Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

dusya

I don't even wanna haunt this place

В таком потоке новостей все вокруг, кажется, начинают осуществлять некое коллективное бойкое упражнение на рефлексию - я же, наоборот, замолкаю. Возможно, все эти катаклизмы, коронаужасы и обнуления специально дизайнятся для выжимания из обычного человечества необходимой времени рефлексии о нем же. Читаю "Дар" Набокова (последний раз я сталкивалась с ним в еще нашем Крыму в 2012-м), думаю о том, что ему было столько же лет, когда он это писал, но в Нью-Йорк он еще не уехал. Разный опыт, разный.

Еще две недели назад мы ездили в Сонную Лощину на концерт Blue Oyster Cult, а теперь это уже как будто прошлая жизнь. Кстати, говоря о концерте как о каминг-ауте, у меня было подозрение, что, может, это стыдно. Может, это немного как Песняры (хотя нет, Песняры это не стыдно), точнее, Стас Михайлов или Владимир Леонтьев (стоп. как звали Леонтьева? невероятно, получается, и правда можно во временной фальшивой эмиграции забыть имя Леонтьева? помню, художница Люба Д., эмигрировавшая из Львова подростком, однажды на вечеринке совсем пьяная вспомнила Кобзона - точнее, забыла Кобзона - и, задумавшись на полминуты, выдала: "Был еще такой певец. Ну. Как его. Был. КОБЗОЙ. Короче, у меня эффект Кобзоя, как эффект бабочки-мнемозинницы).

- Нет, это не стыдно, - сказала Сара, моя американская подруга, с которой мы по понедельникам едим пасту в кафе Eataly, теперь отчасти в знак поддержки Италии (Сара приезжает из апстейта в сити к терапевту по понедельникам).  - Это вообще круто. Это не стыдное. О, скажу коллегам что была в Eataly, они меня отправят на карантин на две недели, ха-ха. Не стыдное, в общем.

Мы все уже давно знаем, что тут стыдное. Стыдное - это пойти в Мэдисон Сквер Гарден на Dave Matthews Band. Но я - та самая разновидность человека как вида, которая не боится выглядеть лажово. Какой там еmbarassment, когда мы были самые молодые люди в этом зале (молодость молодостью, но про мем More Cowbell я узнала, честно скажем, запоздало).

Может быть, потому, что Тарритаунский мьюзик-холл - это самый старый музыкальный театр в Вестчестере (я думаю, что вы теперь знаете, что такое Вестчестер - его уже закрыли на коронавирус, и патрулируют улицы конными полицейскими - без головы, подсказывает нам Вашингтон Ирвинг), мне всю дорогу казалось, что осуществляется один из моих самых диких снов: про концерт какой-нибудь любимой группы из детства в школьном актовом зале, ДК "Сукно" Камвольного комбината, ДК Тракторного Завода, КЗ Минск, ТЮЗе или дворце пионеров и школьников: все эти полузаполненные актовые залы неумолимо одинаковы, как полузапомненные сны, с их валкими траекториями костюмированных манекенов и плавающей в воздухе призрачной лепниной из гипсокартона. Blue Oyster Cult выступали в ДК Тракторного Завода, и я точно знала, что когда я выйду из зала - я проснусь, и будет 2005-й год, один из самых мерзких годов прошлого, и я пойду домой по этому чужому, агрессивному, вечно ноябрьскому, выстроенному чужими взрослыми Минску. Черт, я мало что так ненавижу, как нулевые в Минске. Это был самый чужой в мире город, весь битком наполненный, как банка кислыми огурцами, чужими людьми. Возможно, Минск стал таким милым уже потом, потому что он вдруг перешел всем нам, и его стали создавать и улучшать мои ровесники. В 90-х его тоже держали довольно крепкие чуваки. А вот в нулевых Минск принадлежал каким-то скользким демонам, клянусь.

Черт, я не знаю, почему я про Минск, это я просто выдавливаю из себя рефлексию по капле, а из Минска выдаиваются буквально литры рефлексии, он удивительно щедрый на неприятные воспоминания!

Еще до зомби-апокалипсиса успела выпить в собачьем баре "Том и Джерри" с минским поэтом, терапевтом и основательницей кафе смерти Катей З (такое ощущение, что мы живем в одном городе, сказала я, просто раз в полгода где-нибудь выпиваем в Сохо!), погулять по Ред Хуку с "Голосом Америки" в качестве героя микро-передачи, в отчаянии купить новые страшные кеды, которые в концептуальном смысле еще вчера пружинили на рэйве в тех же 90-х, когда мир вокруг держали довольно крепкие чуваки.

Но вообще в целом февраль и кусок марта прошли пусто и грустно. Все время было такое ощущение, как в тех снах, когда скоро уезжать, а вещи не влазиют в чемодан. Не влазиют. Что тут еще скажешь.

Читала статью в Нью-Йоркере про европейских писателей, которые от войны бежали в Калифорнию (Алекс Росс, который однажды написал рецензию на то, как я артистически продала ему свечу). Помимо того, что я окончательно убедилась в том, что визовый и эмиграционный режим в США тогда был еще бесчеловечнее (про суицид Беньямина все, я думаю, знают), попутно выяснила, что это Томас Манн придумал белое пальто. Вот когда он говорил о том, что двух Германий не существует - и вот когда мы стоим красивые и осуждаем нацизм и плохую гадкую Германию, потому что мы хорошая добрая Германия - так это, в общем, белое пальто, и его надо снять. Связь белого пальто и исторической вины неотменима.

Про этот вездесущий ковид я толком не знаю, что сказать. Когда я была в арт-резиденции в Вирджинии, у нас была чума, жестокий норовирус (это можно отмотать и почитать), так называемая "круизная болезнь". Поскольку норовирус косил всех подряд, и довольно жестко, в режиме "театр закрывается, нас всех тошнит", но с адскими болями в животе, температурой под 40 и другими спецэффектами, о которых вы не хотите знать, мы пошли на беспрецедентные меры. Мыли руки сто раз в день. Обрызгивали все дверные ручки антисептиком - реально каждый раз перед тем, как открыть дверь. Ели за отдельными столами: сделали чумной стол, стол для выздоравливающих, стол для здоровых людей и стол для карантинных (тех, кто делит ванную с заболевшими, но еще не блюет). Не подходили друг к другу больше, чем на метр. Не устраивали чтений и открытых студий. За две недели мы победили чуму жесткой самодисциплиной. Кто бы нам сказал, что это была репетиция две тыщи двадцатого!

Хотя нет, кто-то точно сказал. Обычно это я озвучиваю такую хрень.

- Завтра в CVS выбросят санитайзеры, - говорит мне коллега, - Мне сказала клиентка, которой сказала подруга, которая там работает. Ровно в 9.00 к открытию надо прийти, стать в очередь, тогда успеешь. Сходи и возьми на меня тоже. Когда в следующий раз выбросят, не понятно.

