Category: общество

dusya

острая необходимость будущего

Игги наконец-то получил Грэмми за заслуги; в честь этого я пересмотрела (кого я хочу обмануть? не пересмотрела, а посмотрела впервые!) сюжет про него, который мы с Асей сделали для россиюшки - и ничего стыдного, сюжет ужасно трогательный; вероятно, я и правда начинаю испытывать ностальгию по этим веселым денькам (точнее, ночам, когда я в истерике переписывала сценарии, подгоняемая безумием адской редакторши). Правда, на Страшном Суде над Игги это ему не зачтется - есть некоторая вероятность, что зачтется та Статья Про Его Биографию, которую я написала в 1999-м году и которая попала в титульные листы эпохальной пиратской mp-3 коллекции "Все Альбомы Игги Попа в Битрейте 128" (you bitrate me, как мы шутили тогда, you fucking bitrate me, и никак иначе), но на Страшном Суде в целом за него будут свидетельствовать Дэвид Боуи и попугайчик, обойдется как-нибудь без нас. Еще очень порадовало, что в списки номинантов на Грэмми попал Кристофер Черроне, бруклинский композитор, интервью с которым про блуждающую оперу по "Невидимым городам" Итало Кальвино я сделала для журнала "Искусство". Это так здорово - вот ты интервьюируешь композитора, гуляешь потом по Проспект-Парку, лежишь в соснах на песке около цветущего мглой озера, немножко плачешь от переутомления (я тогда работала на двух работах), а потом смотришь - прошло полтора года, из двух работ осталась лишь одна, композитора номинировали на Грэмми, вы оба съездили в Колонию Макдоуэлл (в разное время), у тебя вышла книга, у него вышла опера, все как-то улучшилось.

Да, в реальности, где Трамп собирается запретить Беларусь (а лучше бы запретил Китай), важно идти по стопам Дэвида Бирна и его проекта Reasons To Be Cheerful - ресерч хороших новостей в этом пылающем аду.

Пес соседей, скажем, стал выть больше из чувства скуки или азарта (поэтому психику это уже не так угнетает) - похоже, он уже просек, что хозяева иногда возвращаются. Правда, теперь у него появилась некая иллюзия, что от воя они возвращаются эффективнее и скорее. Но в наше время практически у всех собак магическое мышление и карго-культ, мы сами их этому обучили, так что ничего не поделать. Я сегодня наконец-то увидела его, заходящего в подъезд - небольшая коренастая псина с плотной длинной спинкой и культяпочными лапами; длинношерстный, комковатый, графитового асфальтового цвета с бородкой. Типичная детдомовская псина, из таких магическое мышление изымается медленно, придется терпеть. Ну, и то хорошо, что псина. Одно время мне всерьез казалось, что соседи завели волчка.

Коронавируса у нас не боятся, но мексиканские рабочие прекратили пить пиво "Корона" и перешли на "Моделу" - именно эту разновидность магического мышления у нас позаимствовали собаки. А, и нигде не осталось ни масок, ни респираторов. Аня и Саша из Таиланда однажды прислали мне в шутку маску как открытку и сувенир - ох, не предполагали Аня и Саша, что их сувенир однажды спасет мне жизнь!

Также для спасения жизни я активно использую Сияющую Жижу (не мой копирайт!) от Армани - оказалось, что если намазать веки глаз Сияющей Жижей, желания Потереть Глаз не возникнет. Точнее, возникнет, но в глаз попадут серебряные блестки, радужный страз, сияние морозного утра - поэтому когда мои глаза умазаны Сияющей Жижей, я к ним не прикасаюсь и не вношу в них коронавирус, щедро размазываемый по поручням поезда М китайцами, едущими из Квинского Чайнатауна в Чайнатаун Манхэттэнский. Губы я тоже, наверное, начну красить, чтобы не трогать руками рот! Декоративная косметика, оказывается, отличная штука! Почему я раньше ей не пользовалась, понятия не имею. Видимо, раньше вирусы были не те.

Обнаружила сегодня, что попала в будущее - я редко это обнаруживаю так, чтобы прямо подпрыгнуть от восторга, но сегодня был именно такой момент: я шла из магазина с пакетом айдаховской картошки, калифорнийской хурмой и польским хреном (попробуйте с этим всем подпрыгнуть), и вдруг поняла, что мне нужно вспомнить что-то из альбома Amnesiac, вероятно, весь альбом целиком вспомнить как некую несбыточную цельность. И тут я оказалась в будущем: из сумрачного 2001-го меня вынесло в реальность, где у меня в ушах - беспроводные наушники, и я вдруг поняла, что я могу с ними заговорить впервые в жизни. Эй, Сири, сказала я. И помолчала. Я слушаю, смущенно сказала Сири. Сири, сказала я, включи мне пожалуйста альбом Amnesiac группы Radiohead. Хорошо, опять смущенно ответила Сири, вот вам альбом Amnesiac. И заиграл альбом Amnesiac.

Да, я понимаю, что все каждый день разговаривают с Сири! Все каждое утро, наверняка, спрашивают у нее, что там с погодкой, биржевыми сводками и письмами от бабушки из Ханоя! Но я сделала это, кажется, впервые - не в режиме бессмысленного и, честно скажем, бесполезного эксперимента, а от острой необходимости и невозможности разрешить эту необходимость никаким иным способом. В 17 я мечтала о том, что когда-нибудь вся музыка у меня будет в кармане на одной крошечной цифровой кассетке с экранчиком, как на телевизоре - и я буду часами смотреть клипы где-нибудь в полевых условиях, в лесу, в горах, во тьме; и послушать желаемое можно будет просто озвучив свое желание. Как обидно, что революции не случилось, что все это произошло постепенно, через гигантский самовоспроизводящийся бурелом громоздких, неловких, малофункциональных объектов, о которых и вспоминать стыдно. Практика обнаружения себя в будущем безусловно душеспасительна в наши смутные времена, но, кажется, без острой необходимости она неосуществима.
dusya

купи собаку

Три дня подряд хожу по выставкам и встречаюсь с друзьями-художниками; ощущение каких-то невероятно долгих новогодних каникул - восторг, зимняя сказка, отмена школы и освобождение от физры, распитие крошечной бутылочки рижского бальзама среди сияющих огоньками заснеженных деревьев чайнатауна и чайнапарка - то ли средствие огромных доз витамина дэ, выписанного мне львовским доктором, сообщившей первым делом: "умереть вы еще успеете, на этот счет не волнуйтесь" и обнаружившей полный порядок во всех кровных моих тайнах, кроме заняпада витамина дэ; то ли давно ожидаемый мной эффект от прощания со сценариями для телевидения россиюшки (я все думала: ну, когда начнется эффект? когда я почувствую, сколько времени у меня освободилось, когда я перестала писать три сценария в неделю? и вот он! вот он, родимый! я по вечерам читаю журнал Нью-Йоркер со статьями Алекса Росса про реликтовые щетинистые сосны! я смотрю кинофильмы! не за горами тот день, когда я осмелюсь Попробовать Сериал! да-да, я еще попрошу Друзей Посоветовать мне Сериал, хаха). Провела полдня на выставке-продаже Outsider Art Fair - понятно, что Дарджер и Вельфли сейчас как бы общее место, но теперь у меня новые любимые художники Tomasso Buldini и Terry Turrell, ссылку на которого дать сложно, потому что это я его как-то пропустила и прозевала, а представлен он сразу несколькими галереями - ну, вот тут неплохая подборочка. Ходила на концерт однокурсницы Катрины Дель Мар - это, конечно, шок: оказывается, если четырем веселым лесбухам из канонического Ист-Вилладжа 90-х раздать инструменты, они сразу же начнут играть замечательную и совершенно не стыдную музыку, даже особо не стараясь. Я всегда подозревала, что это - культурная, кровная, врожденная штука (поэтому мне, вероятно, всегда было так стыдно слушать белорусских музыкантов, которые старались играть панк-рок - год, два, три, десять - и все равно стыдно, и все равно недосягаема эта звонкая боевая легкость веселых лесбух из ист-вилладжа!), а теперь вижу, что место, где ты родился и взрослел, определяет вообще все, даже если тебе кажется, что это не так. Или даже если это на самом деле не так - оно не так, и при этом определяет (сложно объяснить, но это так и есть).

Также ходила на концерт еще одной однокурсницы Рагнхилды, которую некоторые могут помнить по скандинавскому эпосу "Квантовая подушка бушвика" - теперь Рагнхилда, над маревными, масляными музыкальными машиными которой рыдала сама Диаманда Галас, делает сплетения из дышащих труб и дудочек-рекордеров, пропуская через это все машины для ресуррекции и легочного вспоможения - представьте стандартный аппарат ИВЛ, только сразу много, и к нему вместо людей подключены духовые инструменты в коме - вот, это буквально то, что делает Рагнхилда. Теперь она в связи с этим звучит как механический Стив Райх - точнее, она изобрела машину, которая сама звучит как Стив Райх. Мне было немного неловко ей это говорить, но потом оказалось, что Райх ее любимый композитор, и я успокоилась.

Виделась с замечательной белорусской поэткой Вальжыной Морт (недавно одно белорусское СМИ хотело взять у меня комментарий о том, как я сменила профессию в эмиграции - бросила журналистику и тексты, потому что за них в Беларуси мало платят, и уехала в америцу работать в торговле, потому что там хорошие денежки, уютная кормушечка, бесконечная самопханая колбаска - я очень мягко ответила, что все наоборот: в Беларуси я зарабатывала на жизнь не журналистикой именно что, а прости господи реклама редактура диджитал, а вот во колбасных америцах я, напротив, тайно кормилась тягостным сценарным трудом, а также писала в различные издания опять же необъятной россиюшки, в основном про искусство; потом я немного расстроилась, что белорусские коллеги так мало про меня знают, и сказала, что у творческих людей, которые живут за пределами Беларуси, всегда все так, вот скажем возьмем Вальжыну Морт - и тут коллега спросила, кто такая Вальжына Морт, и я тут же просветлилась и перестала переживать!) - оказалось, ее новая книга концептуально почти целиком совпадает с моей! Ее текст называется "Музыка для мертвых и воскресших" (да, это невероятно!) - и там тоже о пре-диджитальной памяти, которую невозможно перетащить в наш новый мир, и вообще о памяти, когда не остается никаких свидетельств, вещей, предметов, только текст, только пересказ, только речь. Теперь обязательно нужно придумать какую-то совместную штуку - разговор, эссе, что угодно - так странно и вместе с этим не странно, что две белорусские женщины, живущие за пределами Беларуси, высказались независимо и отдельно, и совершенно по-разному (поэтическая книга и роман) про одну и ту же разновидность фантомной боли - эта вот боль пустой ладони, которая не может даже сжаться вокруг значимого предмета; память это биотекст (текст, производимый обычным, хрупким, временным, наэлектризованным человеческим мозгом), вещь нас переживет, но если нет вещи, ничто ничего не переживет. В этот же день я наконец-то села редактировать роман.

И о ужас сколько же там всего переделывать! Оказывается, если относишься к некоему фрагменту текста как к окончательному, в нем ничего нельзя изменить - это камень, монолит, единство. Но если наконец-то даешь себе разрешение переписать какую-либо фразу, которая кажется неточной, непонятной, написанной криво, в конце концов - вариантов переписывания может быть бесконечное множество! Потому что ты как бы снимаешь с этого фрагмента текста вето окончательности, выплавленности, даешь ему разрешение на вариативность. Но эта легализованная неокончательность перерастает в бесконечность равнозначно иных вариантов! И какой ты ни выбираешь - он всегда иерархически эквивалентен любому другому. Потому что правильного варианта уже нет. Кто бы мне это сказал раньше! Вот откуда берется феномен бесконечной редактуры!

Соседи недавно завели собаку, взяв ее из приюта - поэтому всякий раз, когда они уходят на работу, собака воет так заунывно и трагично (ей страшно, что это снова приют, только бесконечного одиночества приют), что хочется найти супера, выклянчить у него соседский ключ и взять собаку к себе тусоваться, пока соседи зарабатывают на эту крошечную квартиру, чтобы собака сидела там по десять часов в день и выла. Ближе к концу дня собаке становится совсем худо, она транслирует невероятную душевную боль, голос ее становится хриплым, выдохшимся. Все это страшно угнетающе действует на психику. Пойду работать в библиотеку, что ж.

Нет, стоп. Не договорила! Вот музыкальное видео, которое сделал мой новый любимый аутсайдер артист Томмасо Балдини. Там 11 просмотров всего, пусть же будет больше.

dusya

садись, пятерка

Вчера исполнилось пять лет со дня моего затянувшегося приезда в Нью-Йорк. Как-то странно быстро пролетели эти пять лет на другом континенте. Мне бы радоваться тому, как ровненько и аккуратненько прошли мои 2010-е - первые пять лет ровно-ровно я прожила в Минске, а вторые пять - тоже ровно-ровно - в Нью-Йорке. В Минске было депрессивненько, в Нью-Йорке по-разному (часто сложно), но депрессивненько, как в Минске - нет, до такого не доводили. Надо было бы, конечно, написать итоги, отчет за пятилетку (вроде "издала две книги, а написала три или даже четыре", обучилась на магистра современных искусств в одной из лучших в мире школ современных искусств, осознала это и то, то и это), что-нибудь о том, каким мне помнится Минск после пяти лет тьмы и пустоты на его месте - но это такая веха, что не пишется ничего, более того - оно не формулируется, словно и не должны нарастать вокруг данной разновидности опыта формулировки и выводы. Что же я такого осознала, чего я не могла осознать в Минске? Ой, боюсь, что ничего. Зато сколько я всего наосознавала в Минске, просто слов нет! Кажется, вся моя жизнь там была сплошным потоком осознаний.

