Category: религия

dusya

Этгар Керет "Просто Грешник"

Недавно я вместе с двумя другими авторами выступал в Нью-Гэмпшире, в художественной коммуне. Каждый должен был читать по пятнадцать минут. Двое других были начинающими, они еще ни разу не публиковались, и я, не то от щедрости, не то от снисходительности, предложил выпустить меня последним. Первый, парень из Бруклина, оказался вполне талантливым. Он прочел одну штуку о своем умершем деде, довольно сильную. Второй была женщина из Лос-Анджелеса, и когда она стала читать, ум мой зашел за разум. Я сидел на неудобном деревянном стуле в перегретой библиотечной аудитории художественной коммуны и слушал, как обретают голос мои страхи, мои желания, та жестокость, которая тлеет во мне вечным пламенем, но прячется настолько удачно, что только мы с ней и знаем о ее существовании. Через двадцать минут все кончилось. Женщина уступила мне микрофон, и я тяжело поплелся на сцену, а она послала мне полный жалости взгляд, которым гордый лев из джунглей мог бы одарить циркового льва.

Не помню, что именно я читал тем вечером, – помню только, что во время чтения ее рассказ эхом отдавался в моем сознании. В этом рассказе отец беседовал с детьми, которые проводили летние каникулы за мучением животных. Он говорил детям, что есть черта, отделяющая убийство жука от убийства лягушки, и что эту черту нельзя переходить, даже если сдержаться невыносимо трудно.
Таков наш мир. Писатель не создает его – но приходит сказать то, что должно быть сказано. Сказать, что есть черта между убийством жука и убийством лягушки и что даже если самому писателю доводилось перейти эту грань, о ней необходимо рассказать другим.

Писатель не святой, не цадик и не пророк, стоящий у небесных врат; он просто еще один грешник, которому дано чуть острее чувствовать и чуть лучше владеть языком для описания невообразимой реальности нашего мира. Он не выдумывает ни единую эмоцию и ни единую мысль – все они существовали задолго до него. Он ни на толику не лучше своих читателей – иногда он гораздо хуже, – и так оно и должно быть. Будь писатель ангелом, пропасть, отделяющая его от нас, была бы столь огромна, что его тексты не имели бы ни малейшего шанса нас коснуться. Но поскольку он пребывает здесь, на нашей стороне, по самую шею в грязи и мерзости, именно он лучше любого другого способен поделиться с нами происходящим на освещенных площадях и – особенно – в темных переулках его собственного сознания. Он не приведет нас в Землю обетованную, не восстановит мир во всем мире и не исцелит страждущих. Но если он все сделает правильно, еще несколько условных лягушек останется в живых. Жукам, к сожалению, придется позаботиться о себе самим.

Я осознавал эту истину с того дня, когда начал писать. Я знал ее четко и твердо. Но в тот вечер, оказавшись лицом к лицу с настоящим львом в Художественной колонии Макдауэлл в самом сердце Нью-Гэмпшира и испытав на секунду тот самый страх, я понял, что даже острейшее наше осознание может притупиться. Тот, кто творит без поддержки и страховки, тот, у кого есть время писать, только когда окончена его дневная работа, тот, кто окружен людьми, даже не уверенными в его таланте, всегда помнит эту истину. Окружающий мир просто не дает ему забыть. Единственный автор, способный забыть о ней, – это автор успешный, пишущий не против течения собственной жизни, а по течению: каждое откровение, стекающее с его пера, не просто обогащает текст и радует самого автора, но еще и приводит в восхищение его агента и издателя. Черт, я забыл. Точнее, я помнил, что существует граница между чем-то и чем-то, – просто в последнее время она неизвестно как превратилась в границу между успехом и неудачей, приятием и отказом, благосклонностью и руганью.

