Category: путешествия

dusya

некоторые любители свечей

1.
Знаток-экстраверт. Со знающим видом спрашивает, из чего сделаны свечи. Недоверчиво выслушивает. Спрашивает химическую формулу. Недоверчиво выслушивает, вздыхает, когда я признаюсь, что не разбираюсь в химии. Спрашивает, из чего сделан фитиль.
- Гм, ну из чего обычно делается фитиль, - я в замешательстве. - Хлопок. Что это еще может быть.
- Вы уверены, что ваши фитили не сделаны из парафина?
- Парафин? (впадаю в ступор) Это как?
Махает на меня рукой, находит буклет, долго-долго в нем роется, потом триумфально сообщает:
- Вот! Тут все написано! Фитиль сделан из хлопка! Хлопка, понятно?

2.
Знаток-интроверт. Со знающим видом берет буклет и молча серьезно листает. Возможно, даже читает. Подходит к свечкам, рассматривает каждую этикетку, со знающим видом переворачивает каждую - видимо, он больше меня знает об этикетках. Лезет на полку под потолок, достает коробку со свечами, переворачивает ее, внимательно читает все, что написано на донышке. Читает долго. Заметно, что он Разбирается. Потом лезет на еще более дальнюю полку, достает оттуда антикварное страусиное яйцо на мраморной подставке и с очень знающим видом нюхает его, после чего пытается оторвать его от мраморной подставки довольно размашистыми движениями. Тут я не выдерживаю и подаю голос:
- Пожалуйста, не ломайте эту штуку. Она антикварная.
Отвечает, что знает. Продолжает пытаться отломать яйцо от подставки.
- Пожалуйста, не ломайте ее. Это цельная вещь, это не конструктор, у вас не получится отделить одно от другого.
Отвечает, что понимает. Все еще немного подкручивает яйцо.
- (стадия: гнев, отчаяние, невыносимое чувство одиночества) Зачем вы продолжаете это делать?!
Замирает, осознает, что стоит в свечном магазине со страусиным яйцом на мраморной подставке в руках и уже минуту пытается разломать его на части. Задумывается. Уходит молча.

3. Исследовательница неизвестности. Пишет очень длинное письмо, просит прислать свечу "Империя" в Северную Каролину, потому что прочитала описание и уверена, что понравится. Получает свечу "Империя", пишет длинное письмо, извиняясь, о том, что свеча "Империя" не понравилась и пришлет обратно, и просит прислать свечу на наш вкус (описывает свои вкусы), сообщая, что нашим вкусам она доверяет. Отправляет обратно свечу "Империя" (в дороге она плавится и приходит в негодность), получает свечу "Сирнос", пишет обстоятельное письмо, где ужасно извиняется, но вынуждена признать, что свеча "Сирнос" не понравилась совсем, и у нее есть подозрение, что ей понравится свеча "Кармелитка", поэтому она пришлет обратно свечу "Сирнос" и просит прислать свечу "Кармелитка". Получает свечу "Кармелитка", пишет, что наверняка уже израсходовала все наше терпение, но и свеча "Кармелитка" не понравилась, и пусть мы ей посоветуем что-нибудь исходя из наших вкусов (описывает свои вкусы) и пришлем, но лучше позже, потому что грядет ураган "Флоренс" и почта какое-то время не будет работать. Получает ответ о том, что за те деньги и усилия, которые мы потратили на это все, было бы проще купить ей билет в Нью-Йорк, чтобы она лично зашла в магазин и выбрала, что ей нравится, и что на этом нашу историю стоит закончить. Больше не пишет: есть подозрение, что ее таки затопило ураганом "Флоренс". А ведь эту историю можно и нужно было закончить намного раньше - чтобы никто не страдал. А в итоге пострадали все.

Я не очень знаю, кто из них больше я - тот, кто обнаруживает себя зачем-то долго и безуспешно ломающим страусиное яйцо; тот, кто с триумфом узнает, что фитиль, который согласно состоявшемуся акту коммуникации сделан из хлопка, действительно сделан из хлопка; или же та, что перебирает различные виды неизвестности, отрицая каждый из них, как только он становится известным. Но зато я точно знаю, что - (и тут разрыв связи, что объяснимо)
dusya

Лето 66, 67, 68

Лето 66, 5 августа

Все смешалось в поток грусти, но показалось, что проплакав несколько дней, я как будто разрешила себе побыть развинченным человеком, которому больно - и поэтому парадоксальным образом боль притупилась, вытекла вся наружу, как вода. Предыдущий день, субботу, я провела в каком-то тумане обиды на случившееся. Поэт Лина К., рассуждая о том, как коллективный опыт горевания и проговаривания случившегося важен в травматичных ситуациях, очень точно написала о том, почему нам всем стало так больно: "именно он, который и есть мы, должен был дожить до того, что здесь - и это, конечно, очень конкретно, не на всей Земле, а именно здесь, у нас, для нас, в Беларуси - что-то изменится. Но он не дожил. И значит, мы тоже".

Вот, это оно. Мне показалось, что все это - финальное, очень жесткое осознание того, что мы - это не то поколение, которое доживет до изменений. Раньше всегда казалось, что мы такие молодые, активные, боевые, подхватили знамя и доживем, водрузим (помню, как Андрусь - но когда? не могу представить? уже после смерти, что ли? - передавал мне флаг, который висел у него дома, со словами: на митинги только с ним не ходите, сохраните до момента, когда мы победим - так вот, этот момент уже не случится ни с кем из нас, надо было все-таки ходить с флагом на митинги, что ли, и не верить в победу), а теперь понятно, что с нами это все уже не случилось. Ну да, такого рода осознания редко даются легко, но хорошо хоть, что они нам даются - некоторые и вовсе проходят мимо собственной катастрофы, даже не замечая раскачивающейся, гудящей под ногами земли.

Вечером после работы поехала в Икею (невероятно красивый душный закат, поездка на корабле, в наушниках "маленькая песенка в голове, маленькая песенка в голове, вот и все"), чтобы выразить свой маленький, как эта самая песенка, протест (против неотвратимости фоновой катастрофы, разумеется) - купить физические, down to earth во всех смыслах туркиозные шторы (туркоидные? туркезные? я погуглила туркиозность шторы и выяснила, что это бирюза - как же так? бирюза нашей юности, прессованная на Малой Арнаутской, отливала совсем другими оттенками! я оказалась в мире фальшивой, истинной бирюзы!) и какие-то ящички - не секрет, что от катастрофы помогает распределение всего по ящичкам, вообще всего вокруг.

Я даже вспомнила, как Юнгу (воспоминания, сновидения, размышления) в момент наивысшего ужаса и кошмара (кажется, он тогда выбирался из инфаркта, выбросившего его в манящий внекатегориальный пост-мир) привиделось, что наша реальность состоит из ящичков - ему было физически больно при мысли от возвращения в мир этих ящичков - ненатуральный, сконструированный таким образом, что на каждую как бы личность выдается некая искуственная ограничивающая ее конструкция вроде ящика (контуры которого и составляют т.н. личность). Возвращаться в как будто заколдованную реальность с ее ограничивающими формами и нелепой трехмерностью действительно обидно - но я всегда старалсь относиться к ящичкам как к своего рода благости, пользе и игре, что ли - если уж мы временно оказались там, где все разложено по полочкам, нет никакого смысла игнорировать полочки - все равно мы там совсем ненадолго, если подумать. Покупка ящичков меня успокоила, они как будто стали метафорой медленного юнговского смирения с нелепой наносной материальностью этой стороны бытия - также я съела тарелку фрикаделек, и уверена, что если бы во времена Юнга были икеевские фрикадельки, он бы метафизически категоризовал многие свои горькие открытия при помощи икеевских фрикаделек же.

Тут у меня не высказывается какая-то очень сложная мысль про намеренное латание метафизических провалов и дыр именно этими мелкими материальными штуками (это как в детстве строить домики из диванных подушек и всякого подручного дерьма) - о том, что такого рода ритуальные построения не осущевляются ни как убежище, ни как метафизический клей, но само действие, сам акт повторного конструирования этого всего из разбросанных в который раз диванных подушек - то есть, сопротивление как поступок - остается у тебя даже тогда, когда нет ни клея, ни убежища, ничего. И тут снова не формулируется. Сфота, в общем.

Дома я повесила шторы и сложила ящики, стало легче (от чего только не становится легче).

Вспомнила еще, что когда выходила из Икеи, мне показалось, что это не жара, а где-то рядом просто стоит такой, знаете, огромный автобус или трейлер, заведенный, и у него сзади выходит такое облако жара - ну как бывает, если стоите в теплый день около пышущего пружинистым здоровьем  автотранспортного гиганта - и я все вертела головой, чтобы понять, откуда валит этот раскаленный воздух, а потом сказала себе: а это погода, это погода, это лето в Нью-Йорке.



Лето 67, 6 августа.

Приснилось, что Минск затопило, но откачать воду невозможно, поэтому там изобрели подводные автомобильные парковки - чтобы припарковаться, нужно дождаться, пока машина утонет, после чего осторожно и медленно, как в инструкциях для правильного автомобильного утопления, открыть окна, опять же дождаться, пока машина почти под самый верх с бульканьем заполнится непрозрачной ржавой водой, чтобы можно было открыть дверь, глотнуть воздуха из-под крыши и выплывать наощупь наверх. Парковка была вся заставлена машинами на разных стадиях утопления, в наиболее мелкой ее части по уши в грязной воде бултыхалась толпа людей с задранными в дождливое сумрачное небо лицами, медленно двигаясь в сторону выхода (которого нет).

* * *

Чуть не отправилась на работу, но вспомнила, что в августе я работаю каждый день, кроме понедельника. Поехала на пляж на час-полтора - более продолжительного пляжа я страшусь, потому что с плеч моих облазят какие-то тонкие ломти прошутто, черт бы его побрал (и берет, кстати). Виделась с Леной, хотела ей поныть о том, как у меня плохо складывается жизнь, но Лена рассказала про визит родственников и я тут же просветлилась - нормально все складывается, если подумать, нормально. Нашла красную смородину, парэчку, в коробочках. Парэчка у них, получается, есть, и вишенка есть, а вот черники и черной смородины - нет, этого нету. Зашли потом в узбекское кафе, закинулись мясом - думаю, это стресс.

