно; Набоков в это смысле именно что Юнг, а не яростно ненавидимый им Фрейд, и читая толкования американским автором всех этих знаков и символов (анализируя "Лолиту", он со всей этой своей уважительной тщательностью попробовал подойти к ней с набоковских позиций, в первую очередь,  преподавательских, литературоведческих), ровно на фразе "он заканчивает свою книгу, питая надежду, что Лолита еще поживет и в двадцать первом веке, однако всего через пять недель после его кончины она, семнадцатилетняя, умирает при родах", я услышала в карнавальном гуле праздничных теток, уже пересказывающих друг другу и всему вагону свои семейные биографии, натужное: "...и он сказал моей бабке - ты еще поживешь и в двадцать первом веке, и бабка, конечно, ответила - что за херня, какое там, я не доживу, но сказал правильно, бабка умерла в 98 лет, пожила в двадцать первом веке, получается". Я зажмурилась, будто наглоталась бабочек. Такие моменты нужно выносить из поезда, как колыбель со спящим младенцем, кружевами вперед. Тихое волшебство набоковских текстов работает даже в эти убогие, невыносимые и шумные дорожные мгновения, когда поезд, облако, случайный разговор и случайный текст складываются в уникальный и единственно возможный узор, и бедная 17-летняя девочка все же каким-то невероятным образом прорывается в 21-й век из своего литературного небытия, из этого поезда, из этого водочного шума за стеной и за рекой, казюка сердца моего, огонь моей души.
dusya

the dreamer is still asleep

Что-то совсем забытое: провожать человека на поезд только для того, чтобы увидеть его вообще (раньше это было, кстати, традицией - но все сложнее найти с этой традицией хоть какую-то связь), создать некое защитное пространство вокруг, довести до врат, помахать рукой - поезд, несомненно, намного более портал и провал, чем самолет, о чем свидетельствуют эти регулярные, настойчивые сновидческие опоздания и метания в стальной паутине путей. Но объяснить подобные вещи можно только через некую циничную аппеляцию к собственной странности, вязкую попытку сформулировать исчерпавшую себя традицию постфактум или через сложную метафору несовпадения: так, уже потом, когда я еду в метро и читаю в телефоне статью про восприятие аутичным сознанием внешних раздражителей, замечая нависшую надо мной вихрастую голову первокурсника, по-телячьи нескладного, крупного и где-то уже основательно накатившего, вначале несколько раз говорю "не заглядывайте в мой экран, это раздражает", "не надо заглядывать, это злит", "ну перестаньте, а", а потом, когда первокурсник вдруг начинает кричать на весь вагон "ну почему? ну может вы мне как-то поможете? ну вдруг вот я загляну и все в моей жизни изменится? вдруг вы сможете как-то мне помочь?" - я вздыхаю, достаю из кармана упаковку цитрамона, отрываю две таблетки и говорю "вот, держите. вот завтра утром вы проснетесь, найдете это в кармане и поймете, что я вам реально помогла". Вагон ликует, я выхожу. Никаких больше прекрасных совпадений, никаких знаков на чужих экранах - ясность, живая помощь прямиком в будущее утро, царь-цитрамон.

Хорошая дзен-ассоциация, я считаю: ты заглядываешь туда, куда не положено, в поисках хоть какого-то Знака, но как только ты заявляешь об этом вслух, тебе в лучшем случае выдадут похмельную таблетку для снятия симптомов этой особой токсической штуки, которая вначале заставляет тебя слишком сильно вытягивать шею во время пути, а потом просто течет из головы прочь невыносимым звенящим чугуном. Сиди спокойно, никуда не смотри, молчи.

Помнить с каждым годом все сложнее, потому что необходимо помнить еще и о том, кому необходимо помнить, а такого рода память о себе, честно скажем, не самый лучший фонтан в этом городе.
dusya

Лето 83, 84. НИЧЕГО НЕ БЫЛО.