В тот вечер после выступления я отправился прямо в постель. Из окон мне были видны огромные сосны и чистое ночное небо, и я слышал, как в лесу квакают лягушки. Впервые с моего приезда они осмелели и расквакались. Я закрыл глаза и стал ждать сна, ждать тишины. Но кваканье не прекращалось. В два часа ночи я выбрался из постели, сел за компьютер и начал писать.
dusya

неделя до 11

Интересный род внутреннего напряжения: растет медленно, много лет подряд, как будто внутри разрастается дерево с тугими водяными шарами вместо листьев, и больно не столько дереву и не столько даже этим напряженным шарам, сколько пространству, вмещающему в себя этот громоздкий образ. Хожу по городу, отмечаю редкие мгновения осознанности - на ступеньках у выхода из метро, в арке у дома - но потом я, например, просто меряю себе давление и оно оказывается пониженным. Можно подумать, что я регулярно меряю себе давление, но на самом деле я сделала это всего раз 5-6, к сожалению. Столько же раз я ощущала полную осознанность. Видимо, низкое давление все же как-то способствует нахождению в моменте здесь и сейчас, отличный персональный буддизм. Пока мой уровень осознанности находится где-то в той точке, в которой я ожидаю, когда это все закончится. И оно закончится. Оно обязательно закончится.

Напряжение, с которым ты ждешь, пока все закончится, далеко не лучший способ проживать жизнь, которая, к тому же, тоже закончится, ждешь ты этого или не ждешь. Но здесь ты можешь хотя бы как-то на все повлиять. А там, где надувается это дерево, которое в один прекрасный момент лопнет и зальет все кровью - уже ничего нельзя изменить. Бессилие и беспомощность, бессилие и беспомощность. Если от чего-то и можно по-настоящему устать, то от этого напряжения - вот уже разваривается язык во рту, и ничего толком не сформулировать, да и поздно уже формулировать - кажется, я уже давно все это сформулировала, только не прожила, что ли. Хотя, конечно, я именно из тех людей, про которых говорят, что они бы никогда в жизни ничего такого. Но какое мне дело, что о таких говорят.
dusya

про работу. грешники у аду, яблоки на снегу.

Моя новая работа представляется  мне очень нужной и интересной, объясняю я. Да, она кажется бессмысленной. Но для меня это некая изысканная деятельность, увеличивающая объем взаимопонимания между предположительно враждующими элементами неделимого на элементы отдела реальности, враждебного моей природе и человеческой природе в принципе. То есть, прикинем структуру, вот ад, например. И вот черти варят грешников в котлах. Грешники ужасно кричат, плавая в кровавом кипятке, попутно их еще помешивают вилами. Черти тоже кричат. Вернее, прикрикивают на грешников: не так поворотился, застрял в вилах животом, и вообще помню-помню, как ты Маньке с Катькой коллективную голову дурил, теперь вот котел и мыльные пузыри, честно? Грешник орет, выпучив глаза, он ничего не понимает, и даже Манька с Катькой в клокочущем горле черта у него звучат как маньяк с полной чашей жестяных одеял, которые он, грешник, вынужден будет глодать - и снова в крик. Так вот, моя роль - это объяснять чертям, почему кричат грешники, что у них там - воспоминания, боль, фантомная центральная нервная система; а также объяснять грешникам, что именно кричат черти. От этого ничего не меняется - ад продолжает функционировать, черти продолжают варить грешников. Только уровень понимания во всем этом аду немного повышается.

Но, может, я льщу себе, и на деле я вилы или одно из самых частых слов, которое выкрикивается в этом неприветливом месте? Не секрет, что, подрабатывая словом, можно пожинать миллионы на своей зацикленной повторяемости, и будь я словом для круглосуточной работы, я бы неминуемо стала рестораном, туалетом или прокуфячем; но все же лесть прекрасная колыбельная и я радиоприемник, допустим, конечно же.

Впрочем, я бы хотела переродиться двумя радиоприемниками сразу, а то я теперь вся - тот пластиковый разговорник, через который черти и грешники пытаются как-то договориться, а был же еще другой, беленький, который еще потом в фильме Ренаты Литвиновой показывали, только он там не беленький (но тот самый) - нет? Нет, ничего не было. Уверена, что если бы я просто перекладывала скобы с место на место или придумывала рекламные ролики, я бы еще более благородным образом трактовала соль и землю своей деятельности, как все же адаптивна психика, а. Да, психика? Нет, отвечает  психика, у нас новым пунктом птичка-крапивничек, кровавые пятна и аллергия с отеками - ты будешь улыбаться, а я буду прямо по твоему телу писать тебе письма о том, что ты чувствуешь на самом деле. Ой спасибо, да. Наверное, это более подходящая метафора для того, чем я занимаюсь - сообщаю людям, которые считают, что все в порядке, о том, как обстоят дела на самом деле, используя простейшие сигнальные системы - царапины, отеки и невозможность дышать. Вот и определились. Пойдем дальше чистить апельсины.
dusya

