Category: производство

dusya

Лето 28, 29

Очень люблю заходить в редакции разоренных временем журналов, с которыми связаны некие эпизоды моего прошлого. Например, Виктор теперь издает журнал "БОЛЬ". Раньше это был журнал "БОЛЬШОЙ", но вмешались суды, дрязги, бывшие друзья, сумчатые мыши, чемоданы бриллиантов и прочие плети судьбы - теперь ШОЙ издает некий человек-велосипед, а Виктору вследствие разлада осталась лишь БОЛЬ, и вот он водит меня по пустой, обновленной редакции этого новейшего ничто и одухотворенно говорит:
- Посмотри, как тут все теперь красиво! Я просто избавился от всей мебели и купил деревянные столики в "Икее". Правда, тут замечательно пахнет "Икеей"!
И правда, замечательно пахнет "Икеей", это такой лесной запах покоя и еловой шишечки из чугуна - и вообще, уютно, как в детском саду для детей-аутистов, тут же начинаю хотеть там работать. Всяко лучше, чем в рекламе.
Помимо БОЛИ, Виктор издает журнал Я. Журнал совсем новый и, подозреваю, что это тоже результат какой-то суровой дележки. Допустим, был боевой листок "Семья", так называемый городской журнал: глянец, ворованные шрифты, десять крутых интервью по мотивам каннских пресс-конференций, изящное переписывание википедий третьекурсницами журфака. И тут снова рейдеры, велосипедные воры, дележка чемоданов из прошлого - опять же, например, какой-нибудь Николай издает журнал "Семь" (это нормально, мой бывший редактор тоже какое-то время делал журнал "Семь", для Беларуси это обычное дело, я сама, например, с радостью бы издавала журнал "Девять" или "Тринадцать"), а Виктору достается заключительная закорючка ребуса. Для журнала "Я" я составила компакт-диск с парой десятков лучших песен 2012 года: вкус у меня определенно так себе, поэтому диск получится таким, что его лучше дарить лучшим друзьям (и то немного опоздала - мои друзья разбираются в музыке лучше, чем я!), но никоим образом не представлять массам как нечто презентабельное.
- Нормальный диск, - утешил меня Виктор, - Я когда его слушаю в машине, только два раза переключаю - когда звучат Therapy? и Die Antwoord.

Когда я выходила, на вахте сидел старичок с золотыми зубами. Увидев меня, он улыбнулся ими всеми и сказал:
-  А вы раньше меня тут когда-нибудь видели?...

Никогда не думала, что реальность будет обходиться со мной таким образом.

Потом ходили с Верой в бар "ползучие суши": ты сидишь, а мимо тебя на конвейере ползают суши. Я хотела подложить на конвейер картинку с котиком, но когда я нарисовала котика, мне стало его так жаль пускать на подгнивший конвейер, что я оставила его себе. Котик потом выплыл совершенно странным образом, но это ближе к финалу.

Когда возвращались из кафе, увидели в этом жутком новом квартале "мы разрушили все, что осталось от Старого Города и настроили там веселых кубиков из пенопласта" вывеску "Салон красоты СТАРОЕ ПРЕДМЕСТЬЕ".
- Какое крутое название для салона красоты! - восхитилась я гением копирайтинга (впервые в этом ЖЖ слово копирайтинг, внимание), - С точки зрения подсознания оно бьет сразу по больному! Старое! Предместье! Представляю, как хочется сразу зайти в него и стать красивой - старое предместье! Ох, говорит тебе глянцево мерцающий карлик-визажист, помахивая мягкими щипчиками, что-то ваше предместье какое-то совсем старое, сейчас мы вам его подтянем! подожмем предместье-то! а то старовато оно, предместье! покосилось!
В предместье есть и предмет, и некое поместье - и нечто неуловимое, предшествующее окончательному пространственному определению себя как объекта, нечто предварительное, предшествующее помещению себя в контекст, и едкость в нем сквозит, и устье, в общем - идеал, да.

Следующий день был благословенная ледяная глыба и ветряная мельница. Дул северный ветер. Лето выглядело так, как будто уже прошло. Я сходила на пешеходную улицу Карла Марла, чтобы увидеть там печальную версию Pilles: скоморохи, бубенцы, кукольные лотки, какая-то неистребимая певчая Русь. Встретила знакомых.
- Как вы думаете, - спросила я у них, - Меня это все расстраивает только потому, что я чувствую необходимость вынужденно радоваться любого качества мероприятиям только за то, что они проходят в Минске? Или мне это действительно не нравится? Как понять, я просто ужасный тайный сноб, который из-за эмоциональной истощенности говняет все белорусское, или все это и правда какое-то не такое, но мне стыдно это признаваться, ведь я это должна любить только за то, что это наше?
Нет ответа.
Умный человек в такой ситуации вот что делает: берет лазерный лобзик и вырезает из дерева котиков и циферки. Получается красиво и замечательно. Умный человек вообще хоть что-нибудь делает, а я что? А я даже критиковать уже не могу, все. Нет мнения, ничего нет.