Виделась с Олей, краткосрочно и традиционно посещающий нью-йоркский съезд окружных одежных прокуроров, то ли два дня подряд, то ли не подряд, разделенные водяной эпопеей фрикадалек и пляжными серыми водами - я помню, что мы пили коктейли со стрекозиными крыльями в "Аптеке" в Чайнатауне (и туда нас, кстати, пустили в шортах, несмотря на то, что мы были не то чтобы совсем в шортах) и зачем-то пытались гадать о чем-то на тему личной жизни на потрепанной "Анне Карениной", обнаруженной на полочке в итальянском кафе "Эпистрофия". Верните мне мою эпистрофию. Оля возмущенно выхватила у меня Каренину до того, как я успела назадавать ей важных вопросов о наших судьбах, поэтому я сняла с соседней полки ветхонького Сиддхартху, который всегда про одно - мука, страдание, просветление. Вообще, наверное, Анну Каренину в США надо так и продавать, в комплекте с Сиддхартхой (разница у них - каких-то лет 40, если подумать), чтобы оно все выглядело как искупление, как эпистрофия (или, вероятно, это и есть эпистрофия). Оля, как и я, в ужасной тревоге, но все время хохочет (и я не могла вспомнить, хохотала ли она все время, когда мы виделись в прошлый раз? или я просто постоянно говорила что-то веселое?), то есть, со стороны наше общение было полно смеха и веселья, но вообще мы обсуждали в основном то, какие таблетки пить, когда антидепрессанты пить нельзя или не получается (у меня не получается, я уже говорила - резистентность).

Вспомнила, что меня здорово заседативил шоколад покоя, поэтому купили вечером шоколад покоя в Whole Foods (у вас в LA есть холфудс, учтиво спросила я, чем опять же очень развеселила Олю) и жевали его в раскаленном метро, как будто это и есть покой и он только снится (а он и снится). Оля мигом уехала на ледяном, прохладном, как зимние алюминиевые салазки, поезде L, и вслед за ней уехал еще десяток таких же ледяных, прохладных, хрустящих инеем саночек одностороннего L (я поняла, в Нью-Йоркском метро изобрели Односторонние Поезда!), а вот в мою сторону, в сторону Бушвика никакой ледяной поезд не шел, и я стояла в этих парах жара и пота, разжевывая шоколад покоя, и оценивала качество своего покоя - меня будто качало на невыносимых мягких качелях духоты и жары, и все люди казались, действительно, очень милыми и хорошими.

Оля все время повторяла: какие нью-йоркцы славные, такие добрые, поддерживающие, а еще они такие хорошие все, потому что идут, не умирают, делают что-то, они такие вообще молодцы, что не умирают. И действительно - они молодцы, что не умирают, поняла я! И я молодец! Как мы вообще отлично держимся! В метро на самом деле температура на платформах точно и наверняка превышает 40 градусов Цельсия - а мы вот все минут двадцать стоим, отрицая мысль про изобретение одностороннего поезда - и ждем, и будем ждать, и никто даже сознание не потеряет.

Хотя, конечно, надо было выйти и пойти пешком в Домино Парк, где мы накануне видели Блуждающее Облако Пара. Тоже такое новое бруклинское развлечение - Блуждающее Облако Пара. В жару его часто видят именно в Домино Парке. К тому же, там голые беспокойные дети окатили меня с ног до головы из оранжевого пластмассового ружья теплой фонтанной водой - то есть, фактически пляж и курорт, а не бывшая сахарная фабрика. Но нет, я дождалась поезда и поехала домой внутри своего рода супа - пока мы ждали двадцать минут, мы все стали человеческий суп и нам подали, так сказать, громыхающую кастрюлю.

Но шоколад покоя! Ни громыхающая кастрюля, ни вываливающийся за ее пределы густой, наваристый суп из уставшего человека не смогли поколебать мой покой. Я специально погуглила главный ингредиент шоколада покоя (Оля, впрочем, утверждает, что это кокаин) - выяснилось, что это л-теанин, который усиливает некие альфа-волны в мозгу, которые обычно отвечают за состояние "бодрой релаксации" или "сверхконцентрированной расслабленности" - то есть, реципиент становится крайне внимательным и собранным, видит и осознает и фиксирует вообще все - но все фиксируемое ему относительно похуй. Какие антидепрессанты, пересаживаемся все на шоколад покоя!

Лето 68, 7 августа.

Виделась с вернувшейся из Минска Настей В., которой я весь вечер пыталась рассказать про Настю В., не понимаю, почему - видимо, всякому собеседнику ты на самом деле рассказываешь лишь про него самого, даже когда пытаешься рассказать о других людях. Оказалось, что в кафе около дома Патти Смит (а вы, небось, и забыли про это кафе! а вот мы не забыли! мы даже ходили в его бруклинскую локацию с Олей пить мутный араковый лимонад, и Оля робко интересовалась, прилагается ли и к бруклинской версии кафе бруклинская версия Патти Смит) теперь готовят голубцы - или их и раньше готовили, но только Настя В. распознала в "фаршированной капустке" голубчики - родные, домашние! просто слов нет, как прекрасно! Почему-то у нас вышла терапевтическая беседа (или для меня она показалась терапевтичной - когда начинаешь рассказывать про весь ужас, который происходит кругом в мире у всех, понимаешь, что про себя и свои переживания говорить уже как-то глупо и мелко) - зашла потом к Насте домой и взяла передачу от мамы - набор оршанских льняных полотенчиков. Оршанские льняные полотенчики! Вторая после шоколада покоя вещь, снижающая тревожность! Я замоталась с ног до головы в бесконечный рулон оршанских льняных полотенчиков, включила кондиционер и сидела так три часа в оцепенении, читая новости о том, как в Минске арестовали, кажется, почти всех редакторов и журналистов независимых СМИ, конфиксовав всю их технику, компьютеры, винчестеры и флэшки, устроив обыски у них дома и в редакциях из-за того, что кто-то якобы спиздил пароль от аккаунта, с которого можно было на 15 минут раньше обычного мира читать новости о достижениях сельского хозяйства от единственного государственного информагентства.

Некоторые мои знакомые, особенно уехавшие за границу и не имевшие, как я, значительного опыта работы в независимых белорусских СМИ, уверяют меня, что красть нехорошо, и если ребята и правда читали эту убогую инфоленту под чужим паролем, это, безусловно, преступление. Лично я практически уверена, что нарушала то, что придумано нашим государством под видом законов, бесчисленное множество раз (даже факт работы на не аккредитованное в стране радио - тоже, безусловно, преступление), поэтому я не уверена, что хочу домой вотпрямщас. Я помню, что с ощущением, что к тебе домой в любую минуту могут прийти и под каким-то предлогом забрать твой компьютер со всеми текстами и фотографиями (и никогда не вернуть, кстати - они ничего не возвращают, и это страшно), в принципе как-то можно жить (мы ведь жили), но я знаю, что и без него можно жить, оказывается. И уж лучше без него.

На закате дали недолгий сеанс желто-серого освещения, как в фильмах Веса Андерсона, такого пленочного, масляного, как фонарь - это из-за случайной грозы.

И еще, когда приходишь в обувной кофешоп Tom's за бесплатным кофе по карточке (каждый десятый кофе у них бесплатный), они сразу предлагают: латте? большой или маленький? ну конечно большой! с сиропом из розовых лепестков! и взбитыми сливками! ну то есть чего вы думаете, он же бесплатный! (и правильно же - когда ты ни за что не платишь, у тебя на самом деле нет никакого выбора вообще, ты просто должен брать все самое лучшее. платить же необходимо только за право долго-долго выбирать какую-то сомнительную поебень, и это справедливо).
dusya

Лето 47, 48, 49

Настали те самые дни, когда все работы наползли одна на другую, и жизни не осталось. Но я обещала все записывать! Тем более, что обычно, когда умираешь, вдруг ненадолго в режиме вспышки с ужасом понимаешь, что именно такие дни, когда жизни не оставалось, и были на самом деле - жизнь. Так что я заранее запишу это все как доказательную телеграмму себе в этот разочаровывающий будущий будничный момент разделения.

Лето 47

Парижские начальники каждый день проводят пресс-презентации новых свечек редакторам журналов вроде Эсквайр и Джей-Кю. Я работаю на этих презентациях, и впервые в жизни я не на стороне прессы, а - с другой стороны (очень интересный опыт). Просыпаюсь в 6, еду на работу к 8. Учитывая, что обычно я еду на работу к 11, господь всегда, как выяснилось, милостиво избавлял меня от зрелища "весь город Нью-Йорк пытается доехать до работы в 7-8 утра", теперь же я насладилась им целиком от начала до конца - это как просмотреть бесконечный сериал со всеми эпилогами, впихнутый в полчаса невыносимого транзита.

Вырвавшись из мира пресс-презентаций, бегала какое-то время по городу, чтобы купить для мамы кофе, попала в грозу - вначале ждала, пока гроза закончится, под какими-то строительными конструкциями на перекрестке Бродвей и Принс, потом, когда конструкции начали разваливаться и калечить туристов, выбежала прямо в сокрушительный ливень и поняла, ожидая всем телом катарсического погружения - это лживый ливень, фальш-гроза, она не работает! Она не приносит облегчения! Все равно все так же жарко, влажно, мерзко, противно - только при этом еще мокро и холодно (я не знаю, как это точно объяснить, когда душно и жарко, но мерзко и холодно, но так и было!). Гроза, не приносящая облегчения, длилась несколько часов, все это время я внутри нее, как в пузыре физической невыносимости, бегала по городу, то промокая насквозь, то высыхая внутри этого пузыря - пока не обнаружила себя в магазине Whole Foods с синими ногами и такими болями в почках и спине, что просто пошевелиться невозможно. Кое-как добралась до дома, где поняла, что я была на ногах ровно 12 часов, о ужас. Тем не менее, как-то добрела до Насти, передала ей кофе и еще немного мелких подарков для мамы - Настя летит в Минск. Вообще, Настя теперь живет в новой квартире - размером даже больше, чем квартиры, которые иногда мне снятся в компенсационном режиме в обмен на жилье в закутке на кухне в двухэтажном микроавтобусе со лживой соседкой. Я старалась не завидовать, но, пока я осматривала квартиру, у меня было очень особенное завистливое лицо, поэтому я начала себя вслух утешать: "Ты просто заслужила! Ты добилась! Ты - настрадалась, ты через многое прошла, чтобы получить такую огромную квартиру! А я еще недостаточно страдала. Мало всего сделала. У меня все еще впереди. Это - справедливо и правильно". Но что-то я не уверена, что все впереди. Все, что мне казалось впереди за последние 10 лет, так и не произошло, зато все, что мне казалось нереальным и невозможным - все это случилось.