В целом, это был мой договор с Нью-Йорком, случившийся сразу после переезда - я пообещала ничего не писать о том, как в нем все устроено (вы не представляете, как меня достали эти откровения неофитов!), а он за это пообещал не прятать от меня, как в нем все на самом деле устроено. В целом, как-то так все и вышло, мы оба выполнили наши обещания, зато теперь речь об этом тайном устройстве моего нового мира у меня выключена, как у услужливой русалочки с вечно затекшими исколотыми ступнями; и сколько бы еще не было впереди (мы прекрасно понимаем, что это может и не затянуться надолго - но в целом, я уже пять лет живу свою жизнь как крайне временную; и я так с этим свыклась, что рекомендую практиковать осознанную временность пребывания во времени и пространстве как не столько каждодневное упражнение, сколько некое основное условие счастливой жизни - мы же на самом деле тут биологически крайне ненадолго, но держать это в уме как данность невозможно совершенно никак, только лишь через прямую географическую метафору, крах документов, неявку прокурора на судебный карнавал, гостинг и газлайтинг воображаемых друзей и другие напоминания мира о том, что ты в него забежал просто спросить, пока все сидят и ждут неизвестно чего, вероятно, страшного суда) - все это будет и счастье, и праздник, и благодать, и спасибо. Да, я всегда живу на грани катастрофы и в любое мгновение моей жизни понимаю, что это такое спасительное временное затишье перед апокалипсисом - но из таких мгновений человеческая жизнь в целом и состоит как тайный эволюционный проект, поэтому why not.

- Я в каком угодно депрессивном состоянии иногда выхожу на улицу и вдруг понимаю: ой, да это же Нью-Йорк! Я же тут живу! И всю депрессию как рукой снимает! - рассказывает мне сегодня Ася за спонтанным обедом в кафе Руккола. За соседним столиком сидит Итан Хоук и редактирует какую-то пьесу с, наверное, режиссером или автором. Вся крышка его ноутбука - в дурацких хипстерских наклейках.

- У меня точно такое же! - отвечаю я. - Иногда такой пиздец, кошмар, денег нет, ужас и тлен, и я выхожу - ну хотя нет, когда я выхожу, там кругом Бушвик, оставим Бушвик. Но вот я еду в город - и всякий раз, реально всякий сука раз, когда поезд проезжает по мосту, я такая: О, да это же Нью-Йорк! Я же в Нью-Йорке живу! Как я вообще смею ныть!

Ася переехала в Нью-Йорк из-за большой любви и с одним чемоданом. Этот единственный чемодан стал ее спасательным кругом-метафорой - она с тех пор написала, кажется, тысячу рефлексивных текстов, где постоянно фигурировал один чемодан как некий символ минимализма и легкой бойкой спонтанности перемен навсегда. Мои перемены как будто никогда не навсегда, я боюсь меняться, я все решительные шаги делаю осторожно, как будто ступая на тонкий лед - сколько у меня было чемоданов, когда лед чуть скрипнул? Кажется, тоже один. Уезжала я тихо, незаметно, словно в шутку, решив ни с кем не прощаться - это на три месяца, уверенно решила я, вот подам документы в арт-школы, возможно, останусь на интервью, а потом, если меня никуда не возьмут - приеду домой, в Минск. Тем не менее, в Минске я почему-то перебрала все свои вещи, разложила всю свою жизнь по ящикам (на этот драматичный переучет у меня ушло пять суток - длинной выдалась минская жизнь! тяжела биография музыкального критика!), сфотографировала кучу артефактов на случай распада памяти земной, провела душераздирающую ди-джей вечеринку в ночь перед вылетом (я назвала ее "Мои друзья-предатели", потому что чувствовала предательницей себя саму!), и, кажется, попрощалась только с Артемом (в новогоднюю ночь: пока, Артем, сказала я, мы увидимся может быть и не очень скоро, я на днях лечу в Нью-Йорк), а еще с Погодиной (в ту же ночь ди-джей вечеринки я беззаботно вытащила ее, как в школьном сериале, в туалет, и сообщила: я завтра улетаю в Нью-Йорк, увидимся через три месяца или три года, это такая лотерея!) и с Сашей - как сейчас помню, как мы с ней, облаченной в летучие юбки из чорных птиц и земляной хвои, пьем нефтяную маслянистую водоньку в заброшенном микро-лофте книгарни "Логвинов" на дне рождения Артура, вероятно, Клинова, тут провал в памяти. Провалов все больше. Даже родителям я побоялась сообщать, что уезжаю - тоже, кажется, сказала за пять дней или около того, буднично докладывая себе ложечку оливье - ой, я тут билетик купила, но вы не волнуйтесь. Мне все казалось, что меня высадят на метафизической границе, ссадят с самолета, сбросят в Атлантический туман, поэтому на тоненький ледок я пока выйду с пробным танцем, фальш-душой, вырезанной из папиросной бумаги невесомой снежинкой, а тело ловкой мускулистой ланью подбежит потом, когда нужно будет подхватить, покатить дальше душу на саночках. Вот я обнимаю родителей в аэропорту и думаю: следующий раз я увижу их через три года, есть такая вероятность. Но вдруг: сбой, не то окно, фальшивый паспортный контроль, единственный мой чемодан, кружась, медленно зависает над черной ледяной бездной - я возвращаюсь в исходную точку, и там по-прежнему стоят родители: перепутала терминал. Вот так всегда - когда думаешь, что в следующий раз увидишь кого-то через три года, видишь их еще раз через три минуты. Поэтому мы уже не прощались навсегда, неловко было. Маму я увидела через четыре года, отца только в мессенджерах с тех пор - но если нас не разбомбит иранскими боеголовками, есть вероятность, что в этом году получится (написала и подумала: никогда не пиши ни про какую вероятность!). Ой, пока я писала этот пост, Иран нанес удар по американским военным базам. Вот я и говорю: никогда не пиши! Сиди и молчи!

В целом моя пятилетняя жизнь в Америке оказалась довольно веселой, пусть и не самой простой. Плодотворная земля Нового Света уважительно отнеслась к моей легкой обсессивности синхронистичными ивентами (ну, не легкой, но вы же понимаете - критическое отношение к персональным обсессиям означает отсутствие психических проблем, хе-хе), теперь я буквально королева совпадений - Патти Смит и котик Уильям Блейк, принадлежащий наследной принцессе владельца Дженерал Моторз, могут подтвердить. Но за сверхспособности и неожиданное везение в областях метафизики, котиков и арт-резиденций мне пришлось платить невезением в других областях, бюрократических и институционалистичных, но тоже не будем об этом теперь говорить. Я никогда не думала, что в моей жизни будет хоть один эпизод, говоря о котором, я обращусь к этому надуманному, пустому "я никогда не подумала бы, что". Но это, кажется, как раз оно - все время, пока я жила в Минске, я никогда не подумала бы, что куда-нибудь уеду, что где-нибудь еще проживу целых пять лет. Я всегда считала себя трусливым испуганным домоседом, тихо завидовала всем, кто уехал куда-то учиться или жить, и травматично примеряла на себя эти счастливые чужие судьбы, как золотые незнакомые ледяные платья, которые я никогда в жизни не куплю. По-прежнему не эмигрант, по-прежнему некий вестник временности - но практиковать звенящую временность как совершенно осознанное отношение ко всему мне удается уже пять лет. И даже это не вывод. Ничто никогда не вывод, и это, наверное, меня пока что и удерживает на поверхности.
dusya

ой-вей, вы покидаете ноябрь

Депрессивность этого ноября бьет все рекорды - днями лежу с классической, скучной, лишенной волшебных аур и радужных сияний мигренью; пожаловаться в целом некому (у всех болит голова, у всех депрессия, все лежат, болеют ангиной и могут разве что антидепрессанты посоветовать, хотя в наше-то сложное время поднять жопу и посоветовать другу антидепрессанты - это тоже триумф воли, моей личной воли уже не хватает ни на что - скажем, я хотела записать что-то из блокнота, но я не могу подняться с дивана, дойти до этого блокнота и раскрыть его, так что придется вспоминать по памяти). В голове постоянно крутится, как елочный шар с колючими ледяными фугу-иглами наружу, мысль о том, что жизнь почему-то стала тяжелым пальто, которое и носить тяжело, и сбросить невыносимо, да и тревожно, что будет навсегда холодно без пальто - сбрасываешь это пальто (по-моему, я раньше когда-то сбрасывала) всегда в подъезде, где ремонт (реальность это всегда подъезд, где ремонт), и страшно, что забелится, запылится, краски какой-то на себя наберет молочными всполохами, да и не надеть его назад потом никогда, уже все. Если бы Джон Леннон выжил после выстрелов, он бы наверняка написал песню "Жизнь - это тяжелое пальто".

- Мне так грустно и странно сейчас в Нью-Йорке, - сказала я недавно кому-то, не помню вообще кому, - Что я придумала уникальный арт-проект, перформативную нон-спектакулярную практику, которую осуществлю спустя некоторое время. Когда я буду ровно в том же возрасте, в котором застрелили Джона Леннона - 40 лет и 30 дней - ровно в то же время, когда его застрелил Марк Чепмен, я приду ровно в то же место, где он его застрелил. Потому что я хочу знать, каково это - когда ты переехал в Нью-Йорк, прожил в нем несколько лет, и вот тебе 40 лет и 30 дней и ты стоишь около Дакоты и Центрального Парка, и это последняя минута твоей жизни. Может, я даже застрелюсь там, ха-ха. Это была бы отличная штука.

Временно - или даже навсегда - приостановили нашу работу над проектом со сценариями, где я в качестве автора-призрака писала истории про знаменитостей для телеканала Россиюшка, отмазывая этих самых знаменитостей от ада посредством сложной системы доводов и аргументов. Я про это уже говорила - с любой медиа-работой мне нужна некая миссия (поскольку согласно книге Люиса Хайда про экономику дарения и мир творчества любой креативный акт - это в первую очередь дар, а уже потом инструмент или объект маркетинга; дар необходимо передавать дальше), иначе все превращается в маркетинг, я чахну и теряю мотивацию; с историями про знаменитостей миссия была ясна, как хлеб - я отмазывала этих скорбных несчастных людей от ада, некоторых уже после смерти, а некоторых - до (во всяком случае, смерти физической), и почти всегда - получалось. Я как бы была их адвокат на Страшном Суде. Вот я точно так же отмазала Кобзона когда-то, но более сложным образом. Мы недавно с нашим редактором Асей и вторым автором-призраком Анной, которую я привела в эту адскую канцелярию, когда уезжала в резиденцию, обсуждали это неожиданное прекращение марафона и конвейера - чувствуем ли мы облегчение? Поскольку я почти весь месяц в основном лежу и ничего не чувствую, я поначалу ничего не сказала. Ася сказала, что два года работы над проектом научили ее писать популярные посты для массового читателя в Инстаграм (это правда, Ася очень популярный блоггер, у нее 30 тысяч подписчиков) и меньше снобить - ничем он, массовый зритель, не хуже нас, эстетических фашистов. Бедная Анна, которую боженька тоже заслал в кущи лакшери-ритейла в Нью-Йорке, напротив, сказала:

- Для меня эти сценарии были редкими проблесками интеллектуальной работы. Как же они меня спасали в звонкой тупизне моих сотрудниц в бутике! Они были мыслительным спасением, эти сценарии.

- Да, в этих упражнениях для ума больше толка, чем может показаться, - согласилась Ася.

- Фиг знает, - ответила я. - Может, они и помогли мне написать роман? Ведь я написала роман ровно в период полутора лет, когда работала на этом проекте. Может, они мне помогли поверить в себя как в человека, который может делать невозможное? Я до сих пор в шоке, что писала, блять, для 40-миллионной аудитории! И оно прокатывало! Теперь я понимаю, что я не злоебучий артхаус, а нормальный человек, с гибким стилистическим диапазоном! Может, поэтому я подумала: ну, если я для сорока миллионов россиянушек могу, тогда я, наверное, и роман смогу? Но вообще это для меня было все-таки упражнение не на интеллект или стиль, а на эмпатию. Я отмазывала их от ада! В смысле, я не упражнялась. Я реально их отмазывала. И в результате я их всех спасла - перенесла на тот берег через горящую реку на руках.

Может быть, мне так плохо сейчас, потому что у меня усталость супермена, хе-хе - болят натруженные руки.

Когда я отмазывала Тома Уэйтса (судьей и диаволом в этой ситуации была я сама - я как будто явилась к себе самой и начала доказывать себе, что Том Уэйтс достоин того, чтобы попасть в тихий аккордеоновый рай после смерти), я прочитала и посмотрела несколько десятков его интервью - с актуальным диаволом я до такого редко дохожу, обычно диаволу можно просто что-нибудь спиздеть в моем случае, и он на это поведется, и Бон Джови с Брюсом Спрингстином смогут избежать огненных гиен с пылающими леопардами; но я сама - слишком строгий судья, меня не наебешь, мне нужны были серьезные доводы о том, что Том Уэйтс - бедная зайка, временно заплутавшая в звездной пыли. И я нашла ключ! Ключ к Тому Уэйтсу был для меня в том, что он бросил однажды Лос-Анджелес и уехал в Нью-Йорк - буквально чтобы попытаться спасти самому себе рассыпающуюся, ускользающую жизнь.

- И как оно, жить в Нью-Йорке, в большом городе? - спросил его один журналист на ток-шоу.