Держали, держали наши 90-е, и не удержали.

dusya

острая необходимость будущего

Игги наконец-то получил Грэмми за заслуги; в честь этого я пересмотрела (кого я хочу обмануть? не пересмотрела, а посмотрела впервые!) сюжет про него, который мы с Асей сделали для россиюшки - и ничего стыдного, сюжет ужасно трогательный; вероятно, я и правда начинаю испытывать ностальгию по этим веселым денькам (точнее, ночам, когда я в истерике переписывала сценарии, подгоняемая безумием адской редакторши). Правда, на Страшном Суде над Игги это ему не зачтется - есть некоторая вероятность, что зачтется та Статья Про Его Биографию, которую я написала в 1999-м году и которая попала в титульные листы эпохальной пиратской mp-3 коллекции "Все Альбомы Игги Попа в Битрейте 128" (you bitrate me, как мы шутили тогда, you fucking bitrate me, и никак иначе), но на Страшном Суде в целом за него будут свидетельствовать Дэвид Боуи и попугайчик, обойдется как-нибудь без нас. Еще очень порадовало, что в списки номинантов на Грэмми попал Кристофер Черроне, бруклинский композитор, интервью с которым про блуждающую оперу по "Невидимым городам" Итало Кальвино я сделала для журнала "Искусство". Это так здорово - вот ты интервьюируешь композитора, гуляешь потом по Проспект-Парку, лежишь в соснах на песке около цветущего мглой озера, немножко плачешь от переутомления (я тогда работала на двух работах), а потом смотришь - прошло полтора года, из двух работ осталась лишь одна, композитора номинировали на Грэмми, вы оба съездили в Колонию Макдоуэлл (в разное время), у тебя вышла книга, у него вышла опера, все как-то улучшилось.

Да, в реальности, где Трамп собирается запретить Беларусь (а лучше бы запретил Китай), важно идти по стопам Дэвида Бирна и его проекта Reasons To Be Cheerful - ресерч хороших новостей в этом пылающем аду.

Пес соседей, скажем, стал выть больше из чувства скуки или азарта (поэтому психику это уже не так угнетает) - похоже, он уже просек, что хозяева иногда возвращаются. Правда, теперь у него появилась некая иллюзия, что от воя они возвращаются эффективнее и скорее. Но в наше время практически у всех собак магическое мышление и карго-культ, мы сами их этому обучили, так что ничего не поделать. Я сегодня наконец-то увидела его, заходящего в подъезд - небольшая коренастая псина с плотной длинной спинкой и культяпочными лапами; длинношерстный, комковатый, графитового асфальтового цвета с бородкой. Типичная детдомовская псина, из таких магическое мышление изымается медленно, придется терпеть. Ну, и то хорошо, что псина. Одно время мне всерьез казалось, что соседи завели волчка.

Коронавируса у нас не боятся, но мексиканские рабочие прекратили пить пиво "Корона" и перешли на "Моделу" - именно эту разновидность магического мышления у нас позаимствовали собаки. А, и нигде не осталось ни масок, ни респираторов. Аня и Саша из Таиланда однажды прислали мне в шутку маску как открытку и сувенир - ох, не предполагали Аня и Саша, что их сувенир однажды спасет мне жизнь!

Также для спасения жизни я активно использую Сияющую Жижу (не мой копирайт!) от Армани - оказалось, что если намазать веки глаз Сияющей Жижей, желания Потереть Глаз не возникнет. Точнее, возникнет, но в глаз попадут серебряные блестки, радужный страз, сияние морозного утра - поэтому когда мои глаза умазаны Сияющей Жижей, я к ним не прикасаюсь и не вношу в них коронавирус, щедро размазываемый по поручням поезда М китайцами, едущими из Квинского Чайнатауна в Чайнатаун Манхэттэнский. Губы я тоже, наверное, начну красить, чтобы не трогать руками рот! Декоративная косметика, оказывается, отличная штука! Почему я раньше ей не пользовалась, понятия не имею. Видимо, раньше вирусы были не те.

Обнаружила сегодня, что попала в будущее - я редко это обнаруживаю так, чтобы прямо подпрыгнуть от восторга, но сегодня был именно такой момент: я шла из магазина с пакетом айдаховской картошки, калифорнийской хурмой и польским хреном (попробуйте с этим всем подпрыгнуть), и вдруг поняла, что мне нужно вспомнить что-то из альбома Amnesiac, вероятно, весь альбом целиком вспомнить как некую несбыточную цельность. И тут я оказалась в будущем: из сумрачного 2001-го меня вынесло в реальность, где у меня в ушах - беспроводные наушники, и я вдруг поняла, что я могу с ними заговорить впервые в жизни. Эй, Сири, сказала я. И помолчала. Я слушаю, смущенно сказала Сири. Сири, сказала я, включи мне пожалуйста альбом Amnesiac группы Radiohead. Хорошо, опять смущенно ответила Сири, вот вам альбом Amnesiac. И заиграл альбом Amnesiac.

Да, я понимаю, что все каждый день разговаривают с Сири! Все каждое утро, наверняка, спрашивают у нее, что там с погодкой, биржевыми сводками и письмами от бабушки из Ханоя! Но я сделала это, кажется, впервые - не в режиме бессмысленного и, честно скажем, бесполезного эксперимента, а от острой необходимости и невозможности разрешить эту необходимость никаким иным способом. В 17 я мечтала о том, что когда-нибудь вся музыка у меня будет в кармане на одной крошечной цифровой кассетке с экранчиком, как на телевизоре - и я буду часами смотреть клипы где-нибудь в полевых условиях, в лесу, в горах, во тьме; и послушать желаемое можно будет просто озвучив свое желание. Как обидно, что революции не случилось, что все это произошло постепенно, через гигантский самовоспроизводящийся бурелом громоздких, неловких, малофункциональных объектов, о которых и вспоминать стыдно. Практика обнаружения себя в будущем безусловно душеспасительна в наши смутные времена, но, кажется, без острой необходимости она неосуществима.
dusya

купи собаку

Три дня подряд хожу по выставкам и встречаюсь с друзьями-художниками; ощущение каких-то невероятно долгих новогодних каникул - восторг, зимняя сказка, отмена школы и освобождение от физры, распитие крошечной бутылочки рижского бальзама среди сияющих огоньками заснеженных деревьев чайнатауна и чайнапарка - то ли средствие огромных доз витамина дэ, выписанного мне львовским доктором, сообщившей первым делом: "умереть вы еще успеете, на этот счет не волнуйтесь" и обнаружившей полный порядок во всех кровных моих тайнах, кроме заняпада витамина дэ; то ли давно ожидаемый мной эффект от прощания со сценариями для телевидения россиюшки (я все думала: ну, когда начнется эффект? когда я почувствую, сколько времени у меня освободилось, когда я перестала писать три сценария в неделю? и вот он! вот он, родимый! я по вечерам читаю журнал Нью-Йоркер со статьями Алекса Росса про реликтовые щетинистые сосны! я смотрю кинофильмы! не за горами тот день, когда я осмелюсь Попробовать Сериал! да-да, я еще попрошу Друзей Посоветовать мне Сериал, хаха). Провела полдня на выставке-продаже Outsider Art Fair - понятно, что Дарджер и Вельфли сейчас как бы общее место, но теперь у меня новые любимые художники Tomasso Buldini и Terry Turrell, ссылку на которого дать сложно, потому что это я его как-то пропустила и прозевала, а представлен он сразу несколькими галереями - ну, вот тут неплохая подборочка. Ходила на концерт однокурсницы Катрины Дель Мар - это, конечно, шок: оказывается, если четырем веселым лесбухам из канонического Ист-Вилладжа 90-х раздать инструменты, они сразу же начнут играть замечательную и совершенно не стыдную музыку, даже особо не стараясь. Я всегда подозревала, что это - культурная, кровная, врожденная штука (поэтому мне, вероятно, всегда было так стыдно слушать белорусских музыкантов, которые старались играть панк-рок - год, два, три, десять - и все равно стыдно, и все равно недосягаема эта звонкая боевая легкость веселых лесбух из ист-вилладжа!), а теперь вижу, что место, где ты родился и взрослел, определяет вообще все, даже если тебе кажется, что это не так. Или даже если это на самом деле не так - оно не так, и при этом определяет (сложно объяснить, но это так и есть).