Линор Горалик. Устное народное творчество обитателей сектора М1

Руки-ноги

Пошел один барин в поход и привез себе пленную турчанку. Вскоре родился у них сыночек, по большой любви, но только за грехи отцовские родился он совсем без языка, да так без языка и жил. Мать и отец его любили-хранили, пока не умерли, а сын их понял, что надо ему теперь искать, на что жить. Вот он научился так пальцами щелкать, что у него из этих щелканий складывались обычные слова, какие другие люди языком выписывают. Пошел этот человек и нанялся на службу: царского сына уму-разуму учить.

Царевич был мальчик добрый-предобрый, но только очень много вопросов задавал, - и всё такие, что в два слова не ответишь, а надо аж от Милюкова с Керенским начинать. Да еще на беду очень царевич быстро все схватывал и сразу новый вопрос задавал, так что человек этот едва успевал пальцами щелкать, аж ногти у него к вечеру синели. Так что когда царевичу пошел третий годок, стали у этого человека пальцы гореть да отваливаться один за другим, и так этот человек весь от рук до сердца изнутри прогорел.

Лежит человек у себя в мансарде, умирает и думает: «Умереть-то я умру, да только я не скотина, — душа моя куда пойдет?» И все ему кажется, что стоит над ним царевич и говорит: «Дяденька Василь Андреевич, покушай свежего сена!» - и пучком сена ему в рот тычет; а сено такое сочное, душистое, - так бы и съел. Откроет человек рот — ам! - а ни царевича, ни сена. Так этот человек, не поевши сена, душу-то и отдал.

Вот лежит он ночью холодный, а в двери вдруг — стук-постук, да как запахнет сеном! А человек этот и ответить не может: ни души у него, ни языка, ни пальцев. Тут дверь тихонько заскрипела, и входит в мансарду коровка, - сама махонькая, бока серенькие, лоб черненький, одного рога нет. Подошла к человеку, полизала его длинным языком, он и очнулся, а только изнутри пустой и двинуться не может. А маленькая коровка ему и говорит: «Я, Василь Андреевич, душа твоя сереброструнная». Подивился на это человек и думает ей: «Вот ты как! Чего же тебе от меня надо?» А маленькая коровка ему отвечает: «Зачем же ты меня, дяденька, отдал? Теперь хотят меня на царскую службу приписать». «Большое дело!» - думает в ответ человек, - «Я служил, и ты послужи». «Легко тебе было в палатах служить», - говорит ему маленькая коровка, а у самой слеза катится. - «А меня на войну посылают». Удивился в мыслях человек: «Да кому ж ты нужна на войне, душа ты мелкая?» А маленькая коровка ему и отвечает: «Хотят меня в святые заступники определить, чтобы я оторванные руки-ноги солдатские опекала и грехи их перед Господом отмаливала, а то им покоя нет. Что ни война — так руки схватят себе какие ноги, а ноги как пойдут к солдату домой да как примутся дверь топтать: «Солдат, дорогой! Мы тебя не забыли, в кровь истоптались, а тебя, яхонта, отыскали! Накрывай на стол, давай праздновать!» Ребятишки солдатские ревут, баба в угол крестится, а рукам-ногам обидно: они за Родину воевали, в кровь себя истоптали, а им не рады. Вот и пойдут по простоте солдатской всю квартиру крушить, даже обои посрывают. А какой из меня для них святой заступник? Руки-ноги то, чай, солдатские, - вот уж погрешили - так погрешили, натоптали - нахватали, нарубили — настреляли, а я за них мучайся. Не хочу я перед Господом за чужие грехи просить, хочу свои отмаливать!».

Пожалел человек маленькую коровку, да ведь и недаром он у царского наследника три года в учителях ходил. Вот он маленькой коровке и думает: «Пойди, душа, скажи рукам-ногам: буду я вашей святой заступницей, да только вы все делайте, что я скажу, а если кто не послушается, того пополам переломаю. Да и погляди, согласятся ли».