- Отлично! - улыбнулся Уэйтс.

- Как бы вы описали город? - уточнил журналист.

- Город - как большой корабль, - с серьезным видом сказал Уэйтс. Журналист закивал. - Только вода - горит. И все в огне. И корабль тоже в огне.

Ох, поняла я, кажется, все это время Том Уэйтс отмазывал от адских мук меня саму. Спасибо, спасибо.

На работе номер два, в сказке лакшери-ритейла, происходит удивительное: новое французское начальство придумывает какие-то залихватские штуки, нацеленные на улучшение продаж. Я отлично помню эту лебединую песню еще по работе в медиа - по большому счету, всюду все одинаковое. Всегда, поверьте мне, всегда, когда умилительный и вполне работающий элитарный продукт вдруг начинает хиреть и закатываться, однажды всем представляют Веселых и Активных Новых Людей, которые Разбираются в Маркетинге и Сейчас Все Будет Заебись. Вдруг с подачи этих бойких людей появляются какие-то новые планы, идеи, стратегии, дикие адские правила и совершенно сумасшедшие инновации, придуманные словно пьяными школьниками. В общем, когда начинается эта восторженная хуйня про маркетинг и Сейчас Мы Введем Дохуя Изменений, чтобы Повысить Надои, я интуитивно чувствую - пора съебывать, хорошо уже не будет никогда. Апокалиптический вестник распада, момент Пьяного Школьника наступает в любом бизнесе - в каждом журнале, где я работала редактором, рано или поздно появлялись Пьяные Школьники в рекламном отделе, и начиналась безумная свистопляска, где живые завидовали мертвым.

Да чего там далеко ходить, даже мою любимую "Белгазету" разорили именно Пьяные Школьники - они как-то самозародились, будто плесень, в редакции, когда там стало туго с выплатой гонораров, и в итоге пожрали совершенно все, даже умудрившись избавиться от самого главного редактора.

Сбылась твоя мечта, Татьяна, теперь ты будешь без работы в Нью-Йорке, сидеть с жуками под забором и редактировать свой роман, ай-на-нэ. Забор необходим, чтобы отделять тебя от ада, потому что Том Уэйтс тебя уже отмазал, не переживай.

*
Заметила странную штуку - меня немного расстраивает, когда люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Нет, не то. Когда известные и знакомые мне хорошие люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Шит, я прозвучала сейчас, как зажравшаяся селеба, которая насыпала миллиону людей корзину сладких автографов, вовсе нет. В общем, не так давно я придумала классную штуку - выслать всем минчанам, кто купил мою книжку и хотел бы получить автограф, наклеечки с персонализированными, личными автографами - мне показалось, что это хорошая и правильная благодарность тем, кто купил книгу, ну и какая-то возможность коммуникации, рукопожатия - что я нахожу вообще сверхценным в данном случае; я ведь не могу, так сказать, пойти на чертову встречу с читателями, а контакт мне нужен! Я договорилась с прекрасным минским книжным "Сон Гоголя" - они согласились дать приют моим наклеечкам - подписала около сорока наклеек, и передала их с хорошим человеком Викторией в Минск. И вот наклеечки стали постепенно попадать к читателям! И я заметила странное - если читатель, получив наклейку, потом пишет мне личное сообщение и благодарит, я всегда страшно радуюсь. Но многие, если честно, просто радостно вывешивают эти наклеечки-записки в социальные медиа. И всякий раз, когда я вижу в Фейсбуке или Инстаграме свой почерк и наклеечку с текстом на фото, я будто сжимаюсь - это же личное, думаю я, это же я лично тебе написала вот прямо тебе! тебе, не кому-то еще! Подруга Настя предположила, что это обычная реакция - знаменитость дала автограф, ура! Надо поделиться. Но я же этих людей почти всех знаю лично или виртуально - и я каждому словно подписала очень теплую личную открытку. И для меня это почему-то выглядит, как будто люди выкладывают содержание моих открыток для них лично на всеобщее обозрение. Я понимаю, что это какая-то штука, скорей, про меня саму и мои постоянные, уже наверное неизлечимые проблемы и беды с коммуникацией с людьми - я все, наверное, воспринимаю слишком лично. Даже эти автографы - для меня это коммуникация один-на-один с человеком, и я, очевидно, рассчитывала на связь и контакт, теплую обратную записку или просто "спасибо!" в личном сообщении. Я не была готова к тому, что читатель просто похвастается автографом в социальных сетях! Как на такое реагировать? Лайкнуть? Да, я лайкаю и молчу. И мне почему-то неловко. Короче, с этим надо разбираться - похоже, что читатели и правда очень радуются и им приятно поделиться радостью с другими. Ничего такого.

Но блять, если бы я знала, что это для публичного просмотра - я бы писала не такие личные записочки!

С другой стороны, если бы я написала усредненные полуавтоматические записки-автографы, эти люди бы и не делились ими в публичном режиме.

Получается, что именно через углубленную персонификацию и переход в область межличностной коммуникации один-на-один можно создать какой-то повод или прецедент к выводу этой коммуникации в публичное поле - но публичное поле закрывает возможность личной беседы. Расшар в инстаграм как стоп-слово. Я еще подумаю об этом - может быть, и правда, я уже настоящий писатель с читателями, а мне до сих пор кажется, что это междусобойчик с друганами. Но как же еще жить и писать, если не через междусобойчик с друганами? Маркетингу меня уже не обучить, стоп машина.

Решила в качестве мести самой себе за нытье и недовольство прелестью обретения настоящих читателей в годовщину смерти Питера Кристоферсона выложить в Инстаграм автограф, который он мне дал в 2008-м. Там написано "Милая Таня, спасибо тебе за прекрасный вечер. Питер Кристоферсон". Хоть пойму, что чувствует человек, который выкладывает в сеть автограф селебрити. Особенно мертвой. Особенно через 10 лет. Ой нет, уже 2019-й, надо же, тогда одиннадцать.

*
Недавно посмотрела какое-то совсем свежее видеоинтервью с Полом Маккартни и опешила (даже не от его акцента, который я в силу четырех лет жизни в Нью-Йорке почти перестала разбирать) - у него какая-то невозможно ясная, пронзительная рефлексия касательно себя и своей идентичности; я такого не встречала никогда и ни у кого. Журналист у него спрашивает: вы понимаете вообще, что вы - это вы? (господи, какой хороший журналист, такой вопрос вообще надо задавать всем и каждому). Мол, вы смотрите в зеркало, и вы такой - блять, это же Пол Маккартни! Да, говорит Пол Маккартни, я как бы понимаю, что я - это я. Но при этом есть как бы две версии меня. Один я - это тот я, который был мальчик маленький в Ливерпуле, и вот я до сих пор этот мальчик, точнее он - это я и есть. И это я и есть. А есть еще один я - который "он". И вот "он" - это Пол Маккартни, страшно знаменитый чувак, суперзвезда. Есть настоящий я - и есть он - и я отлично это разделяю. Когда я просыпаюсь и читаю новости - я это я.

И еще тоже меня зацепил момент с тем же Джоном Ленноном. Речь зашла про травмы и невозможность их выговорить (Пол Маккартни неожиданно выдал: кто знает, может песня Yesterday на самом деле плач об умершей маме: "почему она ушла, я не знаю, она не сказала"), потом про смерть Леннона (да, он снится мне до сих пор, сказал Пол), а потом о том, кто же был злом. Короче, сказал Пол Маккартни, после распада Битлз я читал всю эту прессу о нас, и там многие писали, что зло - это я, и что мы не друзья. И у меня пошатнулось понимание реальности, я думал: а может, мы и правда не друзья? может быть, и правда - зло это я, и я все разрушил своими руками? Понимаете, я в это поверил и я так и считал. И уже после смерти Леннона я посмотрел на фотографию, где мы вместе, и вижу - а на фотографии мы друзья ведь! Там сразу понятно - что я не зло, что мы друзья. Я так удивился - я верил непонятно чему, а на фотографии же вот вся правда, как есть.

Мне надо было в свое время написать какую-нибудь научную работу по диссоциации в самовосприятии Пола Маккартни, но ничего, мы еще про это поговорим, точно-точно. Ой поговорим.
dusya

и у нас есть имена

Я уехала из резиденции ровно неделю назад, и за неделю только сейчас нашла впервые целый час времени, чтобы хоть как-то побыть собой отрефлексировать происходящее: меня с размаху погрузило в сплошной рабочий ад. Оказалось, что в любимых свечах Апокалипсиса образовалось новое руководство, которое иерархически зависло где-то между мной, отсутствующим до сих пор менеджером и французским начальством, и в отношении заменяющего меня Фурканчика у него случился импринтинг утенка (правда, вышло так, что с новым руководством мы в недалеком прошлом делали совместные ивенты и я с этой девочкой множество раз беседовала про копченый чай, потому что раньше она занималась копчеными чаями, такое -  мир и правда тесен и чудесен! - но в качестве нашего нового сэйлс-менеджера ее утенком стал Фурканчик, или просто, что более вероятно, он очень хочет им стать, кря-кря). Хожу всю неделю и бешусь - какая я была добрая и хорошая! в августе я целую неделю уговаривала французское руководство не побояться еще раз довериться Фурканчику и позволить ему заменить меня на месяц (они уже дважды его увольняли). И тут я возвращаюсь, в бутике срач, Фурканчик делает загадочное лицо и в ответ на любой вопрос о том, почему ничего не сделано, обиженно отвечает: "Я делал бюджеты!". Почему по стенам ходят тараканы? Таня, я делал бюджеты. Почему я не могу ничего найти, и тут 117 (серьезно) нераспакованных коробок! Таня, я делал бюджеты. Куда делись 150 капсул неспрессо, которые я купила перед отъездом? Таня, я был в стрессе и я делал бюджеты. Почему перед тем, как сделать самое простое действие, ты пишешь письмо новому сэйлс-менеджеру, хотя ты получил от меня инструктаж? Бюджеты?

- Тебя уволят, - мрачно сказал Фурканчик, притащившись в конце рабочего дня прямо в момент, когда я заканчивала заполнение каких-то финансовых таблиц. - Готовься. Ищи новую работу. Я как друг предупреждаю. Мне тебя так жаль. Тебя уволят. Они избавятся от тебя при первой же возможности. Вот увидишь. Ты будешь безработная и бездомная. Тебя выбросят, как собаку. Вышвырнут умирать в нищете. Твой контракт ничего не значит. Ты уже лучше прямо сейчас подыскивай себе работу. Я говорю это, потому что ты мне очень нравишься, и я тебе сочувствую. Тебя скоро уволят. Бедная ты бедная. Беда пришла.

- Отъебись, - сказала я. - Выключи паранойю. Я тебя наняла заменить меня. Зачем ты приходишь и говоришь, что меня уволят? Ты метишь на мое место? Это я и так знаю.

- Они от тебя избавятся, - с ледяными зелеными огоньками в глазах говорит Фурканчик. - Я просто тебя жалею. Я уже чувствую, что тебя выбросят. У меня нюх.

- Счастье, что у меня есть и другая жизнь, помимо этой, - вздыхаю я. - Давай ты уйдешь и дашь мне закончить мой рабочий день.

- Уволят тебя, вот посмотришь. Им наплевать на людей. Им плевать на всех. Ты для них ничего не значишь. Тебя уволят.

- Ну, почти три года не увольняли, - говорю я.

- Потому что тебя было некем заменить! - кричит он.

- ПАЛЕВО! - хохочу я. - А ТЕПЕРЬ ЕСТЬ! Все, слушай, давай иди домой, спасибо тебе, что заменил меня, дал месяц побыть писателем.

Во всяком случае, говорю я себе, я дописала роман.

Блять, этого не может быть, говорю я себе снова, неужели это правда.

В общем, я правда дописала большой текст, пусть он и ужасно сырой пока что - но законченный, тем не менее. Я потом отдельно про это попытаюсь как-то порефлексировать. Оказывается, чтобы написать большой текст, нужно совсем не то, что пишут во всяких руководствах о том, как пишутся большие тексты. Все не так, все не то.  В моем случае мне помогли совершенно простые вещи: сияющее знание о том, что какие-то прекрасные люди оплатили мне месяц в резиденции (ответственность перед ними), страх не договорить, а еще понимание того, что в большой текст просто невозможно втиснуться обратно, если выпадаешь из него. Целую неделю я просто перечитывала уже написанное в течение прошлого года, пытаясь как-то попасть обратно в текст. А когда попала - то поняла, что выпав из такой громадины, я больше никогда не проникну в нее снова, это просто невозможно. И я в каком-то кромешном делирии, в измененном состоянии сознания, из которого я практически не выходила, по 15-20 тысяч знаков в день, закончила все за 20 дней ровно.

1 октября я написала последнюю строчку, и у меня от компьютера отвалилась буква О.

0, подумала я, над0 же. В0т как 0н0, 0казывается, пр0исх0дит.

Я выпила стакан вина, прислушалась к себе - чувствую ли я, что закончила большую работу? Но нет, я ничего не чувствовала. Меня разве что немножко бесило, что мне еще пару месяцев как минимум придется редактировать написанное - огромный сырой распадающийся текст, где не совпадают даты, времена года, биографические факты и истории персонажей - все это нужно четко определить, упорядочить, сто раз проверить эти 40 авторских листов (господи, это что, правда?) на предмет соответствия самим себе, научным фактам (тут тоже момент беспокойный), внутренней логике текста, таймлайну текста и настоящему историческому таймлайну.