Потом сходила послушала джазовый концерт у Ратуши, там играл какой-то итальянский Том Йорк.
До этого заметила, как меня внимательно-внимательно фотографирует красивая рыжая девочка. Я зачем-то подбежала к ней и сказала:
- Пожалуйста, не вывешивайте только никуда эту фотографию, прошу вас.
- Вашу фотографию? - девушка удивленно на меня посмотрела. - Я вас и не видела даже. Я фотографировала котика, нарисованного на стене.

Вот так впервые в жизни набралась смелости заговорить с незнакомцем - и такое пожарище в результате.

Первый месяц лета почти закончился, это лето так похоже на все предыдущие, что даже тот факт, что оно где-то записано, ничего не меняет. Но это ведь эксперимент, что уж.
dusya

нет сил на это

Григорал и Мари поехали на машине в земляничный лес, чтобы Мари могла выспаться на заднем сиденье; работа утомляла ее, дома пятеро детей некормлены лежат на лавках, старушка-мать с язвами на бедрах, вымыть десять полов и три этажа; Мари хочет всего-то выспаться: поможешь мне? ты можешь мне помочь? я так устала, что не могу больше жить: нет сил на это.

Григорал заводит машину и молча везет Мари в земляничный лес; они выезжают на залитую лунным огнем поляну, машина замирает и становится тихой, как лист бумаги; беззвучно шелестят сухие, по-осеннему черные земляничные листья.

Мари с сумрачным бормотанием вытягивается на заднем сиденье, подбирая под себя ноги, и засыпает.

Григорал пять минут слушает ее дыхание. Потом снимает с себя рубашку, майку, ботинки, ремень, брюки, носки, трусы; снимает со спящей Мари кофту, платье, чулки, какое-то непонятное многоступенчатое нижнее белье; стараясь не шуметь, овладевает спящей Мари и минут двадцать нервно возится в ней, хватась одной рукой за потолок машины, а другой - за гладко выбритый затылок Мари.

Потом Григорал успокаивается; одевает безмятежно сопящую Мари; одевается и сам; рубашка застегивается как-то непривычно долго, будто в ней не восемь, а девятнадцать пуговиц; сердце его бьется тяжело, отчего-то болят колени.

Ровно через полчаса Мари просыпается и потягивается.
- Я выспалась, - радуется она, - Я так хорошо отдохнула. Вся усталость куда-то исчезла! - Мари рассматривает свои руки. - Так легко, так хорошо! Теперь можно спокойно ехать домой и работать всю ночь, и завтрашний день тоже! Спасибо тебе. Ты - настоящий друг!

Григорал заводит машину с третьего, четвертого раза: его руки дрожат; он крепче обхватывает ладонями руль - и начинают дрожать предплечья.
Он понимает, что очень сильно устал; так устал, что не хочет больше жить: нет сил на это.

dusya

Иная жизнь в моем телефонном аппарате.

Лобач Николай Иванович - директор моторного завода. Она давно с ним дружит, с молодости, а ему уже 60 лет. Он деловой человек: всю жизнь прожил в автомобилестроении, все время был на высоких должностях, потому что ему все доверяли. Из-за этого его характер немного невыдержан: в людях он ценит покладистость и столь же стальную выдержку, как у себя самого. Николай Иванович любит на всех покричать, пожурить нерадивого работника - зато дому своему он хороший хозяин. У него все сделано, у него все в порядке. Николай Иванович - жесткий человек, но сердцем своим добродушный, а в сложных ситуациях - гибкий, как говорят англичане, flexible. Он находит общий язык со всеми сословиями и никогда не чувствует разницы - директор перед ним или простая уборщица: со всеми он общается на равных. Если и возникнет критическая ситуация, он всегда старается сглаживать углы. Он любит грибы, ягоды, рыбалку, баню, охоту. По выходным он собирает всех в баню и все там бухают - ему ничего не жалко, он щедрый человек. Вот такой человек Лобач Николай Иванович.

"Пиздец, - восторженно говорю я, - Это просто нечеловеческий пиздец".

"Танюха! - умоляюще кричит она, - Ну понимаешь, ну надо, Танюха! Ты же сама просила!".
  • Current Music
    Tom Waits - Downtown Train