Последний день в Одессе был ничем таким не примечателен: я вдруг вспомнила, что у меня очень много работы и усиленно работала на пляже (отличный режим - поплавали, поработали, поплавали, бармен-два-мохито, поработали), пока не заметила, что мой макбук air стал совсем плох в плане аккумулятора - он внезапно очень сильно нагревается, а разряжается теперь за пару часов. Это никуда не годится. Ему почти три года, посоветуйте, что можно сделать, кроме того как купить новенький?
*
На концерте "Ляписов" в Одессе ко мне подошла очень веселая девушка и сказала: ой, а вы, кажется, та самая журналистка из Минска, которая в сентябре летит в Нью-Йорк и пишет в ЖЖ про каждый день лета?
Я так обрадовалась, что тут же притащила Сашу к этой девушке и начала кричать: Саша, Саша, вот посмотри, кто-то это все читает, тут вообще чудо, радость, мистика счастливой встречи! Но, с другой стороны, все ведь просто и понятно: "Ляписы", Одесса, где же еще встречать читателя и духовного соратника, если не в этой клоаке любви и белой мозаики, в райских отблесках которой Сергей Михалок так нервически опасался блядской пены и гоу-гоу танцовщиц.
*
Ждем автобуса до Киева: вяло прыгаем на домашнем батуте (Олег - это человек, который дарит на день рождения любимой женщине батут), пьем вино, едим сыр, делаем дурацкие фотографии. Я работаю и прошу Сашу-маленькую (Саша-большая ее так называет) мне помогать: аппетитный блинчик с начинкой из говяжьей ноги? приготовим вкусную лазанью с раковой ножкой? пикантный бурритос начинен ароматной фасолькой? Обычно, когда я работаю при Олеге, он всегда шутит: мол, Таня известный музыкальный критик, практически культовый человек, вот она ваяет очередной свой шедевр! Тут же я искрю печальной баклажановой икринкой, перекладываю из своей головы в умную Сашину сложный вертлявый блинчик, сомневаюсь в новейшей орфографии подлого жульена. Во всяком случае, я уверена, что Олег уже не будет шутить про мою культовость.
- Таня была раньше известный музыкальный критик, между прочим! - говорит Олег. - Были же времена! Была культовый человек, писала шедевры. Теперь вот редактирует блинчик. Да, тяжела судьба творца.
Благодаря Олегу, кстати, мы чуть два раза не уехали в Киев НЕ НА ТОМ автобусе. С другой стороны, НЕ ТЕ все равно шли в Киев. Одесская ошибка - перепутать что-то одинаковое.
*
Разница все равно была, конечно же. Киев на этот раз был город-хлябь, город-тревога, тот самый кровожадный дракон, который когда-то похитил у нас с Анной, мчащих из Крыма в новогоднюю полярную ночь, все наши вещи, все наши жизни и все наши надежды на робкую будущность - одним махом вытянул все, что нас волновало и составляло, из ячеек камеры хранения, отправил это в Черкассы и потом еще издевался, потому что, согласно простейшим правилам моей жизни, все случилось как и должно: посмертно наши украденные вещи вступили с нами в переписку, очень долго общались с нами из славного города Черкассы, а потом исчезли, когда все было выговорено, сказано, разрешено навсегда.
Обычно в такие вещи мало кто из моих новых друзей верит, а старые-то уже привыкли, нормально.
*
Например, когда мы ехали уже в том самом автобусе с Сашей, ночью на нас напали Шлепанцы Человека-Лунатика. Тогда было как раз полнолуние, и юношу на сиденье прямо за нами разморило приступом лунатизма (я с таким уже сталкивалась, поэтому не сильно испугалась) - он зачем-то снял с себя обувь и начал медленно-медленно просовывать ее, как будто плывущую ладью, вперед между сиденьями, прямо нам в лицо, мыча что-то вроде: "Вот, возьмите. Хотите?"

Проснувшись от этого мычания, мы с Сашей увидели, как из пространства между нашими креслами к нам медленно-медленно в свете луны плывут, будто серебристые облака, грязные огромные мужские шлепанцы землисто-серого цвета. Это все было так невозможно странно, что непонятно было вообще, как реагировать.
Но у меня была очень хорошая реакция, я крайне собой довольна.
Я решительно задвинула шлепанцы обратно, сказала громко вслух: "НИЧЕГО ЭТОГО НЕ БЫЛО", свалилась на кресло и уснула.