Также ходила на концерт еще одной однокурсницы Рагнхилды, которую некоторые могут помнить по скандинавскому эпосу "Квантовая подушка бушвика" - теперь Рагнхилда, над маревными, масляными музыкальными машиными которой рыдала сама Диаманда Галас, делает сплетения из дышащих труб и дудочек-рекордеров, пропуская через это все машины для ресуррекции и легочного вспоможения - представьте стандартный аппарат ИВЛ, только сразу много, и к нему вместо людей подключены духовые инструменты в коме - вот, это буквально то, что делает Рагнхилда. Теперь она в связи с этим звучит как механический Стив Райх - точнее, она изобрела машину, которая сама звучит как Стив Райх. Мне было немного неловко ей это говорить, но потом оказалось, что Райх ее любимый композитор, и я успокоилась.

Виделась с замечательной белорусской поэткой Вальжыной Морт (недавно одно белорусское СМИ хотело взять у меня комментарий о том, как я сменила профессию в эмиграции - бросила журналистику и тексты, потому что за них в Беларуси мало платят, и уехала в америцу работать в торговле, потому что там хорошие денежки, уютная кормушечка, бесконечная самопханая колбаска - я очень мягко ответила, что все наоборот: в Беларуси я зарабатывала на жизнь не журналистикой именно что, а прости господи реклама редактура диджитал, а вот во колбасных америцах я, напротив, тайно кормилась тягостным сценарным трудом, а также писала в различные издания опять же необъятной россиюшки, в основном про искусство; потом я немного расстроилась, что белорусские коллеги так мало про меня знают, и сказала, что у творческих людей, которые живут за пределами Беларуси, всегда все так, вот скажем возьмем Вальжыну Морт - и тут коллега спросила, кто такая Вальжына Морт, и я тут же просветлилась и перестала переживать!) - оказалось, ее новая книга концептуально почти целиком совпадает с моей! Ее текст называется "Музыка для мертвых и воскресших" (да, это невероятно!) - и там тоже о пре-диджитальной памяти, которую невозможно перетащить в наш новый мир, и вообще о памяти, когда не остается никаких свидетельств, вещей, предметов, только текст, только пересказ, только речь. Теперь обязательно нужно придумать какую-то совместную штуку - разговор, эссе, что угодно - так странно и вместе с этим не странно, что две белорусские женщины, живущие за пределами Беларуси, высказались независимо и отдельно, и совершенно по-разному (поэтическая книга и роман) про одну и ту же разновидность фантомной боли - эта вот боль пустой ладони, которая не может даже сжаться вокруг значимого предмета; память это биотекст (текст, производимый обычным, хрупким, временным, наэлектризованным человеческим мозгом), вещь нас переживет, но если нет вещи, ничто ничего не переживет. В этот же день я наконец-то села редактировать роман.

И о ужас сколько же там всего переделывать! Оказывается, если относишься к некоему фрагменту текста как к окончательному, в нем ничего нельзя изменить - это камень, монолит, единство. Но если наконец-то даешь себе разрешение переписать какую-либо фразу, которая кажется неточной, непонятной, написанной криво, в конце концов - вариантов переписывания может быть бесконечное множество! Потому что ты как бы снимаешь с этого фрагмента текста вето окончательности, выплавленности, даешь ему разрешение на вариативность. Но эта легализованная неокончательность перерастает в бесконечность равнозначно иных вариантов! И какой ты ни выбираешь - он всегда иерархически эквивалентен любому другому. Потому что правильного варианта уже нет. Кто бы мне это сказал раньше! Вот откуда берется феномен бесконечной редактуры!

Соседи недавно завели собаку, взяв ее из приюта - поэтому всякий раз, когда они уходят на работу, собака воет так заунывно и трагично (ей страшно, что это снова приют, только бесконечного одиночества приют), что хочется найти супера, выклянчить у него соседский ключ и взять собаку к себе тусоваться, пока соседи зарабатывают на эту крошечную квартиру, чтобы собака сидела там по десять часов в день и выла. Ближе к концу дня собаке становится совсем худо, она транслирует невероятную душевную боль, голос ее становится хриплым, выдохшимся. Все это страшно угнетающе действует на психику. Пойду работать в библиотеку, что ж.

Нет, стоп. Не договорила! Вот музыкальное видео, которое сделал мой новый любимый аутсайдер артист Томмасо Балдини. Там 11 просмотров всего, пусть же будет больше.

dusya

декабрь / all this music will fade

От стресса совсем рассыпался иммунитет: болею простудами по цепочке, как сачкующий детсадовец. Обнаружила любопытную штуку про отек слизистой носа - поскольку каплями в нос я как бы не имею права пользоваться (если больше трех дней принимать сосудосуживающие капли - может развиться зависимость), помогают естественные немедикаментозные выбросы адреналина. Мое тело быстро к этому приспособилась и послушно устраивает мини-катастрофы - вот я просыпала банку витаминов, которые с грохотом поскакали по дощатому полу к краю платформы (адреналин, ужас, нос мгновенно начинает дышать), вот мне почудилось начало гнойной ангины, костлявой куриной лапой охватившей шею, как кожистым кольцом - пока я заталкиваю в ванной себе в горло жесткий стальной фонарь руммэйта, воспитанного в уважении и страхе к холодной войне, мои носовые ходы, прежде слипшиеся и опухшие, как сложенный вчетверо слизистый макет слона, расправляются, как змеиный капюшончик и начинают гонять морозный воздух туда-сюда: когда страшно, ты всегда дышишь, ты всегда дышишь, когда страшно.