Маленькая коровка пошла на войну, да как бой кончился, собрала всех своих подсвятков и говорит им: «Ну, буду я вам святой заступницей перед Господом Богом, да только поклянитесь мне, что во всем будете меня слушаться». Руки ноги как пошли сгибаться: «Клянемся, матушка!» Делать нечего, стала маленькая коровка им святой заступницей перед Господом, святость ей то кости ломит, то спину гнет, а что делать — непонятно. Со страху прибежала ночью к человеку безъязыкому, а его уже в гроб уложили. Маленькая коровка в двери мансарды — стук-постук, вошла тихонько, полизала хозяина языком, тот и очнулся. Маленькая коровка ему и говорит: «Что ты, безъязыкий, наделал! Мало что меня отдал, так еще я теперь стала рукам-ногам святой заступницей, даже и уши некоторые ко мне нынче приползли, - как мне теперь быть? Святость мне кости ломит да спину гнет, не хочу я перед Господом за чужие грехи просить, хочу свои отмаливать!»

«Это не беда», - думает коровке мертвый человек. - «Пойди, душа, поутру, собери снова руки-ноги собери да скажи им: «Как я теперь ваша святая заступница, беритесь-ка, ноги, в руки, да ступайте своих солдат искать, а я буду за вас дорогою Бога молить»». «Это можно», - говорит маленькая коровка, - «Да только что я за них Богу скажу?» «Эх ты, глупая», - думает ей человек, - «Что тебе Бога тревожить? И без твоих молитв они солдат своих находили, так и теперь найдут».

Маленькой коровке терять нечего, собрала она после боя солдатские руки-ноги и говорит: «Ну, ступайте теперь своих солдат искать, - то-то они по вам скучают! А я за вас буду тем временем Бога молить». Те и обрадовались, руки ноги похватали, да как потопали, - по всем дорогам во все края идут, аж земля под ними гудит. Маленькая коровка еще пуще испугалась, побежала ночью к своему человеку, а его уже в церковь перенесли. Маленькая коровка церковные ворота единственным рогом поддела, вошла внутрь, подошла ко гробу, полизала покойника языком, он и проклюнулся. «Что ж ты, плохой человек, делаешь со мной?» - плачет маленькая коровка. - «Я ведь душа твоя, а ты меня мало, что отдал, так еще и беду навел! Уж почто я не хочу святой заступницей быть, за чужие грехи просить, а хочу свои отмаливать, - так еще и новых грехов на душу взяла! Мало что подсвятков своих обманула, да веди вдобавок они придут к солдатам, баб с детишками напугают, солдата покоя лишат, сами осерчают и квартиры ипотечные разнесут!» «Хоть ты и ученая моя душа, а корова и есть», - думает ей человек. - «Как придут руки-ноги к солдатским домам, на лифтах подымутся, соседкам поклонятся да примутся двери топтать, - тут ты им всем явись да вели перво-наперво к солдату под кровать заглянуть. А теперь и ступай отсюда, мне отдыхать пора».

Вышла маленькая коровка из церкви, еле утра дождалась и видит: пришли руки-ноги к солдатским домам, на лифтах поднялись, перед соседками посгибались да и принялись двери топтать: «Солдат, дорогой! Это мы, твои руки-ноги любезные!» Тут маленькая коровка им всем и явилась. «Так, - мол, - и так, как я есть ваша святая заступница, то велю вам прежде всякого дела солдату под кровать заглянуть, а кто будет мне перечить — того я пополам переломаю». Руки-ноги как пошли сгибаться - да прямиком в солдатскую спальню. А только вместе им под кровать не залезть: пришлось рукам ноги отпустить, а ногам на бок лечь. Заглянули руки-ноги под кровать — а там деревяные руки-ноги лежат, да такой казённой красоты! Лакированные. Увидали деревянные руки-ноги непрошеных гостей — и давай их лупить: «Эх вы, рвань!» Старые руки-ноги как заплачут, как закричат: «Не бейте нас! Силища в вас страшная, клейма на вас государевы, вы по подобью нашему сделаны: будем вас за новых богов чтить, с утра до ночи перед вами гнуться и всю солдатскую работу по дому делать!» Выскочили старые руки-ноги из-под кровати да и бросились солдату по дому помогать: кто елку выносить, кто лампочки менять. Как увидала это маленькая коровка, так святость ее и попустила, и пошла она свои грехи замаливать.

А кто спросит меня, - чай, к безъязыкому-то человеку его пальцы тоже приходили? - тому я скажу: «Нет!» Потому как разве это война — царенышей грамоте учить?