То есть, офигенно! Вот вы спите и просыпаетесь от какой-то лютой, чудовищно странной, дикой херни - например, от того, что мычащий человек, которого вы никогда не видели, торжественно вносит вам в лицо пару обуви и спрашивает: "Хотите?", а вы это отодвигаете рукой, говорите себе и окружающим: "НИЧЕГО НЕ БЫЛО" и спите дальше.
Рецепт на случай всех крайне непонятных и стремных ситуаций.
*
Киев был невыносимо странным не только потому, что мы не выспались в этом чортовом автобусе за 260 гривен. Он в принципе будто собрался мне мстить за мое к нему недоверчивое отношение. Я ввязывалась в дикие диалоги с таксистами на автовокзале.
- Сколько до вокзала?
- Сто гривен.
- Спасибо, не надо.
- Скину двадцатку!
- Отстаньте, не поедем мы с вами за такие деньги.
- А сколько это должно стоить?
- В два раза меньше, это пять километров всего!
- Десять!
- Чего это десять, пять пятьдесят!
- А вы откуда знаете?
- А мы в гугл-мэпс посчитали только что!
Аккуратно объясняла Саше: у меня с Киевом сложные отношения, я не собираюсь делать ему ни малейших поблажек. Вызвали такси по телефону, ехали мимо неких куполов и катастроф.
Повстречали в Киеве Алису, которая тоже приехала туда, как и мы, незнамо как, незнамо зачем, и вообще, поняла я, это наша первая встреча с Алисой в Киеве, хотя в каких городах мы с ней только не виделись! (кстати, во многих, но не будем про это). Мы много гуляли пешком, покупали винтажные хиппи-очки на Андреевском спуске, обсуждали методы борьбы с комом в горле (Алиса предположила вообще интересное, свой ком она традиционно принимает за книжную астму, это такую, о которой что-то читаешь в хорошей книге и потом примеряешь на себя), катались на фурункулезе и ели суши в баре с диванчиками. Киев оказался очень киндер-френдли (к малютке Милану в любом кафе тут же подбегали и приносили ему то адскую карусельку, то клетчатый пледик), но к нам он был отчасти беспощаден, потому что ближе к вечеру стал натурально декорацией к тому лютому фильму Киры Муратовой, где всем на все наплевать, "Мелодии для шарманки" то есть.