Посмотрела перед сном таки в календарь - и правда, ровно 9 лет назад, 17 июля я впервые прилетела в Нью-Йорк на разваливающемся самолете компании LOT. И с тех пор уже, ясное дело, почти не уезжала, ха-ха.

Лето 48

Снова проснулась в семь утра. Работала на пресс-презентации свечей, потом помчалась в книжный магазин "Макналли и Джексон" готовиться к интервью с композитором, который написал интерактивную оперу для лос-анжелесского вокзала и наушников по текстам Кальвино. Потом помчалась на интервью куда-то в самый бойкий и многорасовый (какое хорошее слово! однорасовость и многорасовость!) райончик около Проспект-Парка - композитор оказался жутко быстрым и многословным итальянцем, и мы неожиданно прекрасно поговорили про Кальвино - правда, в кафе-мороженом, где мы сидели, все время бойко шумел фанк, поэтому я боюсь расшифровывать интервью - вдруг на файле тоже будет фанк? У меня уже были интервью, где на файле оказывался фанк, но мне стыдно об этом вспоминать (впрочем, судьба мне за эти интервью отомстила, я сама потом дала одно или два интервью, где на файле оказывался фанк). Вышла из кафе, оказалось, что рядом - парк. Зашла в парк, легла прямо на землю около зеленого заболоченного, будто укрытого пластиковым ковром, рясочного пруда - я от усталости уже ничего не соображала, позвонила маме и начала описывать ей все, что вижу: вот зеленые черепахи рассыпаны по камням, как будто у кого-то из кошелька выпали монетки, вот стоит чугунная серая цапля, будто с картин Хокусая, но она живая и вертит бойким змеиным хвостом, вот бурундук пробежал - крепенький, тугой, как тюбик, который хочется выдавить! С отцом тоже пыталась говорить потом отдельно - но он, как обычно, на любое уведомление реагирует предупреждением (не трогай бурундука! не прикасайся к цапле! не подходи к воде! не стой под стрелой!). Вернулась домой, писала сценарий.

Спустилась в комнату к соседке М., потому что хозяин квартиры сказал, что М. уехала в Аризону, и я подумала: а свет там почему-то горит, надо выключить, все-таки за электричество платить. К тому же, мне хотелось посмотреть, развела ли М. подозреваемый мною срач и есть ли там внизу порочные доказательства жизни прочих людей. Оказалось, что М. и правда живет не одна, там какой-то целый сквот у них (а я еще переживала, что когда жалуюсь хозяину квартиры на то, что как мне кажется, в его комнате живет не один человек, я демонстрирую старческую паранойю! вовсе нет!), как это все мерзко, кто бы знал. Особенно меня возмущает то, что когда они ходят в душ на моем этаже по очереди, все, кто не М., заворачиваются с головой в гигантское полотенце и не здоровается - чтобы я думала, что это М. совсем ебанулась и каждые полчаса бегает купаться. Не знаю, может быть, М. и станет рок-звездой, как и мечтала поначалу, до этой эпопеи с подруженьками, но судя по количеству употребляемых ей легких наркотиков и тематике их застольных бесед, дело дрянь, вы ничего и никогда о ней не узнаете. Ох, не надо было им пиздить мой лавандовый кондиционер. Повыключала у них свет, выбросила какие-то стаканы с розовой жидкостью, из которой вылетали серые оводы. Вот откуда у меня берутся серые оводы! Это они разводят их в марганцевых лунных водах!

Перед сном ненадолго увиделась с Севой в Бизарр-Баре - он был тут проездом из Чикаго в Дублин. Я не видела Севу пару лет, за эти годы он сильно возмужал и, кажется, остепенился. Возможно, я сейчас сильно ошибаюсь - в минские времена я не помню ничего более опасного, чем Сева, да и в нью-йоркские тоже - когда он учился здесь в "Новой Школе", его оттуда выгнали за то, что он поджег школу и обидел Жижека (поджег Жижека и обидел школу), но как-то он умудрился таки доучиться в Чикаго, поступить в магистратуру и не сойти с ума. Теперь у Севы американский паспорт с хищной птичкой. Мне кажется, что Севе я тоже немного завидую, но он ведь тоже все это выстрадал! Жгла ли я школу и Жижека? Нет, не жгла. Мало страдала. Возможно, у меня уже не осталось времени в жизни, чтобы настрадаться и на квартиру, и на паспорт - к тому же, возможно, я уже что-то такое в прошлой жизни сделала, что у меня есть белорусская квартира и белорусский паспорт, и в этом и есть суть и знамение моих страданий в нынешней жизни.

Лето 49

Писала сценарий в итальянском кафе на Уолл-Стрит, от тоски не доела макароны. Я вообще когда-нибудь отдохну или уже все? Впрочем, меня, вероятно, уволят, когда я уеду в резиденцию - вот тогда отдохну и буду жить на улице, и недоеденные макароны мне вспомнятся или даже явятся в виде призрака - вообще вся недоеденная еда явится. Немного погуляли с flamme_tirre, удалось застать этот невероятный подсвечивающий момент с длинными стометровыми закатными тенями, превращающими даже сраные бульдозеры в хрупкие драгоценные камушки. К тому же, у реки давали блюз (играл Джон Хэммонд), немного послушали блюз, отвлекаясь на мельтешащую собачу по имени Матисс (хотя это была женского пола собача - сразу вспоминается кундеровский Каренин), которая постоянно пыталась сбежать от хозяев и периодически выжирала расставленное по полянке чужое вино в пластиковых бокальчиках, отчего становилась еще вертлявее, любвеобильнее и безумнее. Я почему-то забыла породу таких собак и сказала, что это должно быть специальная микро-гоночная собака, которая обычно срывается с поводка и принимается бегать кругами по поляне и допивать вино из всех бокалов, вырывая их из рук у публики - и собака, в самом деле, это сделала. У нее еще была такая удобная тонкая и винтажная винная пасть - удобно пить из бокала. Потом пьяноватую собачу таки прицепили к поводку, поэтому она бегала мелкими тревожными узкими кругами, жевала траву и глотала пчел. Чем-то напомнила мне меня в студенческие годы, а также муравьеда. Блюз я, в общем, почти не помню, но это был отличный блюз, кажется.
dusya

Лето 35, 36

Лето 35

В голове уже несколько недель крутится альбом The Who "Quadrophenia" - действительно, при внешней музыкальной депривации мозг начинает подгружать то, что вы любили, наверное, лет в 14-15. Когда шла к реке (иногда вечером очень нужно пойти к реке - ведь важно помнить не только о том, что это город на океане, но это еще и город, где река! причем фактически НЕ ОДНА, ведь мы все одиноко живем на островах!), услышала квадрофению не внутри, но снаружи, ревущую и исчезающую за поворотом - оказалось, она гремела со спины бравого велосипедного мессенджера, лихо заворачивающего куда-то на канал-стрит. Надо же, кто-то в 2018 году слушает эту музыку!

Я попробовала послушать Квадрофению в itunes music, но обнаружила, что треть песен оттуда выброшена по цензурным соображениям. Пришлось слушать Битлз (которых в itunes music и вовсе нет).

Видела в маленьком ратушном парке счастливых японских туристов, которые сидели на скамейке с булочками в руках, и их со всех сторон грязно облепили белки и голуби - все эти твари сидели у счастливых туристов на плечах, на коленях, просто рядом на лавочке рядочком, на голове, на запястьях, какая-то белка уже лазила по сумочке туристки и доставала оттуда, кажется, помаду. Для жителя Нью-Йорка такого рода единение с природой выглядит как человек, облепленный дерьмом, поэтому, конечно, прохожие сторонятся, нервничают. Звери, кстати, тоже нервничают - белки в шоке, им никто не раздает пощечин, не шикает, не отодвигает брезгливо кончиком конверса. Ну, или я была бы более толерантной, если бы эта диснеевская каприкорния включала в себя крысаньку как полноправного участника нью-йоркского уличного дерьма. Но нет, крысаньку им лень приголубить!

Подумала о том, что в социальные сети пришло Поколение Иных Таблеток. Ну, или даже мы сами оно и есть (я все-таки ранний миленниал, точнее, относительно пожилой миллениал, скажем так!). То поколение, которое было до нас (70-е годы рождения), описывая какие угодно спасительные и помогающие адаптации к реальности вещества, в основном концентрировалось на психоделиках, марихуане, грибах, синтетике какой-нибудь опять же, то есть, примиряющие с миром таблетки этого поколения - психоделики, транквилизаторы, химические и аналоговые расширители сознания. Сейчас же в публичном дискурсе - совсем другие таблетки: антидепрессанты, ноотропы, аминокислоты (глицин, триптофан, габа), и это как бы официальная фармацевтическая повестка миллениалов. Если прошлое поколение хотело через вещества выбраться куда-то за пределы себя, то нынешнее через вещества хочет с собой как-то более-менее мирно в этих пределах сосуществовать и мириться. Но в смысле вектора, разумеется, эти фармацевтические концепции максимально разнонаправленны - это даже не разница между внешней и внутренней ориентацией. Возможно, все еще хуже - если бы старшему поколению в 90-х вместо экстази выдали антидепрессанты, есть вероятность того, что до нынешних пор дожило бы несколько больше талантливых прекрасных людей. А вот миленниалам, которые так носятся со своим психическим здоровьем, немножко хочется прописать ЛСД и марихуану. И да, я знаю, о чем говорю: у меня подтвержденная документально генетическая поломка в мозгу, из-за которой на меня не действует ни то, ни другое (и значит, я не знаю, о чем говорю - и поэтому имею право).

(вспомнила, как мы с Юлей договорились меняться таблетками: мексидол? не может быть, офигеть, тебе мама привезла мексидол? и как он тебе? никак? господи, а у меня полон дом фенибута, меня он не берет! давай меняться, ты мне мексидол, я тебе фенибут!)