(http://linorg.ru/zoneM1.html, новая книжка, совершенно потрясающая).
dusya

Мультиверс. Не могу не сослаться.

dusya

апокалипсис now

Ладно, чорт с ними, с масонами, рабовладельцами, естественными мыслителями и детьми-четвероклассниками, которые хотят писать в наш журнал о любви сантехников.

Сегодня уже поинтереснее что-то было. Мы услышали из коридора странный и неприятный звонкий голос, монотонно вещающий что-то, как мне показалось, на иврите. Вначале мы не обращали на него внимания (где-то полчаса), потом решили "сделать потише".

Выскочив в коридор, мы обнаружили, что там бродит отстраненная дзевушка в чорном, держит в руках огромную Библию и читает вслух какие-то очень НЕХОРОШИЕ стихи оттуда звонким опасным голосом с южным акцентом, отчетливо "окая" и не замечая вообще никого вокруг, будто находясь в соседнем, смежном с нами, мире.

- Это что? - спросила я.

- Это Апокалипсис, - ответил редактор Д.

Все недоверчиво посмотрели друг на друга. Никто даже не захихикал.

- Я тут ни при чем! - заорал редактор Д.

- Саша, это ты виновата, - мрачно сообщила я редактору Саше. - Со своими новыми концепциями, бля. Доигралась.

Мы закрылись в редакторском бункере и начали клеить гигантское распятие из пенопласта, скотча и плинтусов. Распятие выходило слегка суматошное, дрожали руки. Было решительно непонятно, что делать дальше. Выходить в коридор было страшно - дзевушка, читающая Апокалипсис, стопроцентно бы вплыла в редакцию и продолжила читать Апокалипсис прямо здесь. Впрочем, из-за двери тоже было хорошо слышно.

- А у меня сердце болит, - сказал редактор Д.

- Там она про четырех зверей, исполненных очей, читает, - прошептала я.

Мы начали гадать по апокалиптической дзевушке, наблюдая ее в глазок по очереди - на чей взгляд она коршуну подобно бросается, крыла алчущие распростерев, к двери редакции, тот ее, стало быть, и ВЫЗВАЛ словом неосторожным или помыслом немыслимым.

Это все длилось больше часа. Смастерив распятие, мы какой-то растерянной, монтипайтоновской свитой короля Артура вбежали с ним в бухгалтерский кабинет, но особого шума там не произвели: все, очевидно, привыкли к бытовому оккультизму, подумаешь, редакторы с распятием бегают, мы и не такое видели.

"Когда будет про ибо кто имеет ум, тот сочти число Зверя, ибо это число человеческое?" - тихо спрашиваю я, прислонив ухо к двери.

"Минуты через три", - отвечает редактор Д.

"И всё-таки послушайте, какая у меня новая концепция издания!" - восторженно верещит редактор Саша, натыкаясь на наши возмущенные взоры.

"Мостовщиков недавно сказал - там у вас за стеной СТРАШНЫЙ СУД. Вот он к нам и пришел, суд" - говорит Саша.

А потом добавляет: "Она нормальная, потому что у нее пятилетний ребенок".

- Ха! - отвечает редактор Д. - Если у нее пятилетний ребенок, тогда она уж ТОЧНО ненормальная.

У редактора Саши - трех-с-половиной-летний ребенок.

- Тебе осталось полтора года, - говорим мы Саше, теребя распятие.

"Зверь! Зверь! Третий ангел вострубил!" - взволнованно доносится из-за дверей. Тут даже бухгалтерский кабинет заволновался.

Я тут же поняла, что изгонять Апокалипсис нужно аудиозаписью интервью со Sleazy.

Надо сказать, сама чорная дама исчезла вообще непостижимым образом. Девочка-счетовод хотела уйти из редакции домой, попросила нас подстраховать, чтобы не получить Библией по голове.

Мы взяли распятие, идем перед ней, распятием машем - все, как положено.

А в коридоре никого нет. И не было.

"Стало быть, НОРМАЛЬНЫЕ люди ее не видят", - понял редактор Д.

В общем, говоря цитатами из недозволенного, к нам под дверь его высокопреосвященство послало суккуба, суккуб читал нам Апокалипсис и мы, разумеется, готовы ко всему, что день завтрашний нам готовит.