Недавно наткнулась у френда в Фейсбуке на перепост стихотворения Бродского, ну, того самого, которое любят перепощивать из мутных соображений какого-то сладкого мщения бывшим. Ну, то самое, где дорогая я вышел из дому поздно вечером, а ты сошлась с инженером-химиком и, судя по письмам, чудовищно поглупела. Вдруг я с абсолютно мистическим ужасом осознала, что вижу это стихотворение совсем иначе: точнее, впервые в жизни я его вижу, дышу и ощущаю как физический объект. И я поняла: я же знаю! Я же теперь все это знаю! Я знаю, из какого дому он вышел поздно вечером подышать свежим воздухом, веющим с океана. Вот он выходит, вот он сворачивает налево - и океан в двух блоках. И я знаю, какая температура воздуха и какая погода - потому что я знаю, какие это закаты китайским веером, когда туча клубится, как крышка концертного фортепиано - вот там над Нью-Арком она всегда клубится, как сраный рояль! И я проживаю это стихотворение до каждого шага, получается - вот все эти шаги по брусчатке, вот площадка с видом на океан, вот тут он стоит и курит, там до сих пор такая площадка для курения, и вдыхает гнилье отлива, и все это невыносимо визуально.

Это все, конечно, мелочь, но меня это потрясло - оказывается, такая простая вещь, как переезд, полностью меняет стихи бродского - ты понимаешь, из какого дома он вышел, сколько минут шел, в какой стороне был закат, почему туча похожа на фортепиано, какая была погода (китайский веер) - и ты уже не можешь думать ни о каких поглупевших бывших, а думаешь о какой-то ерунде: было ли тогда такое же шумное движение на BQE? а променад тогда был такой же туристический? если бы я жила в той квартирке, я бы тоже каждый вечер ходила курить на променад бруклин хайц и писала едкие стихи обо всех, кто меня когда-то обидел - в той, другой жизни, когда я еще была собой, просто не той.

Еще недавно перечитывала что-то из своего ЖЖ и вдруг поняла: я была совершенно несчастна в нулевых! Так можно назвать альбом "Несчастна в Нулевых". Фотоальбом, хаха. Как раз все, что мне осталось от нулевых - это фотоальбом. То ли дело десятые! Первая половина - самое кошмарное время моей жизни, а вторая - наверное, самое счастливое, несмотря на.

Недавно говорила с Юлей о том, что книга, которую я написала - о том, что именно наше поколение пережило своего рода квантовый переход: слом памяти с аналоговой на цифровую; и что именно у каждого из нас, первых миллениалов (вот именно этот кластер родившихся с 1980 по 1985 - его еще можно назвать "миллениалы под сороковник", хе-хе) есть одна общая история на всех. Это история про невероятно талантливого ровесника, который мистическим, непостижимым образом погиб совсем молодым - и мучительным распутыванием, расследованием этой истории мы вынуждены подсознательно заниматься всю последующую жизнь; и одно из ответвлений этого нашего бесконечного, неостановимого расследования, принимающего самые причудливые формы - это попытка перетащить, перетянуть его, нашего родного юношеского мертвеца, из мира аналоговых пустотных теней - в мир цифровой памяти, перенаселенной призраками, обрывками чужой речи, оцифрованными фотографиями и lo-fi пленками, которые все не могут осыпаться до конца, что-то так и продолжает с них сыпаться, будто пыльца с крыльев двусторонней бабочки (есть такие, я видела). Возможно, я пыталась высказаться всего лишь о том, какой способ речи об исчезнувшем мы выбираем там, где уже нет речи - или это текст о том, как может существовать память о том, что разрушилось как материальный, физический объект еще до интернета - в новом цифровом мире. "Если бы она смогла восстановиться из этой коллективной озвученной памяти о ней, узнала ли бы она себя?" - нет, этот вопрос никому нельзя задавать. Тем не менее, мне кажется, что у меня получилось на него ответить.

Еще, конечно, странно, что я не со всеми людьми про это могу говорить, мне почему-то чудовищно неловко. Счастье, что есть такие люди, с кем получается (но все равно неловко).

Также вышел новый альбом у The Who, и в смысле погружения в бездну само-осознанности они переплюнули и Пола Маккартни, и Джеффа Линна. Вот, скажем, первая песня альбома прямо так и начинается: I don't care and I know you're gonna hate this song. And that's fair - we never really got along. It's not new, not diverse, it won't light up your parade, it's just simple verse. Тут как-то и не возразишь, и не добавишь ничего.
all this music will fade
just like the edge of a blade


dusya

ой-вей, вы покидаете ноябрь

Депрессивность этого ноября бьет все рекорды - днями лежу с классической, скучной, лишенной волшебных аур и радужных сияний мигренью; пожаловаться в целом некому (у всех болит голова, у всех депрессия, все лежат, болеют ангиной и могут разве что антидепрессанты посоветовать, хотя в наше-то сложное время поднять жопу и посоветовать другу антидепрессанты - это тоже триумф воли, моей личной воли уже не хватает ни на что - скажем, я хотела записать что-то из блокнота, но я не могу подняться с дивана, дойти до этого блокнота и раскрыть его, так что придется вспоминать по памяти). В голове постоянно крутится, как елочный шар с колючими ледяными фугу-иглами наружу, мысль о том, что жизнь почему-то стала тяжелым пальто, которое и носить тяжело, и сбросить невыносимо, да и тревожно, что будет навсегда холодно без пальто - сбрасываешь это пальто (по-моему, я раньше когда-то сбрасывала) всегда в подъезде, где ремонт (реальность это всегда подъезд, где ремонт), и страшно, что забелится, запылится, краски какой-то на себя наберет молочными всполохами, да и не надеть его назад потом никогда, уже все. Если бы Джон Леннон выжил после выстрелов, он бы наверняка написал песню "Жизнь - это тяжелое пальто".

- Мне так грустно и странно сейчас в Нью-Йорке, - сказала я недавно кому-то, не помню вообще кому, - Что я придумала уникальный арт-проект, перформативную нон-спектакулярную практику, которую осуществлю спустя некоторое время. Когда я буду ровно в том же возрасте, в котором застрелили Джона Леннона - 40 лет и 30 дней - ровно в то же время, когда его застрелил Марк Чепмен, я приду ровно в то же место, где он его застрелил. Потому что я хочу знать, каково это - когда ты переехал в Нью-Йорк, прожил в нем несколько лет, и вот тебе 40 лет и 30 дней и ты стоишь около Дакоты и Центрального Парка, и это последняя минута твоей жизни. Может, я даже застрелюсь там, ха-ха. Это была бы отличная штука.

Временно - или даже навсегда - приостановили нашу работу над проектом со сценариями, где я в качестве автора-призрака писала истории про знаменитостей для телеканала Россиюшка, отмазывая этих самых знаменитостей от ада посредством сложной системы доводов и аргументов. Я про это уже говорила - с любой медиа-работой мне нужна некая миссия (поскольку согласно книге Люиса Хайда про экономику дарения и мир творчества любой креативный акт - это в первую очередь дар, а уже потом инструмент или объект маркетинга; дар необходимо передавать дальше), иначе все превращается в маркетинг, я чахну и теряю мотивацию; с историями про знаменитостей миссия была ясна, как хлеб - я отмазывала этих скорбных несчастных людей от ада, некоторых уже после смерти, а некоторых - до (во всяком случае, смерти физической), и почти всегда - получалось. Я как бы была их адвокат на Страшном Суде. Вот я точно так же отмазала Кобзона когда-то, но более сложным образом. Мы недавно с нашим редактором Асей и вторым автором-призраком Анной, которую я привела в эту адскую канцелярию, когда уезжала в резиденцию, обсуждали это неожиданное прекращение марафона и конвейера - чувствуем ли мы облегчение? Поскольку я почти весь месяц в основном лежу и ничего не чувствую, я поначалу ничего не сказала. Ася сказала, что два года работы над проектом научили ее писать популярные посты для массового читателя в Инстаграм (это правда, Ася очень популярный блоггер, у нее 30 тысяч подписчиков) и меньше снобить - ничем он, массовый зритель, не хуже нас, эстетических фашистов. Бедная Анна, которую боженька тоже заслал в кущи лакшери-ритейла в Нью-Йорке, напротив, сказала:

- Для меня эти сценарии были редкими проблесками интеллектуальной работы. Как же они меня спасали в звонкой тупизне моих сотрудниц в бутике! Они были мыслительным спасением, эти сценарии.