Ком в горле разросся до размера щенка лабрадора и веселыми неповоротливыми лапами раздирал шею и грудь. Мы забежали в вокзальный магазин, но там штабеля черных людей, похожих на иссохшие доски, начали падать туда-сюда на стены и прилавки, увлекая нас в свой мир загадочной сумеречной черноты. К Алисе и Милану подошла бабушка и начала вначале умиляться и рассказывать про всю свою жизнь, где ее никто не носил так весело в переносочке, а потом стала материться безостановочно, такой синдром ("и крепкая же бабулька, лет 80, все сама!" - оптимистично резюмировала Алиса). Саша смотрела на прилавки с вином пустыми красивыми глазами и все время молчала. Мимо меня начали проходить, шатаясь, люди-огарки, люди-пеликаны, человек-цапля и человек-тряпка, все рассыпались на части и оставляли около меня то руку, то ногу, то серебряный шпатель, то пустой лошадиный мешок с цокающим водяным копытом. Касса мигала лунными огнями, безостановочно выла сигнализация на выходе - спотыкаясь, тряпичные люди с бутылками водки, ползли в этой яростной иллюминации, будто саперы в финальный рейд. Охранники просто махали на это все рукой и, катая под щеками каменные бугры, пристально смотрели вдаль, на прилавок с тортами. Меня начало уже почти выворачивать этим моим комом (кажется, это все же нервное), я вылетела из магазина и даже не дала Саше ничего купить. Мы пошли в следующий магазин тогда, но там висел топор. "Куда ни пойдешь, всюду топор висит!" - сказала Алиса, и мне нечего было ей возразить. Чаще всего это был топор войны - в магазинах кто-то на кого-то орал, кто-то кричал в телефон кровь и кишечник, кто-то бил исступленной гнилой колбасой о раскрошенное стекло холодильника. Моя паника нарастала. Человек шел и упал. Фонарный столб стоял и согнулся. Дядя бежал-бежал, а потом лег в лужу и поджал ножки. Толпа цыган разворачивает карамельку и смотрит, что попадется. Банда карликов дежурит у вино-водочного. Кругом бежит толпа - налево толпа бежит, направо поезд летит, снизу звездочки, сверху южная школа безумия, Кира Муратова изучает строение атома при помощи своего космического оператора. Вот оно.
Я поняла, что теряю сознание, решила сбегать в туалет, но там поскользнулась на какой-то блевотине, почти упала, у меня слетела с ноги туфелька и я вступила ногой в чей-то жирный гнойный плевок. Вот, поняла я, крайняя точка (а ведь была не крайняя, кстати). Прыгая на одной ноге (со второй свисал плевок), я начала заглядывать в кабинки в поисках туалетной бумаги, но бумаги не было. В сумке моей тоже не было бумаги. Я допрыгала до водопровода, но мне сказали, что мыть ноги в водопроводе нельзя, и тут я поняла, что надо заплакать, но не заплакала почему-то, и ком разросся до размера уже взрослой собаки и начал скакать вокруг и лизать меня в шею, которая тут же распухла. Короче, я все же помыла ногу и туфельку в раковине, и вышла из туалета бледная и торжественная, и сказала:
- Все. У меня в рюкзаке в КАМЕРЕ ХРАНЕНИЯ лежит новопассит. Если я не выпью его сейчас, мне трындец. Не знаю, зачем я его купила перед поездкой, но, вероятно, для этого вот случая.
Саша пошла тогда за алкоголем в тот страшный магазин, одна. То есть, Саша куда-то пошла ОДНА. Моя паника доросла до неких безумных пределов. Спокойна была только Алиса.
- Тебе надо просто смотреть на это со стороны, а не попуститься, - сказала она. - Изучай панику, стой отдельно. С Сашей ничего не случится, она очень уравновешенная и самостоятельная (кстати, на всех моих друзей Саша производит впечатление чрезвычайно стойкого духом, мудрого, уравновешенного и самостоятельного человека, вероятнее всего, оно так и есть в некотором смысле). Сейчас ты выпьешь новопассит и все будет хорошо.
С Алисой мне никогда не страшно, это правда. Я взяла у человека-носильщика свой рюкзак, запустила в него руку и в этот момент чертов новопассит взорвался.
То есть, наверное, он взорвался в наивысшей точке моей паники, минуту или больше назад - когда я опустила руку в рюкзак, все там было в новопассите, липком и черном, как деготь, и все мои вещи и летние платья, даже платье уборщицы с морвокзала, были в новопассите, и зарядка для макбука, и электронная книжка, и таблетки, и мамины сигареты, все было в новопассите и излучало спокойствие.
Я вынула из рюкзака руку и начала ее лизать, потому что она вся была в черном сиропе, а салфеток у меня не было.
- Таня, ну нельзя так употреблять новопассит, это не очень гигиенично! - сказала Алиса, достала из сумки коробку с новопасситом и поставила ее на пол.
Оказывается, новопассит реально был свежевзорванным, потому что из-под него тут же, пульсируя, натекла огромная, будто кровавая, тяжелая лужа и продолжила течь, и начала почти затапливать коридоры вокруг камеры хранения, образуя ручьи и устьица. В этом была мощная терапевтическая сила послания в прошлое - лужа кровавого тихого покоя посреди самого тревожного коридора вокзального ада. Лужа разрасталась.
- Спасибо, Алиса. - сказала я. - Вот было бы ужасно, если бы эта лужа растекалась в моем рюкзаке. А так, получается, он только начал.
Я достала из рюкзака золотое платье системы "Вильнюс, джакузи, золото", оно оказалось неиспользованным в Одессе и только зря лежало. Сделав из него что-то вроде прокладки между двумя отделениями рюкзака, я герметизировала пострадавший от новопассита участок, поместив в платье все, пропитанное липким покоем. Платье синтетическое, покой ему только снится, наружу не идет. Руки я тоже вытерла о золотое платье. Вот и пригодилось.
Пока мы шли в зал ожидания, я причитала:
- Вот пойми - у меня приступ паники, я кричу про новопассит, и он в этот момент взрывается у меня в рюкзаке! Причем это точно не давление, не удар, ничего такого - рядом с ним варенье и мед, они не протекли, не взорвались. И так у меня происходит все время, но когда я про это пишу или рассказываю кому-то, мне никто не верит! Но ты же видела? Видела это все?
- Таня, ну успокойся, - обиделась Алиса. - Я ведь тебя столько лет знаю. У тебя все время так, это нормально. Еще с того дня, когда тебе Боженька послал капли в нос.
*
За двадцать минут до поезда на Минск я начала волноваться за Сашу, но неохотно - меня только-только начало отпускать (возможно, я надышалась паров, идущих щедро из Рюкзака Спокойствия). Оказалось, что Саша уже все купила и сама пришла к поезду, не то, что я, нервическая рохля. Мы попрощались с Алисой на ступеньках - она оставалась в аду странного Киева вместе с малюткой Миланом, а я ехала домой, в непонятный Минск, что поделать, такие нам достаются встречи - в состоянии недосыпа, безумия и вязкой переменчивой погоды; это нормально, Алиса по пути из Крыма, мы по дороге из Одессы, от моря до моря полон чемодан хлеба, очки нашего возраста стекленеют в рюкзаках, чехол "Харьков" на память о лестничном пролете, самый длинный в мире кот, купе наполняется запахами новопассита, теперь это самое спокойное купе в мире, и нервничаю я только один раз - когда украинский пограничник берет мой паспорт и пытается поставить печать на страничку с неиспользованной американской визой, которую его коллега уже проштамповал по дороге туда.
- Послушайте, давайте не будем ставить сюда печать, а? - сказала я. - Это место для штампа к американской визе, ну. Там полупустой паспорт! Ну что вы все лезете на эту страницу с визой? Ваш коллега тут отличился, поставил свой штамп дурацкий, и вы тоже хотите, как он? Может, не будем?
Пограничник возвращает мне паспорт:
- Покажите, куда я должен поставить штамп.
Я показываю. Он штампует. Что ж, достаточно взорваться бутылке новопассита, как реальность снова начинает подчиняться ее наблюдателю. Омм.