Очень долго говорила с Верой по телефону о Важном, валяясь на земляной лужайке около Гудзона. Где-то через час поняла, что получила тепловой удар, скомканно попрощалась и побежала искать помещение с кондиционером - где там! оказывается, Запад Сохо - это Мертвая Зона: закрытые кофейни, заброшенные рестораны, нет магазинов - вся эта огромная территория после 5 часов вымирает! Я бегала по абсолютно пустым раскаленным улицам, до горизонта вымощенным призрачной брусчаткой (заодно вспомнила - вот тут я и встретила Гудзя! в пустой Мертвой Зоне!), держась за голову - может быть, я уже умерла, и поэтому исчезли все люди? Где-то через 20 минут этого кошмара и метаний по жаре я нашла крошечный гастроном, где по совету Веры начала прикладывать к локтевым сгибам огромные ломти салями, все это было немножко как во сне. Точно так же я бегала, помню, по Минску, когда меня накрывали панические приступы, но в Минске было сложнее - я совершенно не представляла, куда мне нужно забежать, чтобы наконец-то отпустило.

В метро Нью-Йорка недавно изобрели жанр Неразборчивого Объявления. Объявления, которые Не Слышны, должны звучать трубно и громогласно, как будто треть вод Земли окрасились красным. В них должны содержаться тревожные маркеры. Идеальное Неслышное Объявление звучит так: ATTENTION EVERYONE! SHSHSHSH SHSHSHS F TRAIN SHSHSH SHSHSHS SHSHS BROOKLYN SHSHSHSHSH SHSH! Смысл Неслышного Объявления в том, чтобы напомнить Всякому человеку: ничто не вечно. Не бывает постоянных маршрутов. Знакомые вам поезда - не всегда те поезда, которые отвезут вас в знакомое место. Намереваясь куда-то доехать, не забывайте о том, что некоторые не доедут в этот день никуда - и статистически это можете быть и вы, отчего нет. Доехав таки до дома, говорите себе: чудо, случилось чудо! Возможно, Неразборчивое Объявление - это как раз и есть жанр, манифестирующий чудо и выделяющий его, что ли, специальными неоновыми скобками в прозаическом потоке повторяемого и от этого обманчиво неизменного бытия.

Купила красное вино верде. Никогда так не делайте, слышите? Красное вино верде. Никогда (далее неразборчиво).

Лето 36

Собралась в прекрасной компании на выставку Хаима Сутина в Jewish Museum, но прекрасная компания по одному человеку начала отваливаться по причине здоровья ("Я сегодня выгляжу и чувствую себя, как... В общем, как любой потрет Хаима"). Нет уж, решила я, раз с завтрашнего дня у меня трехдневное свечное бдение, до Сутина я должна таки доехать. Тем более, что погода была подозрительно благостная - прокатилась гроза (если вы думаете, что рабочие, которые возводят у меня за окном Первый Небоскреб Бушвика, приостановились из уважения к Перуну - где там! теперь они гремят киркой, как электро-гномы, прямо в сиянии молний, отскакивающих от алюминиевых перекрытий! новый тревожащий душу строительный образ века - это не "Обед на вершине небоскреба", где рабочие кушают и читают газеты на поперечной балке - а мексиканские строители, стремительно возводящие многоэтажное здание в Бушвике в сильнейшую грозу!), все было масляным и влажным, от асфальта шел пар, свежо пахло собачьей мочой (видимо, дождь как-то активизирует собачкин феромон, я не знаю), по городу будто катком проехалось биение жизни, влажная дырчатая теплота.

Выставка Сутина, конечно, потрясающая. Портретов там не было, были натюрморты, но в основном исполненные насилия: бледные повешенные куры, бьющиеся на веревках жилистые ощипанные индюшки, кровавые туши. Оказалось, что Сутин одно время прямо-таки упарывался по мясным тушам (отчасти копируя великих мастеров, но на реальном материале - скажем, он покупал тушу, подвешивал ее в точности, как на одном из натюрмортов Рембрандта, и копировал - по сути, копируя не картину, а геометрию ее натуры), но рисовал, как ни странно, тщательно и аккуратно, поэтому туши быстро приходили в негодность и для пущей свежести и глянцевитости Сутин периодически обливал их из ведра свежей кровью (он бегал докупать кровь отдельно, то есть, это была другая кровь), чтобы выглядели как новенькие. Однажды к нему даже пришла полиция, потому что на соседей с нижнего этажа прямо с потолка начала капать кровь.

Но больше всего мне понравился натюрморт, где Смерть вцепилась в селедку. По всему видать, Смерть давно не едала селедки! Я совсем недавно ощущала себя ровно такой же Смертью, когда нашла на Брайтоне белорусскую селедочку "Маттиас" и вцепилась в нее ровно таким же жестом, представив, как буду в ночи есть ее с картошечкой (ох).

Посмотрите, какой прекрасный. Он так и называется, "Натюрморт с Селедкой".



На сайте музея, где я нашла эту селедку, под этой картиной написано: "Сутин приехал в Париж из крошечного еврейского местечка на территории современной Беларуси".

(НУ ЛАДНО, ХОРОШО, СПАСИБО)

А потом добавлено: "Из всех натюрмортов выставки именно "Натюрморт с селедками" плотно связан с еврейской жизнью в Европе. А еще с финансовыми проблемами и выживанием - в те времена для Сутина даже три селедки составляли настоящий пир".

Нам ли, белорусам, не знать, какой это пир - три селедки. И да, мы отвоюем свои три селедки даже у вцепившейся в них алчной Смерти.

По этому поводу купила в легендарном еврейском ресторане "Русс и дочери" (расположенном прямо в подвале музея) какой-то знаменитый бублик с селядцами и пошла его есть в Центральный Парк. Мне казалось, что я буду красиво сидеть на скамеечке, смотреть на белочек и птичек и меланхолично жевать бублик, роняющий селедочную слезу на омытый дождями песок (отчасти так и было, причем в селедочном соку тут же начали купаться воробьи), но я выбрала самый мерзкий райончик парка - около метрополитен музея! Поэтому мимо меня в основном ходили русские туристы и пристально смотрели, как у меня из бублика выпрыгивают масляные селядцы! (жители Нью-Йорка никогда не будут рассматривать, что и как человек ест, русскому туристу же все очень интересно, некоторые даже прокомментировали своим товарищам происходящее - тут что, есть кафе? это у нее гамбургер с рыбой? видишь, Маша, офисные работники Нью-Йорка все ходят обедать в центральный парк, я же говорила!). Видимо, я выглядела в точности, как Смерть на этой картинке!

Закончилось все тем, что какой-то эльфического вида светлый юноша спросил у меня, где здесь водопад.
- Тут есть водопад? - изумилась я. - В Центральном Парке есть водопад?
- Я тут впервые, - сказал он. - И я тут хожу и ищу его. Вот посмотрите на карту. Вот тут написано - водопад (он ткнул пальцем: действительно, было написано "водопад"). Выходит, здесь у вас таки есть водопад?
- Теперь есть, - вздохнула я. - Спасибо вам большое. Нам тут и правда ужас как не хватало водопада, если честно.



dusya

Лето 30

Оказалось, что нью-йоркская волна жары этого лета - самая мощная с, что ли, 1901 года, оповестил нас то ли Нью-Йоркер, то ли другие медиа. Вот написала я чуть раньше, что уже никогда не буду такого возраста, сколько бывает летом в Нью-Йорке! И ошиблась! Сейчас я как раз в том возрасте, сколько градусов обещают в воскресенье, понимаю я. Также очень интересно, как это - когда температура снаружи тебя больше, чем внутри. Возникает ли чувство перегрева, тропической лихорадки, обмена телами с прохожими?

Лично я поняла, почему в Азии все едят острую пищу - весь день на работе мне невыносимо хотелось карри, масалы, чатни, тайской еды, индийской еды. В магазин один за одним заползали размякшие, лепечущие чушь, туристы - они окунали лица в свечные стаканчики с размаху, как физическая игрушка "Пьющая птичка", запомненная мной на всю жизнь из одного изумительного переводного задачника. Обычно когда человек, который дерзко планирует понюхать свечку, снимает с нее хрустальный купол, с псевдо-знающим видом отставляет его в сторону (иногда разбивает, чего уж) и наклоняется к свечке, как будто настал момент его обезглавить (я бросаю беспомощный взгляд на голову Марии Антуанетты, взирающую на все с верхней полки с сочувствием и брезгливостью), я понимаю, что он ничего не будет покупать, а зашел в магазин, потому что снаружи легкая форма вселенского гриппа, а внутри у нас кондиционер, тихо тлеет ванильная свеча "Шестерка" (новенькая, с артворком в форме сердца и с набором хипстерских наклеек, чтобы улепить ими дико старомодный логотип, который не менялся с 1643 года), много зеркал для селфи, и хочется остаться в этом месте навсегда. Впрочем, не очень понятно, почему они оставляют тут свои пустые стаканчики из-под кока-колы. Кто-то из обезумевших туристов, решив выглядеть вежливым, интересуется, могу ли я выбросить его липкий, мерзкий стакан из под ледяного матча-латте, я с тоской говорю: "Мы не мусорка, мы магазин свечей", после чего турист перестает выглядеть вежливым и выбрасывает мерзкий липкий стакан, едва выскочив за пределы магазина, в нашу клумбу с выжженными незабудками. Турист отяжелел выпитым ледяным кофе, турист грузен, белес и с него течет, он хватает свечку и погружает в нее палец, как в масло, и я тихими балетными шагами иду к нему, чтобы выхватить свечку из его рук и тихо сказать:

- Я сейчас научу вас отличному лайфхаку. Если вы видите что угодно ароматизированное, накрытое стеклянным куполом, то для того, чтобы понюхать это - как правило, нюхают стеклянный купол, потому что это как бы по законам физики, а еще это красиво!

Тяжелый отечный турист послушно, как будто я приказала ему раздеться и пойти в душ, который окажется газовой камерой, наклоняется ниц и нюхает прозрачную стеклянную рукоятку купола, накрывающего свечку "Мятный чай из Марокко".

Стекло не пахнет, мысленно шепчу я, но я ненавижу шепот, поэтому изумленно замолкаю, чувак, ну чего же ты, что же ты делаешь.