- Да, в этих упражнениях для ума больше толка, чем может показаться, - согласилась Ася.

- Фиг знает, - ответила я. - Может, они и помогли мне написать роман? Ведь я написала роман ровно в период полутора лет, когда работала на этом проекте. Может, они мне помогли поверить в себя как в человека, который может делать невозможное? Я до сих пор в шоке, что писала, блять, для 40-миллионной аудитории! И оно прокатывало! Теперь я понимаю, что я не злоебучий артхаус, а нормальный человек, с гибким стилистическим диапазоном! Может, поэтому я подумала: ну, если я для сорока миллионов россиянушек могу, тогда я, наверное, и роман смогу? Но вообще это для меня было все-таки упражнение не на интеллект или стиль, а на эмпатию. Я отмазывала их от ада! В смысле, я не упражнялась. Я реально их отмазывала. И в результате я их всех спасла - перенесла на тот берег через горящую реку на руках.

Может быть, мне так плохо сейчас, потому что у меня усталость супермена, хе-хе - болят натруженные руки.

Когда я отмазывала Тома Уэйтса (судьей и диаволом в этой ситуации была я сама - я как будто явилась к себе самой и начала доказывать себе, что Том Уэйтс достоин того, чтобы попасть в тихий аккордеоновый рай после смерти), я прочитала и посмотрела несколько десятков его интервью - с актуальным диаволом я до такого редко дохожу, обычно диаволу можно просто что-нибудь спиздеть в моем случае, и он на это поведется, и Бон Джови с Брюсом Спрингстином смогут избежать огненных гиен с пылающими леопардами; но я сама - слишком строгий судья, меня не наебешь, мне нужны были серьезные доводы о том, что Том Уэйтс - бедная зайка, временно заплутавшая в звездной пыли. И я нашла ключ! Ключ к Тому Уэйтсу был для меня в том, что он бросил однажды Лос-Анджелес и уехал в Нью-Йорк - буквально чтобы попытаться спасти самому себе рассыпающуюся, ускользающую жизнь.

- И как оно, жить в Нью-Йорке, в большом городе? - спросил его один журналист на ток-шоу.

- Отлично! - улыбнулся Уэйтс.

- Как бы вы описали город? - уточнил журналист.

- Город - как большой корабль, - с серьезным видом сказал Уэйтс. Журналист закивал. - Только вода - горит. И все в огне. И корабль тоже в огне.

Ох, поняла я, кажется, все это время Том Уэйтс отмазывал от адских мук меня саму. Спасибо, спасибо.

На работе номер два, в сказке лакшери-ритейла, происходит удивительное: новое французское начальство придумывает какие-то залихватские штуки, нацеленные на улучшение продаж. Я отлично помню эту лебединую песню еще по работе в медиа - по большому счету, всюду все одинаковое. Всегда, поверьте мне, всегда, когда умилительный и вполне работающий элитарный продукт вдруг начинает хиреть и закатываться, однажды всем представляют Веселых и Активных Новых Людей, которые Разбираются в Маркетинге и Сейчас Все Будет Заебись. Вдруг с подачи этих бойких людей появляются какие-то новые планы, идеи, стратегии, дикие адские правила и совершенно сумасшедшие инновации, придуманные словно пьяными школьниками. В общем, когда начинается эта восторженная хуйня про маркетинг и Сейчас Мы Введем Дохуя Изменений, чтобы Повысить Надои, я интуитивно чувствую - пора съебывать, хорошо уже не будет никогда. Апокалиптический вестник распада, момент Пьяного Школьника наступает в любом бизнесе - в каждом журнале, где я работала редактором, рано или поздно появлялись Пьяные Школьники в рекламном отделе, и начиналась безумная свистопляска, где живые завидовали мертвым.

Да чего там далеко ходить, даже мою любимую "Белгазету" разорили именно Пьяные Школьники - они как-то самозародились, будто плесень, в редакции, когда там стало туго с выплатой гонораров, и в итоге пожрали совершенно все, даже умудрившись избавиться от самого главного редактора.

Сбылась твоя мечта, Татьяна, теперь ты будешь без работы в Нью-Йорке, сидеть с жуками под забором и редактировать свой роман, ай-на-нэ. Забор необходим, чтобы отделять тебя от ада, потому что Том Уэйтс тебя уже отмазал, не переживай.

*
Заметила странную штуку - меня немного расстраивает, когда люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Нет, не то. Когда известные и знакомые мне хорошие люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Шит, я прозвучала сейчас, как зажравшаяся селеба, которая насыпала миллиону людей корзину сладких автографов, вовсе нет. В общем, не так давно я придумала классную штуку - выслать всем минчанам, кто купил мою книжку и хотел бы получить автограф, наклеечки с персонализированными, личными автографами - мне показалось, что это хорошая и правильная благодарность тем, кто купил книгу, ну и какая-то возможность коммуникации, рукопожатия - что я нахожу вообще сверхценным в данном случае; я ведь не могу, так сказать, пойти на чертову встречу с читателями, а контакт мне нужен! Я договорилась с прекрасным минским книжным "Сон Гоголя" - они согласились дать приют моим наклеечкам - подписала около сорока наклеек, и передала их с хорошим человеком Викторией в Минск. И вот наклеечки стали постепенно попадать к читателям! И я заметила странное - если читатель, получив наклейку, потом пишет мне личное сообщение и благодарит, я всегда страшно радуюсь. Но многие, если честно, просто радостно вывешивают эти наклеечки-записки в социальные медиа. И всякий раз, когда я вижу в Фейсбуке или Инстаграме свой почерк и наклеечку с текстом на фото, я будто сжимаюсь - это же личное, думаю я, это же я лично тебе написала вот прямо тебе! тебе, не кому-то еще! Подруга Настя предположила, что это обычная реакция - знаменитость дала автограф, ура! Надо поделиться. Но я же этих людей почти всех знаю лично или виртуально - и я каждому словно подписала очень теплую личную открытку. И для меня это почему-то выглядит, как будто люди выкладывают содержание моих открыток для них лично на всеобщее обозрение. Я понимаю, что это какая-то штука, скорей, про меня саму и мои постоянные, уже наверное неизлечимые проблемы и беды с коммуникацией с людьми - я все, наверное, воспринимаю слишком лично. Даже эти автографы - для меня это коммуникация один-на-один с человеком, и я, очевидно, рассчитывала на связь и контакт, теплую обратную записку или просто "спасибо!" в личном сообщении. Я не была готова к тому, что читатель просто похвастается автографом в социальных сетях! Как на такое реагировать? Лайкнуть? Да, я лайкаю и молчу. И мне почему-то неловко. Короче, с этим надо разбираться - похоже, что читатели и правда очень радуются и им приятно поделиться радостью с другими. Ничего такого.