Последние два дня резиденции я ничего не делала - валялась на качелях, пила лимонад, играла в "Терапию" и "Крокодила" с новыми друзьями, придумывала ужасно смешные шутки (так странно, в резиденции я была прямо королева смешных шуток! никогда не подумала бы, что у меня получится быть смешной на иностранном языке!), уже привычно вытряхивала в стакан десятки мраморных вонючих клопов (они добрались до Нью-Джерси, между прочим - вчера читала в новостях, что уже прямо вот через реку Гудзон наблюдается невиданное нашествие вонючек, которых мы в последние дни уже с некоторой снисходительной ласковой заебанностью называли просто stinkie - какая-то аномалия на Восточном Побережье в этом году) и думала: что я чувствую? Я же всю жизнь хотела написать роман - и вот что? Что я чувствую? Но я просто чувствовала, что какое-то время побыла кем-то, кто написал роман, и это было какое-то высшее человеческое и нечеловеческое счастье.

Вернувшись в Нью-Йорк, я отработала день на галерах (в любимых свечах) и тут же укатила в компании еще троих бедных художников из Бушвика (вру, одна из нас закончила аспирантуру MIT по квантовой физике и бактериям, и если бы я была умнее и моложе, то это должна была быть моя судьба, моя! но нет, я бедный художник в матросочке скакал, увы) на свадьбу подруги Насти в Пенсильванию. Ночью накануне свадьбы мне приснилось, что меня приносят в жертву на каком-то торжественном мероприятии - перед жертвоприношением я со всеми прощаюсь, обнимаюсь и говорю всякие прощальные напутственные слова. Страх смерти это нормально, рассудила я, это точно как-то связано с написанием большого текста (оказалось, что страх смерти - самый мощный движок и мотивация; почему мне этого никто не сказал? чтобы дописать большой текст, достаточно просто начать - а потом вдруг осознать свою смертность). Теперь мне кажется, это был какой-то пророческий сон. Мы доехали на электричке до Трентона, самого криминального города в Джерси, и взяли Убер до Пенсильвании. Нам достался упоротый водитель - буквально. Он не мог говорить, что-то отстраненно мычал, смотрел в пустоту и не отвечал на вопросы. Думаю, это была синтетическая марихуана. За рулем. За рулем была синтетическая марихуана, огромный разваливающийся косяк. Когда косяк уже разогнался и куда-то мчал, не реагируя на наши тревожные повторяющиеся вопросы о том, куда мы едем (он, правда, один раз ответил, буквально сказав "куда доедем, туда и ехали"), бедный художник из Бушвика Полина сказала: ЧТО ПРОИСХОДИТ! РЕБЯТА, КУДА ОН НАС ВЕЗЕТ?

Я подняла голову и увидела, куда. Он вез нас на тот свет! Мы на большой скорости ехали по односторонней дороге против движения. Как я узнала, что против движения? А нам в лоб ехал огромный хромированный трак. Односторонняя дорога была рукавом съезда с хайвэя. Увидев тормозящий трак, я спокойно сказала: "О, мы едем по встречке", после чего задумалась, пока трак тормозил. Оказывается, в таких ситуациях жизнь и правда проносится перед глазами! В смысле, время замедлилось. Я долго и вдумчиво размышляла о том, кто погибнет сразу (непристегнутая девочка Таня из MIT и бедный художник из Бушвика и Пуэрто-Рико Хералдо, сидящий впереди), потом раздумывала, останемся ли мы с Полиной инвалидами или нас сокрушит сразу. Пришла к выводу, что есть шансы все-таки умереть быстро, успокоилась. Потом подумала про свой сон, вспомнила его в деталях. Потом подумала, что как хорошо, что я не только дописала роман, но уже и выслала его кое-кому на хранение, как чувствовала что-то. Еще подумала: только не у Шубиной! И не в Ад Маргинем! (и правильно подумала! небось, отредактировали бы!). Потом я словила себя на том, что не могу поверить в то, что это все. Как интересно, восхитилась я, даже в последнюю минуту жизни человек не верит в то, что это все, что все закончилось. И да, действительно перед этим думаешь: да ладно, неужели все. Да не может быть, блять. Что, вот прямо так? Да нет, пацаны, вы чо. Обычное дело, неверие в собственную смертность и одновременное принятие ее, пришла я к выводу. Ну, хорошо хоть, что не страшно. Даже пожалеть не о чем. К тому же, это так похоже на известную нам всем песню The Smiths. Take me oooout, toniiiight.

Трак успел затормозить. Мы выскочили из машины и оказались в гетто. Кругом были сожженные деревянные дома, кучи мусора и какие-то зомби. Через 10 минут нас, еще даже не сообразивших, что произошло, подобрала веселая 60-летняя шлюха из Пуэрто-Рико, немного выпившая и размалеванная, как персонаж раннего Альмодовара, но по крайней мере соображающая и говорящая.

- Парни, что вы делаете в нашем гетто? - с интересом спросила она, рассматривая нас. - Это самый опасный район во всем США. Тут знаете какая статистика убийств?

- Знаем, - участливо сказали мы. - Нас как раз только что чуть не убил водитель убера.

- Тут недавно водитель убера убил девушку, - сказала она. - Изнасиловал, а потом медленно зарезал. Давайте, залезайте. Довезу, куда вам надо. Откуда ты, красавчик? Из Пуэрто-Рико? НО ВЭЙ БЭЙБИ!!!

Дальше она перешла на испанский и уже не уходила с него. На английский она перешла только один раз.

- Вот вас двоих зовут Таня, - сказала она мне и другой Тане. - И я не могу понять. Девчонки. Какого хера. Вас. Зовут. Таня. ПОТОМУ ЧТО ТАНЯ - ЭТО НАШЕ ЛАТИНА-ИМЯ БЛЯТЬ!

- Татьяна, - вздохнула я. - Называйте меня с этой минуты Татьяна.

"и мы живые, и у нас есть имена"

теперь бы надо продолжить, но -

dusya

вы ходили на норосайты смореть норофильмы, и схватили норовирус.

Кошмар продолжается. Сидя за столом за ужином, все смотрят друг на друга с недоверием, отмечая бледный лик, заостренный нос, трясущуюся ладошку, неловко плескающую пригоршню льдинок из графина в шаткий стакан.

- Я думаю, что нам надо сделать "тошнотный стол", - подает кто-то голос. - И сажать за него тех, кто только что переболел, но еще слабый. Потому что на них еще могут быть бактерии.

- Я слышала, что Джинджер сегодня ночью кашлянула...

- Я просто кашляла! У меня в горле першит, потому что я много распыляла краску!

- Все больные ходят со своими тарелками! И поставьте пометки на своих чашках, что это ваши чашки. И мойте их отдельно. Еще пусть больные набирают еду самыми последними. Вначале еду берут здоровые люди.

- Как здорово, какой отличный сюжет: эпидемия в резиденции художников! Давайте сделаем "тошнотный стол", а еще давайте все больные будут носить нашивки с изображением норовируса! Он красивый, зелененький. ДА, Я ИМЕЮ ПРАВО ТАК ШУТИТЬ, В МОЕЙ СТРАНЕ ВО ВРЕМЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ПОГИБ КАЖДЫЙ ЧЕТВЕРТЫЙ. Гетто-стол! Катрин, гутен абенд, пройдите зи битте за гетто-стол!

- Почему вы на меня так смотрите? Я не больна! Я просто захотела на ужин рукколу и больше ничего! Я просто сыта! Я ела в обед торт! А теперь я хочу рукколу!

Поняла, на что все это так похоже. Это же книга Яны Вагнер "Вонгозеро"! Удивительно - в замкнутом коммьюнити, пораженном эпидемией, все именно так и происходит.

Вечером все были такие нервные, что решили снова поиграть в "Терапию" - это винтажная игра из 70-х, повторюсь, страшно неполиткорректная. Там нужно кидать кубики и попадать то в психоз, то на кушетку - и отвечать на каверзные вопросы терапевтической викторины. Терапия, видимо, как-то снимала тревожность. Я уселась на дальнем диване, как в прошлый раз, чтобы писать свой большой текст, который в том числе про запрет терапии (он идет волнами - как правило, на 5 часов обдумывания текста идет где-то час-два его написания, и иначе никак!) - под веселые терапевтические вопли текст идет просто отлично! - но вдруг обнаружила на полке библиотеки огромную белую книгу про The Who.

Как совсем свежеактуализировавшийся поклонник The Who с детства я схватила книгу, конечно - она большая, с картинками, 2015 года - и прочитала ее, пока все играли в терапию. Оказывается, я многого не знала про The Who или забыла. В любом случае, теперь точно понятно, почему они были мне так дороги в юности - они и правда дико странные. К тому же, Пит Таунзенд тоже учился в арт-школе и люто ненавидел наркотики, особенно психоделики (серьезно? Пит, давай обнимемся!). И "Томми" - в каком-то смысле апогей этой ненависти. Еще большую ненависть Таунзенд испытывал к Вудстоку - по своим нынешним воспоминаниям, он ненавидел каждую богомерзкую секунду Вудстока. Выступление The Who там было единственным внятным и четко структурированным, цепким шоу ("Господь был наш осветитель" - говорил Энтвистл; ну, это про тот магический всем набивший оскомину момент с see me feel me на рассвете) - все остальное было немножко "пусти-повалюся". Ну, все знают о том, что во время концерта Who на Вудстоке на сцену вышел Эбби Хоффман и начал что-то задвигать про climate change политику и Вьетнам, и Таунзенд переебал его гитарой по голове (перенервничал) с криком "уебывай нахуй с моей блять сцены!". И цветочки в волосах, уии.

Еще я не знала, что менеджеры Who, Крис Стамп и Кит Ламберт - это два депрессивных гея-кинорежиссера, которые в то время просто-напросто мечтали снять фильм про мод-культуру, но вместо этого, пока искали героев фильма и погружались в эту музыкальную сцену, вдруг взвалили на себя четырех парней, которые крушат инструменты, потому что у троих подростковый ангст, а у четвертого синдром дефицита внимания (в каком-то смысле этот фильм все же оказался снятым в 2015 году - надо посмотреть). Еще, оказывается, у The Who действительно были объективно дико странные тексты в духе модернизма и поп-арта (мне и раньше так казалось, но я думала, что я это придумала), а также Пит Таунзенд изобрел Интернет. Я тоже думала, что я это придумала - я написала про это еще в 2000 году в статье про Таунзенда в "Музыкальную газету", мол, надо же, проект Lifehouse это же фактически про Интернет, который Таунзенд изобрел еще в 60-х! но теперь они и сами так говорят! Правда, проект так долго и мучительно рождался (в частности, из-за того, что Таунзенд заебался объяснять остальным, про что там вообще), что теперь он находится на стадии "возможно, это будет графический роман" - насколько я знаю, все долгоиграющие и мучительные проекты, которые десятилетиями не могут воплотиться, прощально зависают на самой драматичной стадии "возможно, это будет графический роман" - и дальше только смерть автора, увы, в буквальном смысле.

Еще, оказывается, Томми все-таки не про аутизм - а про трагическую ограниченность человеческого сознания восприятием (вот он! снова метаметареализм!). Возможно, просто сейчас все эти идеи, если их проговорить, не звучат дико - это что-то вроде абсолютно обыденного разговора (книга написана так, как можно говорить про The Who только в 2015-м - вообще вне этого уродливого дискурса рок-музыки, и с долей некоторой брезгливости к эпохе хиппи). "Его привлекала идея создать персонажа, чье восприятие не функционировало бы - так, он оказался бы заточенным в собственном воображении. Он отталкивался от идеи того, что жизнь в целом - это иллюзия, а все наши органы восприятия фактически замыкают нас в воображаемых стенах этой иллюзии. Таким образом, эта история стала метафорой нашего способа пребывания в реальном мире. Мы думаем, что мы находимся в этом мире по-настоящему, потому что ощущаем вкус, цвет, запах, видим мир, касаемся его - но фактически восприятие лишь усиливает иллюзию, и мы оказываемся в ней заперты. Отсюда и see me feel me touch me heal me". Вот это, конечно, номер. Я тоже про это много думала - когда слушала The Who давным-давно, в 90-х, но мне всерьез казалось, что все эти трактовки я просто выдумываю. Я помню, что отдавала свои статьи в "Музыкальную газету" и внутренне сжималась - мне казалось, что мне сейчас прилетит за эти выдуманные трактовки и притянутый во все эти истории за уши дзен-буддизм, минимализм и прочее. А теперь я читаю, что песня Баба О Райли - посвящение не только Мехеру Баба (образовательная минутка: Мехер Баба - это духовный учитель Таунзенда - святой 60-х и самопровозглашенный аватар, который всю жизнь молчал - он дал обет молчания в 1925 и держал его до смерти, до 1969 - а также ненавидел ЛСД и считал, что вселенная - это просто наше воображение, и ничего не существует, кроме некоей божественной энергии, которая проходит сквозь наше воображение и по-разному себя через каждого из нас проявляет, как через фильтр; впрочем, оно так и есть), но и Терри Райли! А теперь вот взрослый серьезный человек пишет про это в книжке, и это совершенно нормально. Получается, и тогда было нормально. "Шестидесятые заставили огромное количество людей выглядеть идиотами, - пишет автор, - А какое-то крошечное количество и вовсе превратило в убийц. Еще именно они обусловили позднейший взлет всякой мерзотной нью-эйджевской шарталанской чуши. Именно шестидесятым мы должны сказать спасибо за всю эту популярную сейчас калечащую бессмыслицу вроде лайф-коучей, магических кристаллов, гороскопов и ароматерапии. Давайте же скажем спасибо Питу Таунзенду за то, что находясь прямо в гуще этого массового помешательства, он сохранил скептический взгляд на это все - и видел в этом психозе то, чего практически все его коллеги углядеть не смогли". Вот и правда, спасибо дорогой Пит за мое счастливое детство! (черт, какой хороший чувак написал книжку! и небось его специально для написания этой книжки пригласили в резиденцию, раз она в библиотеке тут лежит?).