Жара расплавляет всем мозг, никто ничего не соображает. Люди, забегающие в магазин, ведут себя как раненые животные - носятся кругами и истекают кровью. Одна девочка подошла к одинаковым коробочкам с одинаковыми свечами, и начала нюхать подряд каждую из них, словно надеялась на то, что десятая, тридцатая, сотая свеча окажется иной (не окажется). Потом подняла антикварный подсвечник весом с чемодан и понюхала еще и его. Мало ли чем мы ароматизировали подсвечник второй половины 19 века! Потом взяла с окна картонное сердце на ниточке - декорацию-украшение, и деловито принюхалась к сердцу.

- Ради бога, - умоляю я. - Это витрина, ребята. Не надо ее нюхать. Я, конечно, вытерла с нее пыль, но все равно не надо.

Все это время я слежу за погремушкой. Мы продаем еще всякий французский имперский антиквариат, и вот недавно Селин откуда-то приволокла погремушку для бэби Наполеона, она 18-го века и сделала из чистого серебра. Выглядит эта погремушка, как серебряный гробик на колечке из слоновой кости, и стоит целое состояние. Страшно подумать, сколько младенцев, которых она успокаивала и отвлекала от неприятной реальности 18-го, 19-го и 20-го веков состарились и умерли в муках, или погибли совсем молодыми на многочисленных войнах.

Черт! Я только рассмотрела погремушку. Вру, она арт-деко! Но все равно младенцы состарились и умерли. Теперь понятно, почему погремушка стоит дороже косметики Мертвого Моря!

Я все время смотрю на нее, чтобы какой-нибудь из покупателей ее случайно не упер. Вообще, я стала ужасно осторожной - недавно афроамериканский мужик стащил духи "Солнцестояние", причем я точно знала, что он собирается их стащить (я наконец-то научилась понимать body language!), потому что мужик юлил, метался, рассеянно, но агрессивно просил у меня завернуть ему то эту штуку, то ту (при этом не глядя на штуки вовсе, то есть, нетрудно было догадаться, что он хочет меня отсвлечь), и при этом хищно смотрел на духи "Солнцестояние", но в какой-то момент я ощутила прилив само-ненависти: я расист! я думаю, что черный чувак хочет спиздить духи! да как я смею! После этого я улыбнулась, демонстративно отвернулась, чтобы завернуть чуваку очередную хуйню, которую он никогда не купит, чтобы тут же услышать его голос, звенящий с порога: "Спасибо, спасибо! Я сейчас сбегаю в свой роллс-ройс за бумажником, полным золотых луидоров, и за все заплачу". Иди в жопу, мужик, ты ни за что не заплатишь, мысленно сказала я, уже замечая контуры пустоты в том месте, где стояли духи "Солнцестояне", но зато я не расист, зато я все-таки не расист.

После работы пошла в индийский ларек за досой с масала карри картошкой, съела ее целиком, пускай она и была размером с рукав -много думала о том, почему в жару всегда хочется острой еды, я ведь не люблю ее совсем. Потом пошла к воде, благо у нас остров, и всегда можно в непонятной ситуации идти к воде и даже дойти до нее - над Джерси алел жестокий закат, с залива катила священная прохлада Атлантицы, я говорила по телефону с Погодиной и почти все время, что она рассказывала мне свои истории о дружбе, любви и жестокости в Минске, я хохотала и вытирала слезы. Старик с ноутбуком, который сидел на соседней скамейке, посмотрел на меня с брезгливым неодобрением и ушел под пальмы Финансового Центра дописывать, хотелось бы верить, что-то монументальное. Удивительно, но самые дикие биографические истории Погодиной я как правило запоминаю слово-в-слово, и даже спустя много лет могу их ей детально пересказать. А ведь память моя теперь как решето! Не понимаю, почему при таком-то даре Погодина так и не начала писать книги. Ну, может, начнет еще. Даже неловко в наши-то годы иметь подругу без книги!

Внезапно сформулировала максимально простыми свой давно уже принятый и много лет работающий этический кодекс насчет описания моих любимых друзей в окололитературных эссеистических текстах и в ЖЖ: я намеренно искажаю, чтобы уважительно подчеркнуть священную невозможность точности. Текст - это инструмент для измерения дистанции, а не для ясного отображения отдаленного. Другой человек - это всегда мир, я не могу ни приблизиться, ни описать, ни дать хоть сколько-нибудь явную достоверность, более того, даже сама попытка достоверно и максимально честно изобразить Другого выглядит неуважительно по отношению к его самости - как будто он персонаж, которого легко скопировать. Поэтому честнее сразу лепить персонажа. Я делаю быстрые скетчи намеренно размашистыми, неровными мазками, как дети, которые рисуют любимых животных. Поэтому если друг говорит мне: "Я не похож" или "Это не я" или "Я не совсем так произносил эту фразу" - для меня это доказательство того, что этически я вряд ли отошла в сторону (я не хотела, чтобы был похож!). И да, я не могу и не умею сделать, чтобы был похож. Поэтому, конечно, дополнительным уважением всегда будет подкорректировать или убрать то, что доставляет ощущение дискомфорта - и это тоже очень важно.

Ночью все было тихо: ни стройки, ни фестиваля национальных культур Бушвика. Все умерли от жары. А будет еще хуже.
dusya

Лето 22

Адская жара куда-то исчезла, не продержавшись и пары дней. Похоже, первое мое Большое Лето в Нью-Йорке рискует быть каким-то не особо типичным. Я планировала утопать в лужах пота и умирать от жажды. Вместо этого я покупаю очередную дождеупорную куртку. Жажда не за горами: я все жду, когда опухшая слюнная железа перестанет работать.

*

Писала колонку для белорусского журнала, который не платит мне гонорары. Я как-то вяло пыталась намекнуть, мол, вначале выдайте мне деньги, что ли (они мне задолжали около двухсот долларов), а потом я пришлю вам тексты. Видимо, я знатный скандалист, потом что на следующий день от журнала мне пришло $55,57 от какого-то неизвестного человека. Это что, в ужасе спросила я, это вы ошиблись и чьи-то чужие мне деньги перевели? Мои деньги были другими, их было больше, ярче, насыщеннее! Журнал печально ответил: это все, что у нас есть, наскребли что могли. И потом добавил: у нас завтра финальный дедлайн, заливаем номер, без тебя там будет пустое место.

Я полезла гуглить неизвестного человека: это их арт-директор! То есть, у журнала совсем нет денег, и они отобрали последние 55 долларов 57 центов у несчастного арт-директора, чтобы хоть как-то уломать меня, алчную шантажистку, написать колонку и закрыть пустое место. Возможно, это даже была вся зарплата арт-директора. Я в ужасе молниеносно написала колонку, конечно же. Что-то мне подсказывает, что именно благодаря такому подходу к выбиванию денег я какой-то самый малоимущий представитель своего круга! Вот мои друзья - у них свои бизнесы, они покупают квартиры, несколько раз в год путешествуют, покупают новую красивую модную одежду каждый сезон, а я какая-то бедная, и понятно ведь, почему! Я должна уметь требовать свои деньги, черт подери! Но нет. Если в Америке я еще худо-бедно научилась их требовать, то с белорусскими журналами этот номер не прокатывает.

Как сказал редактор "Белгазеты", когда я однажды попросила у него гонорар: но зачем тебе гонорар, ведь ты же в Америке?

Хочется приложить сюда замечательное видео про бедность.



Немного выпивала с товарищами по скайпу.
- Ты видела новость? - спросили товарищи (знающие, что у меня есть телеграм-канал про звериные новости и Апокалипсис). - В пакете с замороженными куриными шеями нашли человеческий палец! Фото прилагается!
- Меня в этой истории заворожило другое, - ответила я. - Детективная составляющая. Чтобы выяснить, кто виноват, следователи объездили все птицефабрики. Они искали человека БЕЗ ПАЛЬЦА. И, ясное дело, они его нашли. Что-то в этом есть от этих пионерлагерных историй и теории сказок Проппа. Наверное, они приезжали на птицефабрику, собирали всех работников, выстраивали их шеренгой и говорили: а ну-ка теперь все покажите свои ладошки.
- А мне нравится сенсационность, - ответили товарищи. - Вы не поверите! После потери пальца человек снес яйцо!
- Я запишу, мне это нравится, - обрадовалась я.

(Утром я перечитала записанное, там было: после потери памяти человек снес яйцо. Долго пыталась понять, в чем дело)

*

Перед сном посмотрела фильм Вуди Аллена Wonder Wheel, чтобы убедиться, что я все-таки разлюбила Вуди Аллена. Но нет, несмотря на общую скучность фильма, у меня возникло острое сочувствие и эмпатия к старику. Он такой потерянный, задумчивый, циклично, как это самое колесо, выдает каждый год истории с похожими сюжетами (и все они как один немножко трамвай желание), ведь я занимаюсь по сути тем же самым! Да и Кони Айленд в этом фильме такой нежный, красивый, дешевая локация, опять же - там удобно снимать кино про 50-е, он с тех пор не менялся. Я тут же подумала: а вот чертов неизменимый Минск так поменялся архитектурно (через поломку и переделывание, а не эволюцию и текучесть), что фиг в нем снимешь кино про 90-е! (впрочем, некоторые пробуют). Опять же - у оператора Аллена получилось снять этот закатный Нью-Йоркский свет, который я так люблю - огненно-золотистый, почти медный. На этот фильм нужно идти в грустном летнем Минске, возможно даже вместо церемонии переоткрытия галереи Ў - я смотрела фотокарточки с открытия, очень много, листала их в метро вниз, вниз, вниз до самого дна и ловила себя на мысли: так много белых людей с одинаковыми лицами и одинаковыми прическами в однотипной современной одежде одних и тех же брендов, как вообще можно там любить и дружить, если все одинаковые? Как там находят людей вообще? Но потом увидела фото Саши Романовой, Вадима Прокопьева, еще кого-то, кого я знаю лично, и подумала: ну нет, может быть, все-таки не такие уж и одинаковые все.
dusya

Лето 20, 21

Лето 20

Кажется, я целый день писала сценарий. Кажется, его приняли. Я плохо запомнила все происходящее, и так перенервничала в процессе, что у меня под языком вспухло некое подобие типуна. Я восприняла это как телесную метафору: вот, это символ того, что некоторые виды текста для массовой аудитории мне никогда не давались, не даются, и не будут даваться. Иногда в режиме какого-то извинения перед такими текстами (или перед их аудиторией) я пытаюсь в обмен на отсутствие дара (речи? диалога? эмпатии? как называется то, что мне не выдали, когда что-то раздавали про текст?) вкладывать в них хотя бы душу, но тогда получается еще ужаснее - душа искренне болит, когда вложенные в текст ее части вычищаются редактирующей меня А., и я начинаю вести себя, как существо страдающее, переживать, даже немножко обижаться. Текст тоже превращается в страдающее чужеродное существо, все набухшее этими точечными, осколочными метастазами моей души, которые А., как хирург, с добродушной досадой вычищает. А ведь текст с не вложенной в него душой не болит совсем, пусть его хоть с головы до ног переписывают, потому что это же не текст вообще, как бы другая разновидность деятельности. Конечно, мне немного жутко, что текст с вложенной душой по сути превращается в такой перфорированный метастазами текст-хворь (может быть, душа - это что-то вроде вируса, мало ли), но разбираться в этом как будто нет сил. Например, художественные тексты у меня не болят нигде и никак (даже от самой сатанинской критики), потому что то, что в них вложено - это как бы уже не совсем душа и точно не моя. Или в них даже ничего не вложено, а, скорей, они помогают мне понять, что я сама - это некий био-объект, в который вложено немножко того, что в этих текстах есть само по себе как изначальность и что-то до-текстовое (и вот мы снова подходим к sphota theory of language!).