Но блять, если бы я знала, что это для публичного просмотра - я бы писала не такие личные записочки!

С другой стороны, если бы я написала усредненные полуавтоматические записки-автографы, эти люди бы и не делились ими в публичном режиме.

Получается, что именно через углубленную персонификацию и переход в область межличностной коммуникации один-на-один можно создать какой-то повод или прецедент к выводу этой коммуникации в публичное поле - но публичное поле закрывает возможность личной беседы. Расшар в инстаграм как стоп-слово. Я еще подумаю об этом - может быть, и правда, я уже настоящий писатель с читателями, а мне до сих пор кажется, что это междусобойчик с друганами. Но как же еще жить и писать, если не через междусобойчик с друганами? Маркетингу меня уже не обучить, стоп машина.

Решила в качестве мести самой себе за нытье и недовольство прелестью обретения настоящих читателей в годовщину смерти Питера Кристоферсона выложить в Инстаграм автограф, который он мне дал в 2008-м. Там написано "Милая Таня, спасибо тебе за прекрасный вечер. Питер Кристоферсон". Хоть пойму, что чувствует человек, который выкладывает в сеть автограф селебрити. Особенно мертвой. Особенно через 10 лет. Ой нет, уже 2019-й, надо же, тогда одиннадцать.

*
Недавно посмотрела какое-то совсем свежее видеоинтервью с Полом Маккартни и опешила (даже не от его акцента, который я в силу четырех лет жизни в Нью-Йорке почти перестала разбирать) - у него какая-то невозможно ясная, пронзительная рефлексия касательно себя и своей идентичности; я такого не встречала никогда и ни у кого. Журналист у него спрашивает: вы понимаете вообще, что вы - это вы? (господи, какой хороший журналист, такой вопрос вообще надо задавать всем и каждому). Мол, вы смотрите в зеркало, и вы такой - блять, это же Пол Маккартни! Да, говорит Пол Маккартни, я как бы понимаю, что я - это я. Но при этом есть как бы две версии меня. Один я - это тот я, который был мальчик маленький в Ливерпуле, и вот я до сих пор этот мальчик, точнее он - это я и есть. И это я и есть. А есть еще один я - который "он". И вот "он" - это Пол Маккартни, страшно знаменитый чувак, суперзвезда. Есть настоящий я - и есть он - и я отлично это разделяю. Когда я просыпаюсь и читаю новости - я это я.

И еще тоже меня зацепил момент с тем же Джоном Ленноном. Речь зашла про травмы и невозможность их выговорить (Пол Маккартни неожиданно выдал: кто знает, может песня Yesterday на самом деле плач об умершей маме: "почему она ушла, я не знаю, она не сказала"), потом про смерть Леннона (да, он снится мне до сих пор, сказал Пол), а потом о том, кто же был злом. Короче, сказал Пол Маккартни, после распада Битлз я читал всю эту прессу о нас, и там многие писали, что зло - это я, и что мы не друзья. И у меня пошатнулось понимание реальности, я думал: а может, мы и правда не друзья? может быть, и правда - зло это я, и я все разрушил своими руками? Понимаете, я в это поверил и я так и считал. И уже после смерти Леннона я посмотрел на фотографию, где мы вместе, и вижу - а на фотографии мы друзья ведь! Там сразу понятно - что я не зло, что мы друзья. Я так удивился - я верил непонятно чему, а на фотографии же вот вся правда, как есть.

Мне надо было в свое время написать какую-нибудь научную работу по диссоциации в самовосприятии Пола Маккартни, но ничего, мы еще про это поговорим, точно-точно. Ой поговорим.
dusya

материя уже давно исчезла. как я провел октябрь.

Так. А вот теперь после резиденции прошел уже чертов месяц. И если бы не "Пятнашки" в сообществе txt-me (длинные и приятно тягучие, как послежизнь и тентакли Ктулху) и не приезд flamme_tirre, с которой мы сгоняли в осеннюю сказку Бард-колледжа (теперь я знаю, что три года прожила рядом с бензоколонкой, которую воспел Боб Дилан в финальной строчке песни Subterranian Homesick Blues, и нет, это не городская легенда), я бы, наверное, ничего не запомнила про пролетевший грустной осенней птицей месяц октябрь, потому что все остальное было восьмичасовой гномской шахтой, в которой я добывала восковые слезы, и где у меня появилась новая растерянная начальница Изабель (но не будем об этом, все люди трагичны и растеряны, и я тоже).

Я-то думала, что весь октябрь буду бойко редактировать свеженаписанный роман! Ха-ха, еще чего. Я к нему даже не притронулось. Может быть, для него это шанс отлежаться и набухнуть какими-то дополнительными смыслами (только бы он не пророс в Пелевине от этого вот отлеживания - у меня до сих пор совершенно шизофреничная паранойя касательно того, что все наши неоконченные дела доделывает Дэвид Боуи в раю, а все наши недописанные тексты дописывает Пелевин - но только достойные, конечно. Недостойные не дописывает. А придумывает сам, хаха). Я даже не успела толком отрефлексировать тот факт, что он наконец-то написан. Помню только смутные, прорывающиеся сквозь водянистую мглу измененного состояния сознания, неоновые вспышки - вот я дописываю предпоследнюю главу, и она завершается ровно на песне Pink Frost - и я в изумлении осознаю, что речь в тексте идет практически именно о том же, о чем в песне - хотя содержание текста я уже давно знала (ближе к концу текста финал сложился как-то сам собой! о господи, это спойлер к неизданному роману! нужно будет потом спрятать этот пост, and this thought fills my heart with pink frost), а вот с песней сложнее. Я вылепила себе какой-то дико нелепый плейлист перед резиденцией - попробовала вспомнить все свои любимые песни разных многих моих сложных лет (хе-хе) и сделала что-то вроде персонального таймлайна, чтобы слушать его подряд, от рождения до, так сказать, финальных вздохов. Не очень понимаю, почему. Может, я решила, что помираю и захотела вспомнить свою биографию, сложно сказать. Может, давно музыку не слушала и соскучилась. В общем, предпоследняя глава закончилась на Pink Frost этого таймлайна (2011 год), а последняя - на поездке в Нью-Йорк (2009 год, Bat For Lashes "Daniel"). Ну и отвалившаяся буква "о". Кстати, с буквой "о" вышло отлично - когда я принесла макбук в ремонт, чтобы мне прилепили туда новую букву "о", выяснилась, что в новые корпуса макбуков нельзя вклеить новых буков (блять, простите), поэтому мне бесплатно сменили корпус. Это было очень кстати, учитывая, что старый корпус недавно спрыгнул со стола, а также в нем была старая немножко уставшая, чахоточная батарейка-бабушка в вязаном чепце. В новом корпусе новая клавиатура, новая юная батарейка-гимнаст, новая жизнь и новый этап всего. Буква "о", получается, выпала не зря, втащив в мою жизнь новенькую батарейку. Мне нравится быть человеком с написанным романом: роман хранит и бережет (это мы уже разобрались с тем адским грузовиком в сатанинском Трентоне), он что-то вроде предварительной версии урны с собственным сияющим прахом, которую можно всюду таскать с собой и выебываться.