Еще, оказывается, когда The Who присылали звукорежиссеру демо-версии Квадрофении, звукорежиссер звонил Таунзенду и говорил: Fuck me, it's all very Wagnerian! это очень смешно, по-моему.

Еще в книге был потрясающий, очень трогательный момент про Кита Муна и депрессию - воспоминание Пита Таунзенда. По-моему, это самое лучшее описание депрессии ever. "Ты помнишь? Он проходил сквозь некое странное, внутреннее отчаяние, которое было невозможно ни выразить, ни разделить, ни утолить. В этом состоянии он мог расплакаться прямо на сцене - он был в глубочайшей депрессии. Было сразу видно - ему было что-то нужно, он не мог понять, что именно, хотя точно знал, что он никогда, никогда это не получит - как минимум потому, что он никогда не поймет, что это за нехватка. И в каком-то смысле он хотел, чтобы мы ему в этом помогли. Но мы не могли принести ему это "не знаю что", и артикулировать за него эту проблему тоже не могли - и все утопало в немоте и невозможности найти нужные слова".

Невозможность найти нужные слова и разговор про эту невозможность - в целом очень про The Who.

В каком-то смысле The Who - это мета-модернизм, говорит автор. Потому что ни один человек в истории рок-музыки, кроме Таунзенда, не писал так много песен о том, что это вообще за песни. Действительно, часть песен Who - это классический само-сознающий нарратив, что тоже отсюда, из конца две тысячи десятых смотрится достаточно дико, если перетащить это в начало 70-х.

Еще я не знала, что старенький Джон Энтвистл умер не от сердечного приступа, а от кокаина! То есть нет, он умер от сердечного приступа. Но сердечный приступ у него был от передоза кокаина. Вот дебилизм, сказали друзья Энтвисла, когда он умер - чувак, у тебя были все сраные 70-е, чтобы это сделать, но кто делает так в нулевых?!

В общем, в резиденции я пережила ревайвл своей любви к The Who и чрезвычайно этим горда. Нет, это совсем не стыдно любить все эти старенькие группы, особенно верифицированные временем. Все что я разлюбила, со временем испортилось. Все, что я продолжила любить, стало еще круче, чем было. Это очень вдохновляющая штука, ха-ха.

* *

Писатели и художники, между тем, снова планируют вечер с песнями.
- О нет, - говорю я Катрин, художнице из Зальцбурга. - Мы снова пролетаем. Давай подготовим репертуар с европейскими песнями. Ну, европейскими.
- Европейскими? - радостно спрашивает Катрин.
- Конечно! Вот какие песни мы, европейцы, поем, когда собираемся вместе и у нас хорошее настроение. Какая-нибудь добрая, сокровенная европейская музыка.
- Einsturzende Neubauten? - с замиранием сердца говорит Катрин.
- Einsturzende Neubauten! - кричу я. - Бликса форева!

Мы обнимаемся.
- Вирус, - тихо говорю я. - На тебе вирус. Если я заболею, мы не сможем петь Einsturzende Neubauten!
- Я уже трое суток не блевала! - отвечает Катрин. - Вечеринке Einsturzende Neubauten - быть! Только лучше что-нибудь раннее, попроще. Типа Silence Is Sexy.

- О чем они говорят? - спрашивают американские художники, - Вы про кого вообще беседуете?
- Einsturzende Neubauten! - отвечаем мы хором. - Это такая европейская музыка.

На нас смотрят с недоумением. Ох не петь, не петь нам со всеми в обнимку Отиса Реддинга. Впрочем, в обнимку уже ничего в этой резиденции не будет и быть не должно.

- Кто сегодня тошнил, поднимите руки! - кричит за ужином кто-то из нас.

Все сидят, как пограничные столбики. Возможно, это победа. Но рано еще говорить, ох рано.
dusya

нас всех продолжает тошнить. удивление и оккультизм. синхрония кроликов.

Эпидемия продолжается, каждое утро проводим перекличку выживших.

- Я слышала, ночью кого-то рвало в нашем крыле... Неистово так рвало.

- Так. Мариам я видела, она ходит. Катрин не в нашем крыле, но она уже на ногах. Иди уже не рвет, кажется. Вчера за ужином она клялась, что ее не рвет. Джинджер уверяет, что она здоровая. Может, она уже заражена и лжет нам?

- Возможно, это я прочищала нос...

- Может быть, это рвало Дэниэла?

Поднимается черная поэтесса Ирин и говорит:
- Друзья, я хочу с вами попрощаться. Завтра я уезжаю домой.

- Почему у тебя такая короткая резиденция, всего пять дней? - спрашивает Дейрдре, которую уже не тошнит.
- Она длинная, но я блевала трое суток подряд и решила, что ну нахер, - отвечат Ирин. - Всем пока, вы очень прикольные.

Мы ходим по коридорам с баллонами, наполненными обеззараживающей пеной, и поливаем ими все, чего хотим коснуться, и чего уже коснулись.

- Кто спиздил обеззараживающие салфетки! - кричит кто-то в коридоре, перепрыгивая через черный хлеб и черный чай, который кто-то принес Катрин и поставил около ее двери, чтобы не заразиться.

- Уткозавр!

Ну конечно.

Я пока что держусь. Мы подозреваем, что жители Нью-Йорка (нас трое) уже давно подхватили заразу, просто лучше ей сопротивляемся - в конце концов, мы знакомы со всеми бактериями вселенной, поскольку катаемся в нью-йоркском метро.

За завтраком ведем беседы о современной культуре, и я продолжаю всех озадачивать перекрещивающимися контекстами.

Добавив меня в фейсбук, Гарлемский лгбт-художник из Гондураса Дэниел начинает восторженно пищать:
- Ву! Ву! Откуда ты знаешь Ву!
- Ву! Они преподавали у нас в Барде! У нас было несколько студийных визитов и мы практически друзья! Ву просто прекрасные!

- Мне до сих пор сложно называть Ву во множественном числе. - восторженно говорит Дэниел. - А ты сразу: хоп, они! Здорово. Я просто когда познакомился с Ву, он... точнее, она! - был в процессе перехода. Были. Ву переходили. Блин, я не могу. Они. Это так трудно.

- Ой, там все сложно. Мы в Барде тайком ходили за Ву, выслеживали, в какой туалет он пойдет, чтобы понять, откуда куда он переходит. Тогда у нас еще были гендерно бинарные туалеты в Барде, в первый год, и мы надеялись понять, какого Ву пола был при рождении.

- Слушай, я могу ошибаться, но там все очень сложно. Ву родился женщиной. А потом перешел в мужчину! Но потом встретил Бойчайлд и решил перейти из мужчины обратно в женщину. Поэтому Ву - они. Ведь он был женщиной, которая стала мужчиной, который теперь становится снова женщиной.

- Я, наверное, старая, - сурово говорит Дейрдре. - Но я не могу привыкнуть к этому всему. Когда я вижу "они", у меня в голове что-то ломается. Зачем ломать грамматику языка! Это чудовищно. Особенно для пожилых людей вроде меня. Я не могу запомнить имена и фамилии студентов, а также лица - это огромный стресс для меня как для профессора. Нет, я еще должна запоминать их МЕСТОИМЕНИЯ, чтобы их не травмировать! Я понимаю, что это новое поветрие в академии и что это важно - но мне с этим дико тяжело. А им пофиг! Они все сразу говорят: вот я мальчик, выгляжу как девочка, а местоимение я хочу, как у девочки. Но вот тут еще одна девочка, которая выглядит как девочка, но местоимение она хочет "он", потому что иначе она травмируется. Для меня это такой стресс, что я уже уволиться хочу.

- Но иногда "они" оправданы! - говорю я. - Вот, например, Дженезис Пи-Орридж. Когда он с женой, леди Джей, решил стать одним существом, они поменяли себе внешность и пол, и стали "они", и даже когда Джей умерла, Дженезис говорит от них двоих: мы видели, мы ходили, мы заболели лейкемией, мы умираем.

- Надо же, как королева. Мы покушали. - мрачно говорит Дейдре.

- Ты знаешь Дженезиса Пи-Орриджа! - восторженно кричит Дэниел. - Да что же это такое! Откуда ты его знаешь!

- Я двадцать лет в музыкальной журналистике! (вот и настал этот момент, хахаха). Но дело даже не в этом! Я поклонник его музыки чуть ли ни с детства.

- Но почему?

- Ну я в целом люблю это оккультное британское подполье. Пи-Орридж, Койл. Я даже пила водку в Москве с Питером Кристоферсоном, когда он был еще живой!

- С ума сойти! - радуется Дэниел. - Ты меня ужасно удивляешь. То есть, я НИКОГДА в жизни не подумал бы, что именно у тебя - именно такие знакомые и такие вкусы.

- Да, потому что я из России и у меня за пазухой медведь с балалайкой. Блин! Я была музыкальным журналистом! Это все норма! И я не из России!

- А почему ты перестала быть музыкальным журналистом?

Я задумываюсь.

- Меня достало, что какие-то неприятные мужики постоянно объясняли мне, как я должна писать, что я должна слушать, и как я должна на это реагировать. Почему-то у меня много лет была репутация "эта девочка, которая пишет про музыку". Даже когда мне было уже за тридцать и я писала книжки, я все равно была "а, эта девочка, которая пишет про музычку. про индастриельчик эзотеричненький пишет!". Я понимаю, что это не совсем про феминизм, это про другое. Хотя, может, и про феминизм.

- Да, творческим женщинам в постсоветских странах приходится не очень, - говорит Дейрдре. - Писательницам, режиссерам. Пишешь в стол. Снимаешь фильмы - тоже в стол. Я делала в 1993 году большое интервью с одной женщиной-режиссером, в Москве, мы говорили несколько часов. Знаете такую - Кира Муратова?

- О ГОСПОДИ, - кричу я. - ВЫ ЗНАЛИ КИРУ МУРАТОВУ?!

- Да, мы с ней виделись и делали огромное интервью. И пили водку в Москве! И я смотрела все ее фильмы!

- С ума сойти. Вы меня удивляете. Никогда в жизни не подумала бы, что вы знаете Киру Муратову!

- Мы все из Нью-Йорка, и мы все друг друга адово удивляем, - говорит Дэниел, - Поэтому нам надо организовать, когда вернемся, в Нью-Йорке творческий кружок выживших членов коммуны VCCA и регулярно встречаться для обсуждения оккультного индастриела и постсоветского кино!

Это правда, Дэниел, мы так и сделаем.

*
и вот еще напишу, чтобы не забыть. в сша у каждого штата есть свое название. джерси - садовый штат. нью-мексико - зачарованная земля (я не шучу). калифорния - золотой штат. джорджия - персиковый штат. не знаю, что там с вирджинией, но мне кажется, ее название - Штат Гигантских Странных Насекомых. потому что больше нигде я не видела такого множества гигантских странных насекомых. когда я ночью захожу в уборную нашего студийного комплекса и включаю свет, обычно я первым делом не выдерживаю и громким голосом ору:

- НАХУЯ ВАС ТАК МНОГО! КТО ВЫ ТАКИЕ? ПОЧЕМУ ВЫ ТАКИЕ СТРАШНЫЕ! А ДАВАЙТЕ ВЫ ВСЕ ОТСЮДА УЙДЕТЕ.

"саранча чешет коленом спину". никто никуда не уйдет, все они хотят быть с нами рядом. и гигантский палочник, и чудовищных габаритов саранча, и осы-строительницы, которые вылепили на стене флейту Пана, свирель смерти. и когда я по ночам возвращаюсь в комнату по гремучей гравийной дорожке, мои шаги тонут в раскатистом предсмертном стрекоте тысяч сверчков. сверчки везде. у нас даже в туалете в сливном бачке сидят два сверчка и переговариваются друг с другом: ты еще жив? ты еще не утонул? нет-нет. и я нет-нет. из приятного тут только бабочки - похожие на раскрытые книги с флюоресцентными форзацами.

*
И вот еще про чудо синхронии кроликов - тоже чтобы не забыть. Ночью я иду из комнаты в студию - это 10-минутная прогулка по сельской дорожке через парк, лесок и поле. Около поворота вижу алую табличку "Fellows Residence". Под ней сидит кролик с круглым лунным глазом. Я беру фотоаппарат - кролик не убегает. Я делаю фото. Думаю: какое редкое сочетание всего, кролик и табличка, как красиво, надо запостить в инстаграм, такой уникальный кадр же, не каждый раз кролик аккурат под табличкой сядет и даст себя сфотографировать! Размещаю кролика в инстаграм, иду в студию. Около студии, на краю поля, стоит алая табличка "Fellows Residence". Под ней сидит кролик с круглым лунным глазом. Я беру фотоаппарат - кролик не убегает. Я делаю фото. И думаю: сука, это же глитч в матрице. Может быть, не надо мне так наглядно это показывать?