Вечером выползла из дома и дошла до Проспект Парка, где давали бесплатный концерт Spoon. Ну, то есть, это был как раз платный концерт (чтобы слушать прямо под сценой, был нужен билет, но так бывает не всегда), но на такие концерты обычно ходят семьями с корзинками для пикника, расстилают одеялки и слушают все красиво на лужайке бесплатно с бокалом шампанского. Прошлый альбом Spoon мне ужасно понравился, почему-то показался похожим на ранних dEUS. Хотя в этот раз больше понравилась сама атмосфера - такие приятные расслабленные люди (в центральном парке на бесплатных концертах обычно другая публика: уставшие офичные мужики в костюмах, пьяные от всего вокруг туристы, нет ощущения крошечного биения и трепета жизни, что ли), собаки, младенцы, велосипеды, сыплющийся с неба хлопьями липовый цвет, летучие мышки и запах керосиновых костров (рядом мужик устанавливал барбекю-мангал, я тут же сочинила новый запах духов для нашего парфумерного дома трудон: липовый июньский цвет и керосин с горящим нефтетанкером! сочетание беспроигрышное!)

Лето 21

Целый день провели на пляже с А. и ее дочерью Д., собравшись туда очень быстро и спонтанно. С прошлого года на самые дальние пляжи НЙ можно попасть на корабле, что целиком вообще меняет ситуацию (раньше туда нужно было ехать часа полтора-два на метро мимо аэропорта, ипподрома и казино)! Корабль отправляется с пирса номер 11 на уолл-стрит. На корабле есть вино, пиво и открытая верхняя палуба с таким ветром, что все вино и пиво тут же оказывается у вас в волосах. Корабль плывет на пляж Rockaway ровно час мимо всех прелестей залива (выяснили, кстати, что только я вижу портовые краны как жирафики, все остальные видят их как стульчики! мы решили, что жирафики и стульчики это что-то вроде yanny/laurel мира портовых кранов), что воспринимается как отличный морской загул, опасный трип по волнам и побег из тленного сити! Всего-то за 2.75! В общем, это был отличный пляжный денек, несмотря на то, что у нас с А. оказались одинаковые купальники из юникло. Но этим летом все ходят в одинаковых купальниках из юникло, это нормально. Не надо было юникло выпускать такие симпатичные купальники, вот что.

После пляжного дня сходила на выставку фотографий Мойши в каком-то риелторском раю на 60-х улицах. На выставке фотографий Мойши наконец-то познакомилась с Изей и Яшей. Лена с гордостью тихо сообщила мне, что Мойша, Изя, Яша, Влад, а также известный фотограф Миша - все одноклассники, учились вместе. Я с каким-то придыханием потом озвучила это Владу, мол, вот бывает же такая дружба и рассадник таланта (в одном классе! столько гениального народу!), но Влад удивленно сказал, что это все неправда, он вообще нигде не учился, даже школу фактически не закончил. "Возможно, это была какая-то тайная еврейская школа в Одессе" - задумчиво сказал он. Но это нормально. Я тоже про всех, кто фигурировал на самой заре этого журнала в качестве моих друзей и соратников, теперь говорю и думаю, как про одноклассников - мы же точно вместе учились! К тому же, я отлично помню наш выпускной. Все наши, черт подери, выпускные.

Дома обнаружила, что типун под языком превратился в черт знает что и скоро начнет вытеснять сам язык и занимать его место. Мне не хотелось бы нагнетать, но учитывая некоторые проблемы в прошлом со слюнными железами и схожесть картин катастрофы с изображениями в гугле, это заблокировалась нафиг подъязычная слюнная железа - то ли камень, то ли воспаление. У меня невероятно странные болезни, конечно, и большинство из них связаны с блокировкой всяких протоков, отвечающих за лицевые жидкости. Если это таки камень, меня спасет моя страховка - простенькая операция по ней обойдется всего-то в мой трехмесячный доход, а не заставит меня продавать квартиру в Минске. Да, да, я действительно боюсь не болезней и немощей, а разорительности американской медицины.

Но нет, зачем о грустном. Вчера, покидая кораблик, пассажиры желали капитану happy solstice! - и я вспомнила, что и правда, солнцестояние же. Так что вот веселая песня про солнцестояние и пчел.

dusya

Лето 17, 18

Лето 17

Воскресенье в свечном бутике началось довольно свежо - когда я вышла в туалет (в самом бутике туалета нет, он находится за соседней дверью, в подъезде жилого дома, где первый этаж делят наш бутик и итальянская пошивочная модных рубашек, про которую недавно какой-то московский турист орал на всю улицу "охуеть, бля, рубашка за триста зеленых, ну в пизду!"), я обнаружила, что с потолка в подъезде льет вода. Не течет, нет. Именно льет, как небольшой водопад. Вода коричневая, неприятная, достаточно тленная. На мне были новые босоножки Everlane из нежнейшей чорной кожи, и я тут же расхотела куда-то бежать неуклюже. Поэтому я просто стояла и смотрела, как с потолка льет вода (действительно, смотреть на это можно бесконечно). Тут же собрались кое-какие жильцы, итальянский старик-рубашечник, его внук - молодой отец с крошечным младенцем - дебелая украинская портниха в вышиванке - все стоят и смотрят.

Тут я поняла, что вода разливается и подступает к хранилищу, где лежат наши свечи на сумму где-то 60-70 тысяч долларов.

- Друзья, - сказала я. - Давайте вызовем кого-то, кто починит это. Это же дизастер у нас тут.

- Лендлорд уехал на три недели, - с некоей окончательностью в интонировании сказал старик-рубашечник.

Действительно, я вспомнила, что лендлорд уехал. Перед отъездом он очень угрюмо попросил меня поливать незабудки и анютины глазки в чугунных вазах у входа в подъезд: по его интонации было понятно, что если незабудки сдохнут, нам поднимут аренду где-то в два раза. Лендлорд у нас сам как вода - хлипкий, мутный, похожий на Ганнибала Лектера и других маньяков из американских фильмов 80-х, с таким жидким изменчивым лицом.

- Так позвоните ему! - закричала я, - Тут же сейчас затопит наше хранилище. И ваши рубашки тоже. У вас же там есть ценное - ну, ткани...

Старик посмотрел на меня с безразличием. Видимо, ткани были застрахованы, как и его жизнь, на которую на моих глазах начал зариться алчный подъездный Нептун.

- Он уехал во Францию. И он недоступен, - сказала девушка с увесистым младенцем через плечо, - Это в моей квартире прорвало.
- Позвоните в какую-то службу?
- Мы не можем, - объяснила девушка. - Все должен решать лендлорд. Это он должен звонить. Это его ответственность.
- Но нам же жопа!
- Да, нам жопа, - сказала девушка. - Мы пошли гулять. Все равно ничего сделать нельзя.

Я спустилась в подвал, притащила оттуда несколько ведер, сняла босоножки и по щиколотку в коричневой воде начала расставлять ведра под водопады. Старик-рубашечник смотрел на меня с интересом, сантиметр в его руке развернулся и удивленной змейкой пополз вниз. Было понятно, что я выгляжу для них всех как полный идиот и бурундучок-спасатель

- У нас там хранилище! - объяснила я. - Если туда дойдет вода, будет апокалипсис! Мы должны вызвать сантехника, понимаете? С потолка течет вода, вы это понимаете?

- Нам некому звонить, потому что звонить должен лендлорд, а он во Франции, - укоризненно сказал старик, покачал головой и ушел измерять воротничок клиенту. Хотела бы я знать, что он скажет, когда воротничок клиента скроется под ручьями коричневых потолочных вод.

Я вернулась в бутик, залпом съела четыре пирожных (не забываем, у нас там стоял ящик пирожных для покупателей, которых все равно не было) и вся на глюкозовом подъеме позвонила Селин.

- Я не хочу тебя пугать, - начала я (никогда не начинайте так разговор). - Но все, что я дальше скажу, будет выглядеть очень зловеще. В общем, тут типично Нью-Йорская история. Прорвало трубу. В подъезде с потолка хлещет вода. Подъезд затопило. Лендлорд уехал во Францию и отключил телефон. Никто не звонит ни в какую службу, потому что ни один сантехник не будет вламываться в дом без разрешения лендлорда. Жильцы ушла гулять. Рубашечная мастерская донт гив э фак. Все вокруг донт гив э фак. А я бегаю всюду с ведрами, и на меня смотрят, как на сумасшедшую. Но я всего лишь хочу спасти наше хранилище свечей. Вода грязная. Я в стрессе. Лендлорд выел мне все мозги, чтобы я заботилась о его незабудках, но вот о жильцах он не позаботился. Давай ты приедешь и мы ляжем в воду и умрем (или я сказала что-то другое).