Тем более, что в моем доме завтра будут менять водопровод и канализацию и стены все ломать - истинно, Апокалипсис и есть.

~~~~~
P.S. Я - Альгизу, посредством ICQ: "Это было очень сильное впечатление. Мне кажется, что это мы из 2002-го года приходили".
dusya

религиозные беседы

Сегодня, ICQ.

Александр: Бля, ко мне тока что свидетели Иеговы приходили.
Татьяна: Принесли тебе журнал "Сторожевая башня"?
Александр: Хуже. Обрети в себе Иисуса.
Татьяна: Ты обрёл?
Александр: Они сказали что они свидетели Иеговы, а я спросил: а он что, женился?

Вчера, презентация журнала "Гололёд".

Татьяна: Я просто боюсь кармического наказания. Боюсь, что меня предадут анафеме.

В.А., издатель и писатель: Не надо бояться анафемы. Ты видела росписи Казанского Собора в Питере? Там Толстой и Лермонтов в аду горят. И что? И ничего.

Татьяна: Я страшный параноик. С другой стороны, я понимаю - ну, чего бояться, мы все будем гореть в аду всё равно, вот даже Толстой и Лермонтов горят, поэтому можно заниматься чем угодно и ничего не опасаться.

В.А., издатель и писатель: Ну нет, почему это все будут гореть в аду? Не в этом дело.

Татьяна: Я считаю, что гораздо приятнее гореть в аду за какие-то хорошие поступки, чем за плохие.

В.А., издатель и писатель: Что ты такое говоришь! Я вот, например, собираюсь прорыть подземный ход из ада на поверхность и, если что, сбежать.

Татьяна: Пожалуйста, сделайте этот ход достаточно широким. Мы должны вывести наружу очень много народу.
dd

dEUS

Документально подтверждённая готовность к встрече с Томом Барманом никогда не бывает ненаказуемой.

Вначале меня одолевали жутким образом материализовавшиеся кармические демоны, препятствующие моей встрече с Томом, но потом я всё осознала и они исчезли. Дальнейшее выглядело справедливой наградой за победу над демонами - вверх, мимо них, по лестнице, прямо бегом по коридору, распахиваешь дверь, а там они - бОГИ. Привет.

Том был прекрасен, просветлен и прозрачен, как ангел. Я никогда его таким не видела.

Никто не ушёл обиженным: Сергею он пожал руку и нарисовал для него какую-то козявку, Адэлю по-отечески расцеловал в щёки, а мне ответил на все вопросы, которые меня интересовали.

Мы не надеялись на глупо объявленный Апокалипсис (во-первых, я верю Стивену Хокингу, во-вторых, Латушка вчера отменил Апокалипсис - а уж ему я верю даже больше, чем Хокингу, потому что есть такие люди, чья ДОЛЖНОСТЬ и вообще какое-то высшее, главнейшее занятие в жизни - отменять Апокалипсис), но если бы этот концерт был самым последним, что с нами случилось - мы бы умерли счастливыми, и даже больше.

"Они очень изменились, - сказала я вчера Адэле, - Когда они играют, такое ощущение, что идёт дождь".

It didn't become simpler, - сказал мне Том, - But it became clearer.

Именно, именно так. Проще не стало, зато стало намного ЯСНЕЕ. Спасибо, спасибо.
dusya

Свято место

Мы зашли с мамой в обувной магазин, а там огромное объявление:

"ГОСПОДА!
МЫ ХОТИМ ВАМ НАПОМНИТЬ: В КОЖАНОЙ ОБУВИ - ОСОБЕННО В КОЖАНОЙ ОБУВИ С ПРОШИВКОЙ - ХОДИТЬ ПО ВОДЕ Н Е Л Ь З Я!"

Мы вначале немного оторопели, а потом решили, что это какие-то предупредительные и отчаянно параноидальные меры, связанные с возможной локальностью очередного пришествия.

"Но вообще это жестоко - запрещать людям ходить по воде" - сказала мама.

Потом мы с ней пошли в какое-то кафе и я уже испуганно озиралась на предмет объявления, запрещающего превращать воду в вино (я точно понимала: что-то грядёт, неминуемо грядёт, и мы мчимся по следам этого величественного явления!), но пока ничего. Пока тихо.

В любом случае, мы решили, что следует развивать в себе наблюдательность.

Кстати, завтра я буду в Москве. Она, как и Одесса, становится ближе с каждым днём, и это тоже, между прочим, з н а к.