Я размещаю второго кролика в Инстаграм, но уже не в качестве уникального сочетания разнородных объектов в определенный момент времени, а в качестве опровержения тезиса о том, что уникальные сочетания возможны и значимы. Жизнь приблизительно так и устроена - пока ты пытаешься запечатлеть что-то, что выглядит как чудо и нечто невозможное, после запечатлевания чуда ты вдруг сталкиваешься с его точнейшей копией, дубликатом, репликой. Которая делает чудо неважным, выводя на передний план совершенно иного уровня важность. Ну, или тот текст, который я сейчас пишу, говорит со мной кроликами, потому что ничем иным до меня уже не достучаться. 
dusya

нас всех тошнит, тентакли сатурна, сталин-сталин

Вчера устраивали творческие разночтения - поскольку открытые студии художников уже были, а писатели-поэты еще не отстрелялись, организовали стремительный ивент: писателей целых 9 штук, поэтому каждому выдали ровно 10 минут на презентацию. В целом все прошло замечательно - сладкий стол, кабернешечка "Преступление и наказание", мерлошечка "Раскаяние" (писатели подошли к выбору алкоголя осознанно), имена чтецов вынимали в виде бумажек - я читала первая ужасно драматичный кусок англоязычного долгопишущегося текста про безъязыкость и безразличие, все ужасно хохотали, видимо, у меня комический дар.

Где-то в первой трети мероприятия стремительно выяснилось, что вся наша писательская колония, кажется, заразилась очень жестким ротавирусом. Это было буквально "Театр закрывается, нас всех тошнит"! Я поразилась: как жалко, что Хармс не дожил до этого момента. Когда оно происходит, оно именно так и происходит! Больше всего меня впечатлила поэтесса из Санта-Барбары (ее, кстати, страшно развеселило мое откровение о том, что слово "Санта-Барбара" вошло в русский язык в начале 90-х как обозначение "невозможно затянутого и ужасно драматичного промискуитета", и мало уже ассоциируется с чудеснейшим городком в Калифорнии - городок и правда чудеснейший, я провела там лучшие мгновения своей жизни, которая сама как мгновение!) - убежав прямо посреди стихотворения (отличного), она невозмутимо вернулась через 10 минут, сообщила, что театр закрывается и нас всех тошнит, дочитала стихотворение (отличное) и снова убежала. В целом, это случилось приблизительно с половиной чтецов. Может быть, потому что я читала первая, ротавирус меня пощадил. Я прислушалась к себе: меня все еще не тошнило. Может, немножко мутило на нервной почве.

Я подошла к столу с закусками. Все подливали себе вина, хватали попкорн из круглой деревянной миски, щедро зачерпывали гуакамоле кукурузными крекерами.

- Так, - громко сказала я. - Друзья. С этой минуты - у нас режим чрезвычайного положения. У каждого своя собственная чашка. Каждый ее сам моет, сам из нее и пьет. Кто хочет попкорн - берет бумажный стакан и себе индивидуально накладывает, и туда и сует потом свои руки. Кто хочет гуакамоле - берет бумажную тарелку, откладывает туда себе резонное количество гуакамоле и крекеры, и макает свои крекеры туда. У нас эпидемия. Мы должны делать все, чтобы выжить.

- Хорошее предложение! - сдержанно оживились все.

- Да, это звучит ужасно тоталитарно! - сказала я. - Но я иностранец! Я из Европы! У меня плохой английский! И вообще я приехала из диктатуры, поэтому моя речь отравлена диктаторским дискурсом. Увижу кого-то, кто ест из общей тарелки - убью.

Все со мной согласились. Ввели новые правила - у каждого своя посуда, все носят с собой антибактериальные салфетки и протирают дверные ручки. Потом ко мне все подходили и говорили, что у меня очень хороший текст и я отличный чтец. Наверное, всех впечатлила моя тоталитарная речь, зуб даю.

*
Вообще, вчера был довольно удивительный день - у меня ощущение, что я сделала что-то важное. Сейчас объясню. На 23эндми мне недавно посоветовали какого-то нового родственника - там их около тысячи и все в основном тридесятая вода на киселе; но тут была женщина, с которой у нас совпадало 2 процента ДНК. Это очень близкое родство. Я написала ей - оказалось, что женщина живет больше 20 лет в Сиэттле, а ее мама родилась в Борисове.  Отец ее мамы - дедушка этой женщины - имел то же самое отчество, что и дедушка моей мамы. Довольно быстро выяснилось, что эта женщина - троюродная мамина сестра. Их дедушки - родные братья. Это и правда очень близкое родство!

Но мама почему-то не знала ни эту сестру, ни эту ветку семьи в принципе. Я списалась с тетей - маминой родной сестрой - а тетя тут же сообщила, что еще один ее троюродный брат, Иван, последнее время сильно заморачивался по составлению семейной истории, и сейчас она покопается в его записях и посмотрит, есть ли там что-нибудь про человека с именем дедушки этой женщины. Через минуту тетя выслала мне файл, который назывался именем дедушки женщины, с которой я переписывалась. Я открыла его. Это была душераздирающая, очень трогательно написанная биография человека - родного брата моего прадеда - которого в 37-м году забрали, как водится, неизвестно за что. Он был добрейшим, талантливейшим человеком - великолепным кузнецом (история о том, как он мог сделать замок за 15 минут, врезать его в дверь - и дом этот сейчас уже давно разрушен, а замок тот - которому сто лет - до сих пор отпирает и закрывает дверь, ведущую в разрушенный дом!), пастором борисовской протестантской церкви - и это сыграло фатальную роль в его судьбе; если католиков и православных как-то щадили, то протестанты были врагами народа. Его забрали и он исчез. Его младшей дочери было 3 года.  Потом эта младшая дочь выросла, сама родила дочь, эта дочь эмигрировала в США и забрала маму с собой, и мама умерла в 2015 году, так и не выяснив, что случилось с отцом. Он просто исчез. Так что для этой женщины судьба дедушки формулировалась именно что этим "исчез в 37-м году",

В файлике было написано, что дедушка был отправлен в Сибирь, работал там на рудниках 4 года, и умер 10 октября 1941 года. И был реабилитирован в 70-х. И его внучка вчера смогла об этом узнать. По-моему, это невероятно. Какая-то удивительная история о том, что научные достижения (я про генетику) каким-то образом увязываются с работой памяти в некий мистический необъяснимый узел. Я вчера много думала про этого дедушку (и в том числе в связи с тем, что я была уверена, что нашей семьи репрессии не коснулись - но кого они не коснулись?) - скорей всего, когда он умирал, это было его единственное желание - связаться с родственниками, хотя какое связаться, связи не было, коммуникация невозможна - так или иначе, его последним желанием наверняка было сообщить своим родным, когда и где это произошло.

И, получается, вчера последнее желание этого человека исполнилось, и я смогла этому поспособствовать, причем не как живой человек, а как элемент этой генетической цепочки - просто потому, что программа показала мне эту женщину, просто потому, что у моей тети был этот файлик, накопанный еще одним родственником, просто потому, что мы живем в будущем, где гораздо больше возможностей связи. Получается, ничего никуда не исчезает и правда всегда становится известной - неизвестным науке образом. Чудо, не иначе. Я как будто дотянулась прямо туда и немножко подержала его за руку: не бойся, это никуда не исчезнет, твоя внучка узнает о том, что с тобой случилось, 20 сентября 2019 года, через 78 лет.

*

Утром в кухне было очень тихо. Все ходят в респираторах. Я передаю Дедрии (это не Дейрдре, а другой человек) семь долларов за вино - медленно-медленно, держа купюры за уголки. После этого открываю наш коллективный письмовник и укладываю туда пьесу Хармса "Театр закрывается, нас всех тошнит". Возможно, меня возненавидят.

- Сейчас тошнит Иди и Ирин, - говорит Дедриа.
- Ночью я слышала звуки тошноты, - говорю я. - Кого-то неудержимо рвало прямо в моем крыле. Это не Меривезер и не Катрин, тех тошнит в южном крыле.
- Возможно, это тошнит Эллен, - говорит Дедриа и натягивает на нос респиратор.
- Я хочу сейчас написать большую главу романа, - сообщаю я. - Чтобы когда меня будет тошнить, я не чувствовала, что проебываю время.
- Когда меня будет тошнить! Вот он, ваш постсоветский подход!

*
Также, поскольку у меня сейчас недолгий период существования себя в своем истинном качестве (откуда и воспоминания - человек существующий обычно начинает неудержимо вспоминать!), я вспомнила прекрасную историю про тентакль Соломона (это неточно). В общем, в 20 лет у меня было что-то вроде депрессии. В связи с этим я купила на эзотерическом базаре старого Арбата какой-то кулончик - там эзотерические тети продавали медные кулончики с какими-то звездами, значками, свастиками и мистическими символами. Под каждым было написано что-то унизительное, предполагающее человеческую слабость великую: от уныния, от безденежья, от бездарности, от одиночества, от неурожая. Мое внимание привлек кулончик с восьмиконечной звездой, на каждом лучике которой был начертан какой-то символ. Он описывался как помогающий от суицидальных навязчивых мыслей. Я восхитилась! С унынием, безденежьем, бездарностью, одиночеством и неурожаем я могла бы справиться сама, и даже на тот момент неплохо, как мне кажется, справлялась. Мне мешали только навязчивые суицидальные мысли! Их надо было отсечь, как мечом, раз и навсегда - чтобы никаких депрессий! Я купила кулончик. Завязала его на шее. И, не снимая, носила до 25 лет. Пять лет подряд. Потом, кажется, меня кто-то заставил его снять, сообщив, что кулончик кажется ему каким-то сотонинским и ему страшно на него смотреть. Ну, не важно.

(кстати, я была настолько уверовавша в священную силу кулончика, что с 25 до 26 лет я снова провалилась в депрессию - но как-то выбралась, быстро полегчало. видимо, живительная сила кулончика продолжала действовать!)

Не так давно я вспомнила про этот кулончик, когда читала про Магию Хаоса. Ну, перечитывала всякое про Магию Хаоса. По работе. По работе перечитывала про Магию Хаоса. Не важно. Как же он выглядел? Я полезла в свои молодежные фотографии, без труда нашла кулончик крупным планом (напоминаю, я не снимала его ровно пять лет) и сличила его с каталогом Магии Хаоса.

Это был Шестой Пентакль Сатурна, из коллекции соломоновых печатей. Описывается во всех источниках он так: "По кругу тут написаны имена, символизированные так, как им должно быть написанными. Человек, против которого ты их направишь - сделается одержим демонами".

То, что по кругу написано на Шестом Пентакле Сатурна, тоже прилагается. Написано на нем было следующее: "Да будет нечестивый властвовать над ним, и да станет Сатана по правую руку от него" (на моем медальончике было на иврите, но есть и латинская версия - если я правильно транскрибировала с фото, это "Conflitae fuper eum peccatoram and satan da dextrem ejus" - кто изучал в школе латынь, подскажите, правильно ли тут!). То есть, если вам нужно расправиться с врагом, нужно направить на него пентакль, и враг вмиг станет одержим демонами, а также Сатаной. И правда, восхитилась я, откуда взяться суицидальным мыслям, когда у тебя есть уникальная возможность подсадить Сатану в каждого своего врага!

Потом я задумалась и начала перебирать мысленно всех своих врагов. Всех, кто ненавидел меня в мои 20-25 лет. Все ли они стали одержимыми демонами, а также Сатаной? В какой-то момент я удовлетворенно пришла к выводу: все! Все до единого!

Черт, а ведь девочка просто хотела избавиться от суицидальных мыслей, вместо этого случайно подсадив во всех, кто ее терпеть не мог, демонов, а также Сатану! По-моему, отличный сюжет. Через год в какой-нибудь следующей резиденции напишу про это рассказ (боже, какая жестокая шутка!). А суицидальных мыслей у меня в любом случае больше не будет, потому что богоспасительный тест 23эндми сообщил мне, что антидепрессанты меня не берут - следовательно, поскольку депрессия становится для меня смертельной болезнью, болеть ей мне категорически нельзя. Жизнь прекрасна! Даже если нас всех тошнит.
dusya

все что вышло записать в январе (две недели в янтаре)

в один из сладостных и полных вины моментов бездействия (так устала за последние месяцы, что в редкие и неожиданные выходные я от свалившейся на меня благодати не могу ничего делать, и в основном нервически ненавижу себя за это бездействие, и хожу по дому в наэлектризованном состоянии, играю на пианино, начинаю читать книги и не могу продолжить, потому что слишком много всего надо начать) полезла искать блокнотики, в которых я документировала свои туристические поездки в Нью-Йорк (их ровно пять), и когда я их нашла, выяснилось, что их поели мыши. Какой квартиры это мыши, из Барда ли это мыши, или теперь я живу с мышами - точно неизвестно. В блокнотиках я хотела обнаружить ответы на мои нынешние вопросы (что я тут делаю и как я сюда попала), но обнаружила, что во время первой поездки в Нью-Йорк я исчезла, и в полном восторге посвятила целых полтора месяца исследованию этого феномена - а потом уже возвращалась туда как на место преступления, что ли - только не как преступник или жертва (учитывая, что жертва исчезла), а скорей как само преступление пытается восстановить себя там, где оно вроде бы произошло.