- Пришли видео, - решительно сказала Селин. - Я пришлю его в Париж Жульену, а также в Париж хозяину дома, и пусть они там друг с другом разбираются. Сделай как бы фильм про воду.

Я сняла и прислала Селин фильм про воду. Это был немножко фильм про Нью-Йорк и безразличие. Мой магистерский тезис и его презентация отчасти строилась вокруг хайдеггеровского indifference to being, и вот сейчас я наконец-то наблюдала это своими глазами. indifference. indifference. Все, нами озвученное, рано или поздно прольется на нас коричневым дождем. Amber rain is beautiful but wrong.

Я съела еще штук пять пирожных и поняла, что еще полчаса - и откупорю бутылку вдовы Клико (тут ее называют "вэ-вэ"), которая непонятно что делает у нас в холодильнике.

Ко мне в бутие заглянул рубашечный дед и помахал рукой.
- Ты можешь проплывать в туалет, если тебе надо, через нашу мастерскую! Подъезд уже затопило!
- Кто-нибудь позвонил хоть куда-нибудь?
- НИКТО НИКУДА НЕ ЗВОНИЛ, ЛЕНДЛОРД ВО ФРАНЦИИ! - напомнил мне дед и вышел во дворик, присев на нашу скамеечку. Вокруг скамеечки кипела веселая итальянская уличная жизнь - ко внуку, молодому отцу, на работу пришла жена, молодая мать, они по очереди кормили розового итальянского младенчика из бутылочки (возможно, бутылочки с вдовой клико), потом прибежали какие-то подружки жены с раскладными пляжными стульчиками, достали дымящий сухим льдом лимонад и пузырьковое розовое вино из хрусткой льдистой сумки для пикника, ах, лето на елизаветинской улице в Сохо под томными сетчатыми липами, как ты прекрасно и недосягаемо - я возвращаюсь в бутик, включаю кондиционер, выключаю кондиционер, съедаю еще три пирожных, выхожу в подъезд, хватаю ведра и выливаю мрачные воды их в унитаз. На меня странно смотрят.

- Пожалуйста, - говорю я молодому отцу. - Потоп как бы прямо у вашей двери. Давайте вы раз в 15 минут будете выносить ведро. Вам же ближе.

Молодой отец улыбается, вокруг его лучистых глаз летают маленькие, сахарные липовые мушки. Лето, жара, сиеста. Хохот, сладкий лимонад, уличный пикник. Похоже, катастрофа происходит только в моем мире. Крошечный коричневый ручеек сбегает по ступенькам подъезда и бежит по направлению к лендлордовым незабудкам: можно и не поливать.

Ближе к вечеру объявился супруг дамы со второго этажа, финансист, в прошлом сантехник - он довольно быстро перекрыл воду и наделал дырочек в потолке, через которую вытекло все, что не вытекло раньше. Под дырчатый и страшно трипофобный новый потолок он подставил гигантский мусорный контейнер.

- Нормально все, видите! - бодрым рабочим голосом объявил он. - Будем жить!
- Что сказал лендлорд? - спросила я. - Это же надо как-то чинить...
- ЛЕНДЛОРД ВО ФРАНЦИИ! - захохотал финансист, в прошлом сантехник. - МЫ ВСЕ САМИ.

В эту секунду я осмыслила эгрегор супермена как одну из американских добродетелей. Вот он, супермен. Это обычный простой человек, который вдруг берет на себя функцию ОТВЕТСТВЕННОСТИ и мгновенно преображается, взмывая в золотистый закат. Никто не хочет ни за что отвечать. Это, кстати, главная штука про Нью-Йорк, как мне кажется - тут каждый отвечает только за то, к чему он прикреплен как функция. Если начать хотя бы мысленно отвечать за все остальное, мгновенно невротизируешься (и становишься как я). Поэтому никто ни за что не отвечает даже перед лицом глобальной катастрофы (ну вот, я начала писать о том, как устроен Нью-Йорк, и явно же вру! недостоверное наблюдение! неточность!).

Перепутала все цифры в финальном отчете, пришла домой с пакетом тайской еды (по дороге изобрела жанр моноспектакулярного видеоблоггинга, красочно рассказывая обо всем, мимо чего я прохожу по дороге к бесконечно отдаленному из-за ремонта метро, Альгизу, который бы, наверное, мигом вытошнил всю тайскую еду, съеденную им за последние несколько лет, узнай он, что я пишу ЖЖ и упоминаю его в нем!) Это меня почему-то успокоило. Я даже поняла, зачем популярные блоггеры о каждом своем шаге записывают инстаграм-сториз. Это навязчивое проговаривание бессмысленности своей жизни как-то затягивает - в смысле, скорей, оттягивает. Как будто оттягивает конец всего. Что бы ты ни делал, ты всегда немножко на сцене, что ли, тебя что-то освещает, держит, подвешивает в наблюдаемой пустоте. Мне нравится это ощущение, я даже, наверное, с удовольствием побыла бы популярным видеоблоггером, потому что у меня абсолютно квантовое мышление и сознание - оно активизируется только под воздействием наблюдателя. Но если зрителей больше одного, все как-то схлопывается и теряет смысл - поэтому, наверное, я уже не вскочу в этот поезд.

Дома было ужасно жарко и по квартире летал огромный, замедленный, серовато-графитный круглый овод диаметром с мое запястье. Как будто мы с оводом поменялись биологическими скоростями - я быстрая, жужжащая и сверхскоростная, а он - медленный, вязкий, тяжелый, как в кошмарном сне неторопливо летящий сквозь напряжение и электричество воздуха мне прямо в слезу янтаря, прямо в глазную прохладу.

Хорошо, что у этой подмены есть и некоторые очевидные плюсы, но я не могу сейчас об этом.

Лето 18

Забыла написать о том, что недавно выяснилось, что маленькую дочку человека из прекрасной белорусской группы Super Besse зовут точно так же, как меня в этом журнале именно из-за той самой книжки Рушди, которую я прочитала в 20 лет и не было мне с тех пор покоя. Наверное, если бы у меня тогда родился ребенок, я бы его тоже так назвала, но раз у меня в те смутные времена не было ничего, кроме меня, да и меня самой тогда практически не было, мне пришлось взять это имя для того единственного, что у меня было. Я немного поболтала в фейсбуке с мамой маленькой В., и она сказала, мол, как бы не позаимствовала малышка характер своего литературного прототипа - очень упрямая и боевая, настоящая рок-н-ролл стар. Я подумала: как странно, кажется, я в то время именно что осознанно хотела скопировать бойкий характер этой героини, но вместо этого почему-то в каком-то смысле скопировала ее судьбу, хотя наверняка и точно не собиралась делать ничего подобного. Когда я уезжала, я взяла с собой одну-единственную книгу, потому что вдруг поняла - это, наверное, самая правдивая и безжалостная книга в мире про отъезд, разрыв, пребывание немного не здесь и отсутствие устойчивой земли под ногами - и потом притащила ее Рушди на подпись именно с этой самой формулировкой, я даже писала тут про это, но тоже забыла подробности, как странно, такая полная экстернализация собственного текста - у меня такое всегда было, сколько себя помню, я даже рассказы свои после того, как их опубликуют, читаю с искренним интересом, я в этом смысле сама себе очень благодарный читатель - сам себя не прочитаешь, никто не прочтет!

Сегодня тоже работала в бутике - написала там два черновика сценариев. Резиденция! Также продала две огромные свечи размером с ведро для воды. Да, я все измеряю в ведрах для воды. Цена двух огромных свечей - приблизительно как моя зарплата за месяц. Ее хватает на оплату жилья, телефона и метро. Люди, которые будут все лето жечь мое жилье, телефон и метро, живут около музея Уитни в Челси. За свечами приехал велокурьер, бодрый бородатый юноша с татуировками, совершенно при этом не похожий на хипстера (я очень легко могу отличить хипстера от просто творческого человека, но не понимаю еще, по каким именно критериям. Хотя нет, понятно по каким. Хипстер никогда не будет работать велокурьером, потому что хипстер - это класс, на самом деле). Мы с ним пообщались, как бы немножко выйдя за пределы нас как функций - то есть, мы деликатно кружили вокруг всей этой ритуальной истории с доставкой, но было понятно, что мне понятно, что он тоже какой-то, допустим, писатель или художник, который зарабатывает на свое жилье с телефоном, развозя свечи, которые я продаю тоже ради своего жилья с телефоном - и было понятно, что и ему насчет меня это все понятно, поэтому в какое-то мгновение, упаковав эти безразмерные восковые контейнеры в свой рюкзак, он вдруг сел прямо на пол, достал из кармана протеиновый батончик и как-то очень по-детски, как школьник, стыдливо шурша упаковкой, начал его есть. Черт подери, подумала я, как мне все-таки повезло с работой для выживания.