И потом я уже вспомнила. Это же 23 августа, день рождения Кита Муна! В этот день в память о Ките Муне около меня всегда что-нибудь взрывается. Так было вообще всегда, я так придумала еще лет в 14, и оно так и было. Один раз - в Борисове - даже взорвался поезд с нефтью, была экологическая катастрофа и наш район хотели эвакуировать (23 августа 1997). Просто не надо было про это забывать, наверное.
dusya

Лето 75, 76, 77 (тезисно! не успеваю! пишу в автобусе!)

Среда
Ком в горле разрастается. К чему он - непонятно. Чувствую себя неудачником, все валится из рук.
С утра выясняю, что умирать в квартирах друзей нравственно и духовно также неприлично - квартира все равно потом выглядит так, как будто в ней кто-то умер (или что-то важное в ком-то там умерло), и это уже не исправить.
Вечером катались на велосипедах, мне в глаз попала муха, я кричала: «Что в глазу? Что в глазу?», в ответ кричали: «Сосуды! Эти чертовы красные сосуды!» Чувствую свое зрение дорогой хрустальной лавкой, а не кладбищем приусадебной мухи, а ведь бывало по-разному.
Стало немного легче, но все равно шапочка горлом.

Четверг
Чувствую себя неудачником - заходя в аптеку после промывания горла скальпелем, тьфу, шпателем - в общем, этим шприцем с длинным носиком, вводимым в миндалины, отбила себе дверью палец. Вместо альмагеля и рени (мне посоветовали гастритных таблетов) купила новопассит и глицин, чтобы как-то успокоиться.

Вечером посетила благотворительный бал-аукцион в ботаническом саду. На деньги, собранные таким образом, планировали спасать исчезающую орхидею венерин башмачок. Всем посетителям на входе раздавали по роскошной розе.
«Я поняла, зачем всем давали по цветку, - сказала моя коллега, узрев фуршет, раскинушийся прямо в сени дерев, - Это чтобы люди не хватали все со стола двумя руками».
На фуршет пробрались в том числе какие-то подкопченые люди в трениках и тапочках, предположим, работники сада. С радостью пили шампанское, как дети, хватали из вазочки конфеты. Настоящий праздник.
Аукцион оказался гомофобским в каком-то смысле - взрослые серьезные мужчины яростно сражались за право приобрести можжевельничек или рододендрон, но два лота оказались вообще невостребованными, пихта и сосна, и в описании каждой из них многократно фигурировало слово «голубой». Нехорошо думать, что деревца пали жертвой неосознанной гомофобии аукционно настроенных маскулинных экземпляров, но, может, и не пали - останутся в саду, не украсят ничей офис, будут радовать мой глаз через год-два, если останется глаз с этими всеми мухами и муками.
Венерин башмачок я спутала с венериной мухоловкой - впрочем, оказалось, что муху кушает и та, и другая. Просто башмачок мучит муху интеллигентно и не выглядит как газенваген (хотя мне кажется, что именно он-то и выглядит), а так та же суть, что и мухоловка - сладкие реснички, уютный сон, медвяная смерть, высосанная синь.