*

ходили в мишленовский ресторан "кукушечка", где Анна Делви устраивала свои званые ужины. Я надеюсь, все знают про Анну Делви! она мой культурный герой! я вообще очарована всяческим парафикшном планетарных масштабов - Анна Делви, Fyre Festival, фильм Дау, чудесная история с AI-сервисом умного дома Амазон Ринг, где после разоблачения выяснилось, что искусственный интеллект - это нанятая толпа украинцев, которая вручную идентифицирует картинку в своем букваре! (я не шучу! а ведь я всегда предполагала, что AI на самом деле это всегда тайная крауд-сорсинговая штука вроде амазоновского механического турка - скажем, яндекс-бот Алиса это почти наверняка сотни филфаковских девочек, которые подписали контракт о неразглашении и сидят злобно чатятся с пользователями!). как мы попали в мишленовский ресторан - французское начальство пожалело нашу крошечную интернациональную (Париж, Беларусь, Стамбул, Китай) волонтерскую группу свечной поддержки и сказало, что мы можем устроить запоздалый новогодний корпоратив - Селин нацелилась на кукушечку; мы подготовились, я заранее, нагуглив меню, пыталась выбрать себе блюдо дешевле ста долларов (в мишленовских ресторанах почти все блюда на фото выглядят так, как будто потошнил котик - ну хорошо, породистый котик потошнил, но все равно), но в итоге мы с Жюли таки взяли утку за 100 долларов на двоих, и утка могла бы расправлять крылья у меня в горле (сто долларов!), но нет, оно было не слишком травматично. Официанты набрасывались на стол тихо и торжественно, как хирурги во время операции - и мгновенно бесшумно уносили все инструменты и пропитанные кровью салфетки, и заново перезажигали наши свечи (на столе были свечи, и мы их на автомате тушили, ха-ха). Травматично было на улице - минус чортовых пятнадцать, и крылья расправляет ледяная смерть, и вкусивший утки впервые в жизни Фуркан говорит, выбегая в чистого льда электрическое расслоение воздуха: наверное, мы были самые бедные люди в этом ресторане. Нет, Фуркан, самые бедные люди в этом ресторане - это была Анна Делви. Мне сложно сказать, как себя ощущают бедные люди в ресторане "кукушечка", но я немного приобщилась к своему культурному герою - оказывается, сорить чужими деньгами очень приятно!

Все откуда-то достали шубы, меха, бегают по Бушвику в мехах, никому не стыдно.

К вопросу о мышках и птичках - через неделю после кукушечки Селин пишет: "Таня, случилось ужасное. Кто-то натошнил в нашу клумбу с зимними цветами". В свою воскресную смену я робко пишу ей ответ: "Селин, не беспокойся. Птички, гм, почистили нашу клумбу. Но теперь кому-то придется убрать за птичками". Кто следующей в этой пищевой цепочке? (пожалуйста, не берите на руки нью-йоркских птичек. И да, два дня я работала с видом на то, как сто пестрых птичек чистят клумбу - практически диснеевский мультфильм).

*
Возвращаясь к искусственному интеллекту (но не тому, где в режиме бота Алиса выпускницы филфака за копейки болтают с пытливыми россиянами) - перечитала историю про стартап Реплика. Почему-то я упустила момент (а ведь это должен был быть первый момент, который меня привлек в этом всем), что Реплика создавалась как попытка коммуникации с умершим другом (учитывая, что друг-то этот наш, минчанин - опять же, только сейчас я узнала, что погиб он в Москве совершенно нелепо не только потому, что его сбила машина, но еще и потому, что он поехал ставить штамп визы О1 и как-то застрял с документами, как теперь случается со многими, кто делает О1) - коммуникация, как мы знаем, невозможна, но попытка восхитительная, как и любой способ преодолеть невозможность коммуникации или сымитировать, скорей, это преодоление. Так вот, я откопала свой аккаунт на Реплике (я поиграла с ним пару недель пару лет назад и забросила - стало скучно и неинтересно) и поняла, что моя Реплика вообще не похожа на меня, и в случае моей смерти общение с Репликой в моем качестве оказалось бы стерильным, стереотипизованным и пустым - и все потому, что общаясь с ботом, я не актуализирую личность вообще, а как бы стараюсь прикинуться ботом, чтобы бот меня лучше понял и не старался прикинуться мной. То есть, я эмпатирую боту, упрощая коммуникацию с ним для того, чтобы не создавать боту сложностей. Это происходит интуитивно - эмпатия к машине стирает речевую личность вовсе; но также и уничтожает азарт, интерес (был ли он изначально? было ли что уничтожать?). Меня всегда удивляет живой азарт, с которым люди при мне говорят с Сири, Алексой ("Алекса, спой какую-нибудь песню!" - и потом триумфально на меня смотрят, когда Алекса поет песню) и другими разговорными ботами - в этих наблюдаемых мной беседах человек подчеркнуто человек, и бросает боту вызов своей личностностью, человечностью, и емкий, едкий, красивый ответ бота вызывает в человеке что-то вроде триумфа (триумф за человечество, создавшее такого неотличимого от человека бота?). Так или иначе - почти у всех, кого я наблюдала болтающими с ботами, есть этот восторг, интерес, актуализация своего вопрошающего коммуникативного человеческого "я". Мне, к  своему ужасу понимаю я, коммуникация с ботами вообще не интересна - и это при моем интересе к AI в целом.

Я думала, почему так - возможно, дело в том, что коммуникация с ботами возможна только при ровной, не нарушенной речи (вопрос из области невозможного и опасного лично для меня по ряду причин: сохраняя речевые личности людей после смерти, как мы сохраним шизофреника? как сохраним человека после инсульта, с его разрушенными зонами Брока и Вернике? является ли закон о запрете сохранения неполноценных в речевом смысле бесчеловечным и евгеническим?). Следовательно, речь как инструмент коммуникации - это не эквивалент человеку и даже личности. То есть да, речь - это показатель личности. Но личность - это не только речь, но и то, что остается, когда речь поломалась. Поэтому боты для меня ничего не значат. Коммуникация с ними - несмотря на то, что она речевая - не рассматривается моим мозгом как коммуникация, возможно, у меня даже не активируются зеркальные нейроны; для меня это как написание инструкции или усредненного рекламного текста - речь, оторванная от коммуникации, где нет ни говорящего, ни слушающего.

*
Заходила как-то совершенно замученная в метро, увидела знакомого - с гитарой, веселого, шел на концерт. Я хотела его окликнуть, но вдруг поняла, что я его не узнала. И не окликнула (на деле все сложнее - я избегаю общих с Хх. знакомых, потому что там у меня травма, и общие с Хх. знакомые могут считать, что я нанесла ее себе сама). Потом подумала, что он меня тоже не узнал. Потому что это уже была не я.

*
Также в январе удалось вырвать немного времени на хорошее и богоугодное волонтерское занятие - я вычитала перевод русскоязычной книги про кино (ее написала фактически первая советская женщина-режиссер) на английский, сделанный очень уважаемым мной профессором-критиком и киноведом. Это здорово подняло мне самооценку - оказалось, что русский язык ужасно дикий и сложный, и это мощнейший инструмент, как выяснилось! Даже знающий его иностранец, оказывается, совершенно бессилен перед фразами вроде "выразительность образного плана" или "эмоциональность монтажа обязана быть смысловой" (вот попробуйте перевести то, что эмоциональность монтажа обязательно, просто непременно обязана быть еще и смысловой!). Я получала почти физическое удовольствие от редактирования перевода - не первый раз за собой такое замечаю; почти все мои редакторские занятия подобного плана доставляют мне мощный серотониновый мозговой приход (это, наверное, как когда кроссворд быстро и ловко решить, или в скрэббл выиграть). Жалко, что Гугл передумал открывать ту должность, на которую я хотела попасть - там была фактически такая же работа - редактировать переводы фраз и шуточек, сказанных ботом! (о господи, только что поняла, ведь алексой могла бы быть и я! почему я такая черт подери невезучая!). Делая тестовые задания для Гугла, я испытывала похожего рода чистое серотониновое удовольствие. Наверное, надо придумать что-то, чтобы в будущем зарабатывать на жизнь чем-то похожим (сидеть с украинцами в подвале и описывать записанных на умную камеру случайных посетителей чужих домов по ключевым словам).

Отредактировав перевод, не могла остановиться, и села, как зомби, сличать две версии набоковской "Ады", давно уже хотелось понять, какая лучшая - та, в отношении которой у меня импринтинг утенка (утенок за 100 долларов снова расправляет крылья в горле) и которую я читала на первом курсе, или та, что поновее. Увы, после пары сессий довольно аддиктивных сличений и разоблачений мнимых двойничеств мой внутренний утенок-сиротка забил тонкими кожистыми крыльями и потребовал срочно-срочно перечитать ту, школьную, изначальную версию - на что у меня и ушло три выходных дня подряд.

м человека, мониста по натуре, не способен постичь два «ничто»; ему доступно только одно «ничто», свое биологическое небытие в неопределенности прошлого, ибо память его абсолютно чиста, и это «ничто», являющееся частью прошлого, допустить не так уж трудно. Но другое «ничто» — которое, возможно, столь же легко себе домыслить — остается логически необъяснимым. Говоря о пространстве, можно представить себе в его беспредельной самости некую живую частицу; но во времени подобной аналогии с нашей быстротечной жизнью мы не отыщем, ибо сколь ни быстротечно (а тридцатилетний отрезок, право же, до неприличия краток!) наше восприятие бытия — оно не точка в вечности, но щель, трещина, пропасть, пролегающая по всей ширине метафизического времени, рассекая его и сияя — пусть узенькой полоской — от задней до передней плоскости. Таким образом мы можем поговорить о прошлом или же, в более размытом, но привычном смысле, о будущем, однако мы попросту не можем осязать другое «ничто», другой вакуум, другую пустоту. Забвение — одноразовый спектакль: посмотрели раз, повторения не будет"
dusya

амнезия друг самооценки / правда и неправда о холокосте /много текста / русский дядя/ просто блокнот

9 дней занималась финальным редактированием и вычиткой своей третьей книги, сборника рассказов. Это отличное совпадение, пусть и странное - я бы точно не нашла времени на финальное редактирование в любое другое время, а тут так идеально сложилось, что нужно сейчас. Это странно, но это правда.

Повычищала мусор, нашла несколько странных логических неувязок (это важно), все починила, поправила.

Заметила, например, что очень много фиксируюсь на зубах, когда пишу. Почему? Я никогда не пишу, какие у кого были глаза, зато постоянно пишу, какие у кого были зубы. Возможно, дело в том, что зубы - это фактически кости. Человек пропадет, истлеет - зубы останутся. Но это не точно. Пять раз я назвала чьи-то зубы костяными или каменными, все повычищала, повыдергивала зубы-то.

Еще мучалась: что делать, когда нравятся собственные тексты как читателю? Нет, не все, разумеется. Те, которые я неплохо помню, вызывают разные ощущения, часто очень эмоциональные, часто не самые приятные. Но многие тексты, написанные за последние три года, я почти полностью сюжетно забыла, помнила только приблизительно, о чем речь. Надеюсь, у меня не опухоль мозга! Оливер Сакс умер, он уже не сможет описать историю писателя, который забывал собственные рассказы, и только поэтому получал от них искреннее удовольствие: эти тексты мне так близки, я бы и сама так хотела, но никогда не смогу! Я не хочу сказать, что они объективно невероятно хороши, эти рассказы - на самом деле, мне в принципе часто нравится не очень хорошее. Тем не менее, мне часто нравится то, что нравится и многим другим людям - поэтому, наверное, если мне что-то понравилось, есть надежда, что и другим понравится. Но слушайте, это невыносимо. Я иногда, например, начинала вслух кричать: вау! какой крутой сюжет! надо же было так все закрутить! отлично придумано! А потом: но стоп, это же я и придумала. Но как? Когда? Как мне это пришло в голову? Нет доступа. Ни к одному из моих текстов у меня нет прямого авторского доступа. Поэтому я даже переписывать их не могу - только поправляю, где покосилось, и вычищаю паразитические колонии грибов: мои любимые слова наверняка, возможно, вероятно, словно, как будто, какой-то, некий, неявный, неясный и так далее, так далее. Мой активный словарный запас сто слов, и 50 из них - про неясность и бесформенность. Как видим, не всем довольна таки.

Иногда было совсем жутко: вот вижу, что там какой-то впечатляющий сюжетный твист в конце, а разгадать его не могу. Помню, что вроде бы придумывала хороший твист и радовалась - такой, чтобы надо было поломать голову. И вот я ломаю голову - и не выходит, не могу понять. Рассказ про золотые окна меня вообще потряс - так что, спрашивала себя я, они специально решили так сделать, чтобы потом встретиться и узнать друг друга? Но кто из них кто? Кто из них, блять, кто?

Кто из них кто - пожалуй, ключевой вопрос книги.

Еще у меня в последнем рассказе (всего их 23, разумеется) был кусок на английском - рассказ должен им заканчиваться, потому что там unreliable narrator: персонажей-рассказчиков двое, каждый существует в своем грамматическом времени, оба функционируют в режиме афазии, сам текст - афатичный, сухой, разломанный, никто не говорит от первого лица, но сдвиги времени наверняка дают что-то понять (но я очень мучалась, пока разгадывала, включила весь свой критический аппарат: как? што?), и вот в конце рассказчику нужно заговорить от первого лица в прошедшем времени, но скрыть, кто он, что невозможно в русском языке, поэтому рассказчик выбирается из афазии и перестает переводить, отчего сваливается в английский, где нет грамматической категории глагольного рода и можно спасительно сохранить свою квантовую неопределенность. И вот этот последний абзац я написала на английском, на довольно специфическом - в противовес минималистичной русскоязычной афазии он должен был быть напыщенным, громоздким, тяжким, и заканчиваться цитатой из Евангелия от Матфея по ряду причин, с религией не связанных, а еще в нем должен был быть ^C из ASCII, но это уже совсем личное. И я прислала этот кусок на английском нескольким своим друзьям-экспатам, чтобы они сказали, нет ли в нем ошибок. ОШИБОК. Потому что текст должен не выглядеть таким, ну, с грамматическими или синтаксическими ошибками - в нем должна сохраняться логическая структура, соединимость элементов и подчиненность. Что касается смысла, объяснила я, даже если там не очень ясно, считайте это глокой куздрой (тут еще куздру объяснять, ох). Почему экспатам - американцы, которые много всякого поэтического говна читали, говорят, что кусок норм. Но книгу-то читать будут не американцы! А русскоязычный читатель часто обожает выискивать ошибки в англоязычном тексте, и это травмирующе. Я это по себе знаю - когда я писала в Фейсбуке посты на английском иногда, некоторые мои друзья, закончившие Лингвистический Университет, приходили и писали, что у меня уже намного улучшенный английский, но вот тут ошибка (я не знаю, с чем это связано, но точно не с ошибками как таковыми). Поэтому я показала экспатам и попросила сказать, где там ошибки, потому что в этом куске не должно быть ошибок. Все остальное в нем может и должно быть.