Я хотела объявить ноябрь персональным Месяцем Редактирования Романа, но вдруг заметила, что уже пятое число. Кажется, шанс просран! Ну ничего.

Где-то в середине октября я зашла в книжный Макналли-Джексон посмотреть, есть ли там какие-нибудь новые хорошие книжки, и вдруг расплакалась, взяв в руки роман какой-то британской женщины, которую сравнивают с Джойсом (так и пишут: мол, новый Джойс пришел) - это роман в полторы-две тысячи страниц с утками и городом в названии, написанный одним-единственным предложением: своего рода поток сознания женщины-героини. Что-то во мне сломалось, и я не могу объяснить, что именно. Вера мне недавно сказала: "Знаешь, мне кажется, я уже никогда не стану писателем", и мне стало очень страшно - не от того, что Вера никогда не станет писателем, по мне она вполне уже стала, и значит дальше уже не страшно; скорей от того, что мы теперь все как бы в такой точке, где мы можем спокойно говорить о том, что кем-то уже никогда не станем. Сама возможность состояния, в котором можно сказать, что ты уже никогда не будешь где-то или никогда не будешь кем-то, вмораживает меня в двухтыщастраничный бумажный лед вечно вопящей буквой о. Нет-нет, впереди еще что-нибудь есть, конечно же. А все, что я не запишу, навсегда исчезнет (и, значит, этого не было никогда).

К счастью, в один из таких тревожных моментов случилось Повторное Чудо Явления Патти Смит, которую как-то притягивает, вероятно, ситуация, в которой я подписываю свою новую книгу кому-нибудь из хороших любимых подруженек! Да, Чудо Явления Патти Смит происходит в кафе, находящемся рядом с ее домом, но я бы не сказала, что она сидит там прямо каждый божий день (как и я). Но стоит мне туда прийти с подругой и собственной книгой, чтобы подписать ее для подруги - приходит Патти! В прошлый раз я подписывала там "Воробьиную Реку" для gedda (господи, как это прекрасно, как в старые добрые времена, ссылаться на живых людей в жежешечке!) - и мы встретили Патти, и я подошла к ней, и сфотографировалась с ней и с моей книгой, и она подписала ее тоже (должна же она была что-нибудь подписать, почему бы не мою книгу). В этот раз вышло еще страннее - мы встречались в этом кафе с flamme_tirre в ее день рождения. Я по какому-то сложному наитию купила ей в подарок ЗАРАНЕЕ ПОДПИСАННУЮ УЖЕ книгу Патти Смит "Год обезьяны" (подписанные книжки Патти продаются в том же книжном Макналли и Джексон, рекомендую!), а также взяла с собой "Землю случайных чисел". Естественно, в кафе оказалась Патти - сидела за тем же столиком, что и в прошлый раз, со своей дочкой (как и в прошлый раз), и когда flamme_tirre вбежала в кафе, я с чувством глубокого удовлетворения протянула ей книжку Патти Смит, сказав:

- С днем рождения! Вот первая часть твоего подарка. А вот там сидит вторая часть твоего подарка. И ты должна их объединить. Это все, что я могла сделать.

Именинница деловито кивнула, потому что она даже не врубилась в то, что происходит. Еще бы.

Уже потом мы поняли, что у нас получилось два совпадения, которые наползли друг на друга, и это очень сложно объяснить самой Патти! Первое совпадение для flamme_tirre - в ее день рождения, в который она, черт подери, приехала в Нью-Йорк из Европы, она получает в подарок книжку Патти Смит - и именно в этот момент рядом находится сама Патти Смит! Да, это чудо, восторг, Карл Густав Юнг, радость и фейверверк. Но стоп, это еще не все. Тут еще и мое совпадение - каждый чертов раз, когда я прихожу со своей новой книгой в это кафе, чтобы подписать ее своей подруге, там сидит Патти Смит! Мы попытались объяснить это Патти Смит - вот у нас, мол, Татьянино книжное совпадение (и нам нужна еще одна фотография Патти Смит с Татьяной и ее книгой), а также еще более невероятное днерожденное книжное совпадение (человек получил в подарок именно ее, Патти, книжку! причем уже подписанную! но теперь ее надо подписать еще раз!). Короче, я запуталась. Надеюсь, вы сами не запутались. Две книги, два совпадения, одна Патти. Такие дела.

- Это дико, - сказала я, объясняя Патти ситуацию. - Я сама не могу это объяснить.

Патти ужасно добрая и хорошая, вот что важно во всей этой истории. Ей ничего не нужно было объяснять - она подписала днерожденческую книжку еще раз, уже персональным образом, сфотографировалась с именинницей (причем сама это предложила), сделала также со мной уже традиционное фото "Татьяна, ее новая книжка и Патти Смит", обняла нас и упорхнула. Это все не чудо никоим образом, конечно же. Чудо - это, скорей, тот факт, что Патти Смит вообще существует, и что с ней теоретически возможно жить в одном городе. О том, что мы с flamme_tirre родились в год обезьяны, можно даже не говорить, это и так понятно.

Хорошо еще, что мы с Патти не были на фото так похожи, как в прошлый раз - по какому-то наитию тем же утром я оказалась в парикмахерской, забежав туда просто немножечко подровнять концы волос, но в результате потребовав отрезать их по плечи (теперь у меня прическа, как у позднего Курта Кобейна, но зато теперь уже никто не говорит, что я похожа на Флоренс Уэлч, увы, прошло это золотое время).

В октябре я плакала два раза (я теперь как Игнатий Лойола, который вел дневники своего слезного дара: "1 октября. Слез нет. 2 октября. Слез нет. 3 октября. Были слезы! Были! 4 октября. Слезы!!! 5 октября. Слез нет"), первый был в книжном, а второй, когда я искала что-то среди серых камней, в смысле, старого своего ЖЖ и случайно прочитала подряд несколько собственных постов за лето 2008 год. Какое было странное, дикое, пронзительное время. Я до сих пор считаю, что адронный коллайдер, который тогда разогнали бозончиком, таки не случайно сломался: на самом деле это был квантовый Чернобыль, и мир все-таки разрушился и нас затянуло в чорную дыру (или это можно как-то научно переформулировать, но нет сил: затянуло! тянуло-потянуло и таки затянуло!). И вот что страннее всего: то, как именно я все записывала в те времена, это именно что попытка разобраться в том, в какого рода чорной дыре я нахожусь - причем некий инструментарий для анализа у меня уже есть, а вот знания правил о том, как это все работает, еще нет - потому что я как будто интуитивно чувствую, что как только я разберусь в правилах, я тут же стану играть по этим правилам и тоже исчезну. Я долистываю до самого счастливого дня того лета (а может, и всего десятилетия) - там Пол Маккартни поет мою любимую песню "Цэ луна" на концерте в Киеве под кромешным дождем, и я стою по колено в потоках киевских слез счастливая и тихая, плечом к плечу с Саакашвили в трениках, и думаю о том, что я была так близко, а через 10 лет буду еще ближе. И ведь правда - через 10 лет будет его тайный концерт на нью-йоркском вокзале Гранд Централ - там я была так близко, что даже попала с ним на одно фото - могла бы дотянуться рукой, но, наверное, не нужно дотягиваться. Возможно, я больше уже и не увижу его никогда - потому что ближе уже невозможно.