Пятница
Весь день собирала вещи, чтобы поехать в Одессу, и забыла полотенчик. Ну как же так.
В автобусе «Минск-Одесса» весело и немного анархия - стюардесса отказывается делать бутерброды и - внимание! - не крутит беспрестанно фильмы Гайдая (если что, благодаря компании Ecolines я наконец-то ознакомилась со всей фильмографией Гайдая, всего-то пару раз съездив в Варшаву: надо же, потом говорила я, теперь я наконец-то могу идентифицировать источники всех цитат, которыми со мной непринужденно болтали мои детские друзья по двору, а также Антон Эс!). Вместо этого всего включили по телевизору некую юморину - человек с папкой в руке шутил о том, какой смешной украинский язык. «По-русски, например, в ухо пишется раздельно, а на украинском - вухо! - вместе!» Ха-ха-ха-ха. Сейчас будет насчет белорусского тоже шутить, обрадовалась я, но юморину выключили и начался юбилейный концерт незнамо кого. Точнее, вначале я решила, что это «Песня-95», потому что на экране под цифрами 95 пели Басков и Монсеррат Кабалье. От пения Монсеррат мне заложило уши и разболелось горло - у меня, как и у многих людей с хорошим слухом, голосовые связки всегда немножко вибрируют при прослушивании музыки (это нормальное явление, кстати), и если петь этим ультра-высоким сопрано, связки начинают перенапрягаться, даже если ты почти не слушаешь. Чтобы стало легче, я начала подпевать Монсеррат, но Саша задергала меня за рукав, мол, нам тут с этими всеми людьми еще ехать.

В какой-то момент я напряглась и сказала, что «в 95-м Баскова уже не было, да и Монсеррат давно уже умерла» (не знаю, что я хотела сказать - видимо, что это не «Песня-95»). Тогда мы решили, что это чей-то юбилей - 95 лет. Монсеррат Кабалье? Да нет, она выглядела молодо. Кому может быть 95? Наверное, Кобзону, предположила я. Сейчас выйдет Кобзон и ты увидишь! Певцы сменяли один другого, вышла девушка с пчелиным лицом и начала петь про в борисполе я буду сидеть в самолете. «Саша, какая певица будет думать о пилоте?» - спросила я. «Певица Елка», - ответила Саша. Классно, мы всех знаем.

Музыка гремела и нарастала, Саша вычитывала распечатанный на огромных белых листах сборник современной драматургии (работа), весь лист был испещрен точками, пометками и значками.
- Если соединишь точки, получится черт, - обрадовалась я.  - Вот смотри…
Саша отняла у меня пьесы современных драматургов, я снова уставилась на экран, думая о том, что по пути на автовокзал я встретила девушку в майке с крестом и надписью ЧЕРТОВКА.
Певица Елка пела песню Аллы Пугачевой. Ура, сказала я, я все поняла, это 95 лет Алле Пугачевой, мы попали в будущее, автобус из будущего, какое прекрасное будущее, все так хорошо сохранились, надо выпить (и полезла на полку за уникумом).
- Да, надо выпить перед смертью, - согласилась Саша. - Ой, какой смертью? Почему смертью? Прости, пожалуйста, просто этот сборник современной драматургии называется «Три дня в аду» и тут везде смерть, я зачиталась. Перед сном, выпить перед сном, чтобы заснуть.

Заснуть не удалось, нас выгнала некая целеустремленная девушка, купившая билет на «именно вот это самое место».
- Молодой человек! - растолкала я мальчика на двадцать седьмом месте. - Очень вас прошу. Давайте поменяемся местами. Нас с подружкой разлучают жители автобуса. А мы так хотим ехать вместе.
Мальчик хмуро посмотрел на меня. На вид ему было лет 17 - хорошенький, весь в пирсинге и татуировках, даже в носу кольцо. Такой совершенно милый юноша, явно не откажет же.
- Детский сад! - простонал он, глядя на нас с Сашей осуждающим взором, забрал сумку и побрел в начало автобуса.
Таким вот образом у нас состоялась коммуникация с цветущей юностью - цветение приняло нас за своих, можно разложить сиденья и допивать уникум, ведь не каждый день едешь в Одессу автобусом.
- Да! Автобусиком! - хохочет круглая девочка в очереди в туалет на заправке, - Неудобненько ей? Конечно! А когда мы в Феодосию на боковых полочках около туалетика ехали, было пипец удобненько!
От уникума (это венгерский алкогольный седатив) ком в горле прошел, но потом вернется благодаря пограничной службе прекрасной Украины нашей, но зачем о грустном, о грустном незачем.

Вижу в окно, как горит поле подсолнухов. Хочется лечь в него и сгореть.