В Нью-Йорке между тем наконец-то дали ебаное лето (я хотела написать банное лето, но так будет никому не понятно, да и все равно все прочитают про ебаное лето, поэтому вот вам рифма розы). Жара за тридцать и почти стопроцентная влажность. Прохожие забегают в бутик просто подышать. Я сижу как королева кондиционера, у меня резиденция. В конце дня я приоткрываю дверь, глотнув раскаленного воздуха, и мигом вспоминаю нью-йоркское лето-2014 - воспоминание о нем прокатилось по мне, как пышущий жаром чугунный поезд. Тогда мне было очень, очень плохо, и я поехала в Нью-Йорк инкогнито, никому ничего об этом не сказав (я обожала так делать, как видите! уже не первый раз!) - у меня была неплохая дистанционная работа, тяжелейшая депрессия с суицидальными мыслями, и неожиданно бойкий творческий задор: я сняла комнатку, в которой мужал и взрослел эмигрировавший из Питера прекрасный аниматор Леша Будовский (напоминаю, что его краудфандинг-проект с новым видео для The Real Tuesday Weld можно поддержать вот тут - https://www.indiegogo.com/projects/bathwell-in-clerkentime-animation), каждое утро прилежно шла пешком по этой аномальной жаре к океану, потом, когда с меня сходило семь потов тоски и печали, покупала на китайском рынке маленьких белых рыб, огромных носатых, как грузины, креветок и бледные, снежные драгонфруты, возвращалась домой готовить все это, включала кондиционер, переписывалась в Скайпе с Лешиной мамой (какие дивные дачные истории она мне рассказывала!) и писала рассказы (много). Каждый вечер я так же прилежно ехала в Whole Foods (ты в своем уме, ужасалась Лена, это самый дорогой магазин в городе! теперь я ее отлично понимаю, о да), покупала там несколько бутылок сидра, приезжала домой, включала какие-нибудь диски из коллекции Леши Будовского, очень быстро, технично напивалась сидром и аккуратненько укладывалась спать. Комната Будовского была волшебной. В ней все было точно такое же, как в моей юности. Абсолютно те же книжки (Т.Воробьева "История группы "Битлз"!), те же диски Тома Петти, Саймона и Гарфанкела, Тома Уэйтса и The Real Tuesday Weld, кассеты с ранними альбомами группы Wings и картины Джима Авиньона на стенах. Как такое может быть? Неужели у всех нас была какая-то одинаково прекрасная жизнь со всеми этими одинаковыми героями? Или просто все мое окружение, и близкое, и не очень - это те самые люди? Каким-то невероятным образом этот депрессивнейший период моей жизни оказался самым счастливым - этот аномально жаркий месяц в чужом доме и в чужой комнате, в которой каким-то немыслимым образом, будто во фрактальном контейнере, оказался заключен весь мой прошлый культурный опыт, был чуть ли ни лучшим временем в моей жизни. Это было какое-то счастливейшее, восторженное осознание собственной не-уникальности: меня нигде нет, я не существую, и именно поэтому я во всем проявляюсь и повторяюсь, потому что на самом деле это все вообще не про меня, а про все, что меня лучше, правдивее, объективнее и правильнее. Наверное, самые счастливые моменты моей жизни - это именно такие, в которые мне ненадолго приоткрывается чистейшее, идеальной прозрачности окно в мир без нас. Выключение наблюдателя - и внешнего, и внутреннего. Я недавно читала какую-то статью про нейрофеноменологию - кажется, там было что-то похожее, но так жарко, так сложно разбираться, так невыносимо так долго жить и столько всего помнить (тоже не понимаю, зачем я это написала сейчас).

Позвонила мама, сказала, что едет во Львов и не берет с собой ничего. Ни айпэда, ни телефона. Только целый чемодан каких-то красивых платьев. Меня немного смутило это отрицание гаджетов, поэтому я аккуратно спросила, что она будет делать, если потеряется во Львове.
- Я? Потеряюсь? ВО ЛЬВОВЕ? - брезгливо спросила мама. И правда. С тех пор, как 23andme сообщил мне, что я украинец (и у нас не осталось никаких вопросов о том, что мой прадедушка Леня делал в Гражданскую в катакомбах Одессы, скрываясь от бойцов красной армии и изображая рассказы Бабеля), мама начала почему-то ездить во Львов, как домой. Думаю, это хорошо.

Завтра мне нужно написать два сценария, две колонки, одно интервью (дать) и еще одно интервью (взять). Это будет бесконечное завтра, судя по всему. Сколько себя помню, я все время должна всем какие-то тексты, и никогда не отдаю их вовремя. Вечный стыд. И так уже лет двадцать, кажется.
dusya

Лето 6. "Почему я у тебя два раза из грузовика выхожу?" - "А это рифма".

Жизнь не коротка, но печальна и конечна

Если я буду искать все посты в этом журнале, посвященные Кире Георгиевне, у меня получится выстроить что-то вроде параллельной небесной биографии, половина которой будет происходить с застольным хохотом где-нибудь в Одессе, а половина - вся в слезах в вечном, ежегодном ноябрьском Минске; но дело не в этом.

Во время моего последнего лета в Минске, ровно 4 года назад, 6 июня 2013 года, я написала в посте с, разумеется, таким же названием, "Лето 6":

нилась Кира Муратова - что мы с Антоном берем у нее интервью прямо в дверях какого-то подземного сооружения: и то она входит в дверь, придерживая ее для нас, то мы вбегаем в этот огромный, надломанный прозрачный вестибюль и придерживаем двери, чтобы она вошла, и так мы ходим втроем с Муратовой по стеклянному кругу целую вечность, почти не общаясь и коллекционируя наши взаимные жесты поддержки для последующей перекодировки в текст".

"Сегодня очень грустный пасмурный день в Минске", написал мне утром Антон.

Видимо, мы как-то не удержали, упустили, и она все-таки ускользнула в эту стеклянную дверь.

*

"Я работаю, я дописываю сценарий в кафе, мне нужно еще полчаса не думать об этом всем, а потом пойти домой, выпить стакан вина и поплакать, - написала я Саше.

Через полчаса добавила: "Все, дописала, сейчас можно уже идти домой, выпивать вино и плакать". Горевание по распорядку - что-то такое, что в данной ситуации практически уместно, подумала я, вспомнив, как мы с Сашей сидели на ее пресс-конференции в ноябре 2013 года после показа "Вечного возвращения" и боялись задавать вопросы, потому что любой вопрос как бы обнажал нашу пустую, глупую суетность и бессмысленность любой ритуализированной коммуникации вокруг искусства ("Я нахожусь внутри дома, а вы на улице, и через окно мы разговаривам про дом, понимаете?") - всякий ее ответ расколдовывал ситуацию до зияющей бессмысленности; было видно, что все это ее утомляет, заулыбалась она только тогда, когда вспомнила, что они с Женей Голубенко купили себе белорусских сувениров из соломки. "Такие филигранные, знаете, бычки и лошадки. Вам они, наверное, надоели - а нам нравятся".

Я помню, что всякий раз, когда я ее видела, я говорила себе: наверное, ты не увидишь ее больше, запомни этот момент. И никогда не запоминала, потому что это никогда не был момент, что-то другое было, но не момент. Какая-то глава, или шум, или текст, или ощущение.

хотя ощущение сейчас только одно - мы все теперь текст, который некому больше читать.
dusya

Лето 1

1 июня мы проехали подряд четыре штата - Вирджинию, Мэриленд, Делавер, и Джерси (оксфордская кома! вы это видели? о ужас!) - чтобы триумфально въехать в любимый, обожаемый, сладкий Нью-Йорк, полный липкости, толп, осатаневших водителей и стелющегося по заливу плотными ломтями сахарного тумана.

По дороге заехали специально посмотреть на диких лошадей на острове Ассатик - оказалось, что на этом острове (он очень длинный и принадлежит двум штатам, Вирджинии и Мэриленду) целых два табуна лошадей (почему-то они называются "пони", хотя фенотипически это вполне лошади - видимо, после того, как их позабывали на островах колонисты и кони одичали, они стали уже в плечах и более тощими, кормясь этой дюнной травой и комариным хвощом!), причем один - тот, где мы провели небольшой отпуск - курируется пожарниками острова Шинкоцик (он так называется!) уже сто лет как (пожарники устраивают им в августе ежегодный заплыв с острова на остров, а еще иногда продают жеребят, и два раза в год делают каждой лошадке ветеринарный осмотр), то есть, это присматриваемый табун; второй же полностью независимый (он находится на мэрилендской части острова, и между табунами чортова стена! заборчик!), к нему относятся так же, как к любым другим видам, живущим среди дюн. Так вот что интересно. Присматриваемые лошадки - те, которых два раза в год отвозят к ветеринару - кормятся и гуляют очень далеко от человека, их спинки можно высмотреть где-то в глубинах горизонта среди болот. Совершенно дикие же (настолько дикие, что по ним пишут научные работы о социальной структуре лошадных групп - не так уж много диких табунов в США сохранилось, буквально пара штук) - тусят прямо среди людей, выходят на дорогу, бродят по автостоянке, ржут в лицо, срут на пляжное полотенчико и пугают собаку - своими глазами видела, как лошадка, увидев людей с собакой, подошла и стала ровненько-ровненько поперек тропинки, сделав каменное, суровое лицо. Люди, надо сказать, мигом с тропинки-то свернули и другой дорожкой пошли, лошадка не шутила.

Я вот теперь стала больше понимать про американскую природу, почему там звери не боятся людей и буквально лезут в лицо со своими мелкими проблемами. Видимо, они и правда считают человека немного придурочной и безобидной частью остальной дикой природы. Конечно, до тех пор, пока он не начинает дважды в год устраивать ветеринарный осмотр и всячески приручать и присматривать. Тогда уже все.

* *
Вообще я не очень хотела заезжать на пляж с дикими лошадками, потому что уже достаточно насмотрелась на полудиких где-то вдали, поэтому я ныла, саботировала и даже пару раз искренне сказала, что никогда не любила лошадей и не доверяла им ("Я тоже не любитель лошадей!" - радостно отозвалась Лена-эмпат, но тут же сурово добавила что-то про гештальт, все-таки мы осознанно изначально поехали на лошадиный остров, а в результате самое близкое, что произошло между нами и лошадками - это огромные разбухшие лошадиные мухи-говнюхи, которые выпили из нас пару литров крови). Лена, в отличие от меня, человек отважный и целеустремленный, поэтому мы таки поехали на пляж и обнаружили, что уже долго-долго мчим вдоль дюн среди заповедника, кэмпинга и редких лошадиных кучек. Никаких лошадей нигде не было вообще. Я возликовала. Лена сказала: "Ну хорошо, сейчас развернемся". "Нет, - пророческим тоном ответила я. - Там через три мили впереди есть такой разворотный круг. Мы поедем туда. В центре приворотного круга потому что будет стоять лошадь и держать табличку ГЕШТАЛЬТ. И мы просветлимся".

Так и случилось, мы доехали до приворотного круга, в центре стояла пестрая лошадь и держала табличку ГЕШТАЛЬТ. Вскоре к ней подошли еще лошади с табличками, это было похоже на маленький митинг, кажется, какая-то лошадка даже держала что-то про свободу Сенцову. Я хотела сказать "Я ЖЕ ТЕБЕ ГОВОРИЛА", но потом вспомнила, что вообще-то я в принципе сюда не хотела ехать. Какой стыд. Лошадки оказались прекрасны, уверена, что они вышли на круг специально для завершения нашего гештальта - для Лены это был гештальт коммуникации с лошадками, для меня - гештальт точности и ясности исполненного предсказания, произнесенного в критический момент. Пророческий тон всегда формирует пророчество. Я это точно знаю.

Ну, еще важно записать, что более мерзкого и унылого штата, чем Дэлавер, я в жизни не видела. Но это пустое, пустое.