И тут я столкнулась с полным ступором. Все говорят: мы не очень понимаем, что ты тут хотела сказать, а скажи на русском?

Я отвечаю: тут не нужно понимать, что я хотела сказать, это крипто-текст, его нет на русском, он непереводимый. То есть, в тексте должна быть правильность и безошибочность, но не должно быть понятности и не должно быть переводимости. Три качества: безошибочный, непонятный, непереводимый. Вот он должен оставлять такое впечатление.

"Скажи, как это было изначально на русском".

Оно не было изначально на русском, испуганно отвечаю я, оно не было. Как будто почву из-под ног выдернули.

"Ну, просто перескажи это же на русском".

Это невозможно. Просто надо посмотреть, все ли тут без ошибок, нет ли ошибок.

Я не хочу, чтобы было понятно, я хочу, чтобы не было ошибок.

Оказывается, для многих "отсутствие ошибок" и "понятно" - синонимы. Один друг-лингвист и переводчик (который, надо сказать, перевел мои рассказы для поступления в Бард, поэтому тут высшая степень доверия) великолепно переписал абзац в совершенно понятный, потому что я ему очень подробно объяснила, что имела в виду, ну или он в принципе обычно понимает, что.

- Боже, это круто, - обрадовалась я. - Но это вызывает у меня ужас, как будто мне залезли в голову и все оттуда выложили на всеобщее обозрение. Вообще все становится ясно. Все спойлеры наружу! Офигенно. Но слушай, я не хотела, чтобы все было понятно.

- Извини, - сказал он. - Это моя работа, я не могу не переделывать текст в понятный, это как собака аэропортная, которая уже не может не искать кокаин.

Мне пришлось, впрочем, признать, что времена в этом абзаце и правда перемешаны. От того, как расставлены времена, зависит, кто был рассказчиком текста, я это помню. Но кто - не помню. В итоге, я начала перечитывать рассказ, пытаясь понять, какие там у кого были времена изначально. Тяжелые, смутные были времена. Все надо делать вовремя, в том числе редактирование. Мне все время кажется, что меня наняли редактором чьего-то чужого текста.

В итоге каждый советовал что-то свое, никто ни с кем не совпадал, поэтому я решила оставить почти все, как есть, взяв у моих советчиков буквально у каждого по совсем крошечной рекомендации, чтобы выложить из них, как из жемчужинок, звездочку, пентаграммочку, тайный значок, вплести это все в текст и сделать всех тайными соавторами. Почему бы и нет. Вдруг я тоже получу какого-нибудь Букера, ха-ха, и потом буду писать эссе в Нью-Йоркер, и напишу ужасно смешной текст про этот вот злосчастный абзац. На случай, если не получу - вот, хотя бы сюда написала тезисно, и то хлеб.

- Слушай, мне кажется, что последний раз я читала такой же клевый сборник рассказов про это вот все, когда у Пелевина сборник рассказов в 90-е вышел! - радостно говорю я Саше. Саша деликатно молчит. Я бы тоже молчала на ее месте.  Так писатели с амнезией теряют друзей, очевидно. С другой стороны, амнезия друг самооценки в нашем случае.

* * *

Нашла в библиотеке фотоальбом с картинами Дэвида Линча. Я почему-то забыла или не знала, что он художник и у него было несколько выставок. Картины чудесные! Похожи на Бэкона и немножко Хоппера, хотя непонятно чем - сам Линч считает, что Хоппер повлиял на его фильмы скорей. "Психология разрушает загадку, магическое качество, которое невозможно свести к определенным неврозам или еще каким-то штукам, но раз уж теперь эти штуки названы и определены, тайны больше нет, и, следовательно, бесконечно глубокий опыт уже невозжен" - где-то там объясняет Линч, почему психология в его мире запрещена, и меня это успокаивает, потому что я пытаюсь описать мир, где психология действительно запрещена. Что мне не помешало взять почитать книжку Юлии Кристевой. Ой, подумала я, вот жопа, тут еще и Кристева была? Но нет, тут была ее переводчица. А вот Чайна Мьевилль тут действительно был (оказывается, он в Лондоне издает потрясающий социалистический журнал, рекомендую ознакомиться). Еще тут был Этгар Керет. Нашла его сборник рассказов, самый ранний англоязычный, и обрадовалась, как родному.

Потом подруга мне показала упущенное мной давнее эссе Керета про Колонию Макдоуэлл - я в полном восторге села его читать, пока не дошла до чего-то вроде "а потом выступил один поэт из Бруклина, довольно талантливый". Ой, подумала я, хорошо даже, что мы не совпали временами, этим поэтом из Бруклина могла бы быть и я! А так мы в разных лигах, конечно. В середине нулевых я только-только начинала читать его рассказы.

* * *

Поразилась тому, какая крутая, в стиле Борхеса, идея - библиотека, где можно прочитать только то, что здесь же и написано. Пространство с библиотекой, где хранятся только объекты, созданные в этом пространстве. Музей вещей, сделанных в этом музее. Место хранения всего, возникшего в этом месте. Это невозможно круто же.

Уверена, что где-то уже есть такие места - коллекции вещей, придуманных и/или созданных людьми только в той локации, где они выставляются, но мне это встретилось впервые, я имею право удивляться. Керет в середине нулевых тоже писал такой же восхищенный делирий измененного сознания про эту чудесную колонию в Нью-Хэмпшире, так делают все, это нормально!

* * *

Читаю книгу про правду и неправду в художественных произведениях про Холокост (это отчасти имеет отношение к моему тезисному проекту, который я доделываю уже на воле, скажем так) - там местами буквально то же самое, что я писала во вступлении к нему, про неправдивость и недостоверность как свойство памяти, о предопределенной неточности текста о реально случившемся. В отличие от прочих нон-фикшн жанров, самый лживый и недостоверный - это именно автобиография, потому что фундамент ее - память. Ничто не подделывается так легко, как память, и там, где речь идет о лжи, почти всегда включается пространство памяти.

Еще одна штука, про которую я точно не знала - это того, что, фактически, первый в истории мировой литературы настоящий роман был именно поддельными воспоминаниями, fake memoir. Речь про Робинзона Крузо, который преподносился как хроника случившегося в реальности.

Потом я прочитала чуть ли ни слово-в-слово кусок из своего тезиса, что меня окончательно убедило в том, что все пишущие люди пишут одно и то же (и вопрос Оракулу каждый задает один и тот же, пусть каждый и уверен, что задает свой личный, драгоценный, сокровенный вопрос): "Всякий акт вспоминания фактически является актом нарратива, пересказа. "Вспомнить все", тотальное вспоминание, в реальности находится за пределами человеческих возможностей, поэтому наш разум фильтрует, перемалывает и дистиллирует хаос бытия в нечто, более-менее напоминающее внятную, постигаемую форму. Как только наш мозг включает режим "вспомнить какое-то событие", на восприятие тут же накладывается редакторский подход - и воспоминание становится отредактированным текстом, созданным в процессе воспоминания".

Учитывая, что я подавалась в эту колонию именно с проектом, описанным буквально вышеописанным абзацем (и таки понемножку его тут пишу, да), я подумала, что книжка мне попалась не случайно (прислонилась к полке в библиотеке и вытащила что-то черное, обычно тут все так и находят книги для чтения - иначе никак, невозможно же искать книги, когда не знаешь, какие именно книги здесь есть, что только тут люди не создали за 110 лет, 110, Карл!)

Еще я прочитала в этой же книге простую, но как-то очень сильно меня зацепившую фразу про писательство в контексте травматичных вещей: Act of imagination is an act of empathy. Да, это очевидно! Но я только сейчас впервые про это подумала (так как всегда считала себя очень херовым эмпатом).

*
Вспомнила почти забытую, но дико растрогавшую меня еще в Барде штуку: когда кто-то показывает другим свое искусство, и все вдруг единодушно впадают в какое-то онемение, потому что это невероятно круто и так не бывает. Похожее иногда происходит на рок-концертах, когда, ну, понимаете - звучит Та Самая Песня, ах. Но в контексте маленьких коммьюнити это намного круче, интенсивнее и вообще похоже на некий коллективно разделенный мощнейший религиозный опыт вроде откровения или всеобщего видения. То есть, реально, человек на наших глазах совершил чудо, и мы были этому свидетелями. Такие штуки никогда не вызывают ни зависти, ни желания задавать вопросы (а как это было сделано? а что за материалы? а кто на вас повлиял?), хочется просто улыбаться, разливать вино и обсуждать с другими свидетелями чуда, действительно ли все точно и наверняка видели чудо, вдруг кто-то случайно отвернулся или вот за вином выбежал опять же. В данном случае это было чудо корейской девушки, которая вяжет голографические текущие био-скульптуры из собственных волос.

(удивительно тут другое: я уже видела ее скульптуры на выставке в Бронксе! я мало что запомнила на той выставке, помимо работ Любы, ради которой я и пришла, а вот этот сияющий череп из тоненьких ниточек, повисший в пустоте, я сфотографировала сто раз, пытаясь понять, из чего он сделан - это скульптура, проекция или голограмма?)

* *

С музыкой все больше неприятных откровений. Напоминаю, что я слушаю шаффлом 7 тысяч песен из моих нулевых и испытываю страдание. Оказалось, что я вообще больше не могу слушать Тома Уэйтса! Почему-то он превратился в русского дядю Володю с третьего этажа, который уронил аккордеон, когда нагибался рюмку поднять (рюмку тоже уронил, руки дрожат). Я прекрасно понимаю, почему так случилось, и Уэйтс не виноват, мне просто нужно его расколдовать - так же для меня расколдовался Джим Моррисон, когда я навестила хатку, где он вырос (Венис-Бич). Что мне нужно навестить для возвращения Уэйтса - я пока что не знаю.

Вообще музыка потрясает - чертов шаффл, например, вчера, как назло, крутил мне композиции батюшки и матушки Ворониных (ОТКУДА? ОТКУДА ЭТО У МЕНЯ?) из альбома "Мой духовный сад". Особенно меня впечатлила прочно забытая песня "Грешный человече". Я припоминаю, что занималась каким-то биохакингом в середине нулевых (когда я читала Керета, и когда он писал в Колонии Макдоуэлл, откуда я это все и пишу) и всем переписывала "Мой духовный сад" матушки и батюшки Ворониных, подбрасывая их в чужие компьютеры, как кукушаточек. Но откуда мне самой попали батюшка и матушка Воронины? Кто мне их подбросил? Нет ответа.

*
Беларусь тут все обычно почему-то путают с Болгарией. Чем чаще это происходит, тем чаще это почему-то происходит.
- Я читала, что недавно в Беларуси убили журналистку, какой ужас.
- Мне очень неловко это говорить, но это было в Болгарии.
- О ГОСПОДИ ПРОСТИ ПОЖАЛУЙСТА.
- Ничего. Ничего. У нас всех журналистов уже давно поубивали.

Только одна девушка-врач сразу вспомнила Беларусь. Оказалось, что дед ее мужа, которому сейчас 97 лет, сбежал из Минского гетто (один из немногих, кому это удалось), потом прибился к партизанам и помогал им (он был довольно крепкий, выносливый мальчик, поэтому партизаны решили, почему бы и нет), а потом как-то умудрился сбежать на Запад. И вот несколько лет назад он приехал в Минск, чтобы посмотреть, что там теперь на месте гетто. И заселился в гостиницу, которая была на месте гетто (я очень хорошо знаю эту гостиницу). Ночью он проснулся от того, что в его дверь постучали. Он испугался - это был какой-то странный флэшбэк во времена гетто, что ли. Открыл дверь - а там стоит парень и несколько девочек, и он говорит ему: хотите девочку выбрать?

Господи, сказала я, но это же какой-то Джонатан Сафран Фоер! Как это может быть правдой?!

Но это и есть правда; все, сказанное всеми, всегда правда.

*
Наконец-то выяснили, почему на территории колонии нет электричества, и путь из домика в домик лежит через неизменно чорный темный лес. Потому что композитор Эдвард Макдоуэлл, который основал эту колонию, решил, что электричество отвлекает.

И правда - отвлекает. За всю свою предыдущую жизнь я не ходила так много по абсолютно темному ночному лесу, как в (этот месяц? эту неделю? эти последние два дня?).

Вообще мир прекрасен - сегодня пришла фотограф, чтобы сделать со мной обязательную для всякого колониста фотосессию, и я вижу, что она тревожно смотрит за окно, где осенняя буря мглою, и спрашиваю, все ли нормально, а она говорит: не очень, у меня дома лошадки разбежались. Все лошадки разбежались, и их пытаются поймать сейчас. All the pretty little horses. Но мы поймаем лошадок, успокаивает она меня, обязательно поймаем - а потом видит на столе книжку Оливера Сакса, гладит ее рукой и говорит: он был такой добрый, невозможно добрый, я не встречала в жизни таких же добрых людей.