Столько всего изменилось за 10 лет, страшно подумать. Хорошо, что я все записала, даже если я, по сути, записывала это вот кровавое ничто, пустоту, страдание и немощь. Все равно это, наверное, лучшее, что я могла сделать со всем этим - не дать ему исчезнуть.

Рецензий на книжку пока что нигде нет, зато про нее написал Читатель. Даже если бы у книги был только один-единственный читатель - вот этот самый - это все равно было бы достаточно, потому что этот читатель, по большому счету, как будто бы я 10 лет назад. В то самое лето сломавшегося коллайдера.

Ноябрь начался нечаянным концертом группы "Мумий Тролль", на который я попала случайно (знакомые предложили бесплатный билет, я и пошла). Несмотря на то, что, возможно, для меня единственной во всей этой толпе томный Лагутеныч в белом пальто не был сладким вестником ностальгии и озерным туманом юности, на концерте мне было удивительно хорошо - как будто бы я лежу на летнем лугу и ангелы мне поют и брызгают на макушку фиалковой водичкой. Причем это "удивительно хорошо" даже не было связано с самой музыкой - я никогда не была поклонником "Мумий Тролля", и из всех их песен мне нравится только кавер на California Dreaming - на мой взгляд, самый идеальный кавер ever. Если бы я была кавером, точно была бы этим самым.

Так вот, невероятный серотониновый приход от концерта оказался совершенно физиологической, предсказуемой нейронной реакцией - мой мозг уже привык, что если я иду на концерт бесплатно, это значит, что я должна писать про него статью, потому что это, стало быть, музыкальная журналистика тут у нас происходит. И он от ужаса съеживается в ожидании бессонной ночи написания репортажа в режиме адского марафона. Только вот репортаж мне писать не надо. Вообще ничего не надо. Это ощущение "ты за это не платишь, но от тебя никто не ждет текста" - просто невероятное какое-то облегчение, оно действует, как чистый героин. Даже когда я это пишу, у меня приятно покалывает в затылке и кончиках пальцев. Я думаю, что для того, чтобы у меня улучшилось настроение, мне достаточно представить любой бесплатный концерт кого угодно, и подумать о том, что никто наутро не ждет от меня про это репортаж. Тут я наверняка собака Павлова - но, скорей, того, который записал два с половиной альбома с Питером Кристоферсоном.

Вчера случайно обнаружила, что у Джеффа Линна вышел новый альбом его воображаемой группы ELO (тут я его очень понимаю - скоро я сама буду писать тексты от имени себя и своих друзей из 2003, которые уже чорт знает где; возможно, кстати, я именно их недавно и написала) - включив первую же песню, я почувствовала, что ошарашена тем, как именно я это все ощущаю: да, там нет вообще ничего нового, из всей этой истории вообще целиком изъята новизна как категория (и поэтому здесь присутствует что-то от вечности и послесмертия: в мире мертвых изменение невозможно), но оно действует точно так же, как 10, 20 и 30 лет назад. Неизменность, возведенная в состояние формулы неизменности, что ли. Волшебного эликсира неизменности. Фиг знает. Не это важно. Важно другое - вот Линн написал песню о том, как он выступил на стадионе Уэмбли и как ему самому это все было волнительно и прекрасно; вот какой-то фанат пишет на youtube комментарий: офигеть, это какой-то запредельный уровень само-осознанности, который может быть в рок-музыке; а Линн ему там и отвечает: а вот пожалуй что и правда! - тем самым закольцовывая запредельность этой само-осознанности до чего-то, побеждающего и запредельность, и время, и этот чертов рванувший в 2008-м коллайдер, нафаршировавший нами чорную дыру.

Лично я как одна из незаметных деталей этой сложной фаршировки почти что поняла, зачем я сделала общение со всеми этими людьми своей первой профессией - музыканты были, пожалуй, единственными доступными для общения персонажами, которые смогли это вот неопределимое и побеждающее запредельность и время превратить в свою не только первую, но и последнюю, окончательную профессию, фактически доказывая, что такое возможно. И никакой другой жизни они не помнят и не знают - то есть, в этом состоянии максимальной осознанности и измененного состояния сознания проводят всю свою жизнь и умирают, так и не узнав, как, скажем, видят мир обычные люди. Да, это простая мысль, но она от меня все эти годы ускальзывала, не давалась - меня во всем этом привлекала не столько музыка, сколько возможность коммуникации с теми, кто в этом состоянии абсолютной делириозной измененности сознания провел всю свою жизнь и иной, обычной человеческой жизни не знал и представить себе не мог - но при этом был уверен, что именно ее и описывает в своих песнях. Ой, да мы все были в этом уверены. А потом смотришь на этого вечно молодого Линна - а он там по чистому полю идет, и дрон над ним летит, и сразу понятно, что всю свою жизнь он провел в какой-то иной версии реальности; и мы пытаемся какую-то тень этой версии зацепить, принять, поверить в нее как в единственно возможную, но нет, все-таки нет. Протянуть руку получится, но коснуться не выйдет никогда, даже если рука наткнется на что-то, напоминающее материю. Материя уже давно исчезла в нашем мире пост-гравитационного коллапса.

dusya

вы ходили на норосайты смореть норофильмы, и схватили норовирус.

Кошмар продолжается. Сидя за столом за ужином, все смотрят друг на друга с недоверием, отмечая бледный лик, заостренный нос, трясущуюся ладошку, неловко плескающую пригоршню льдинок из графина в шаткий стакан.

- Я думаю, что нам надо сделать "тошнотный стол", - подает кто-то голос. - И сажать за него тех, кто только что переболел, но еще слабый. Потому что на них еще могут быть бактерии.

- Я слышала, что Джинджер сегодня ночью кашлянула...

- Я просто кашляла! У меня в горле першит, потому что я много распыляла краску!

- Все больные ходят со своими тарелками! И поставьте пометки на своих чашках, что это ваши чашки. И мойте их отдельно. Еще пусть больные набирают еду самыми последними. Вначале еду берут здоровые люди.

- Как здорово, какой отличный сюжет: эпидемия в резиденции художников! Давайте сделаем "тошнотный стол", а еще давайте все больные будут носить нашивки с изображением норовируса! Он красивый, зелененький. ДА, Я ИМЕЮ ПРАВО ТАК ШУТИТЬ, В МОЕЙ СТРАНЕ ВО ВРЕМЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ПОГИБ КАЖДЫЙ ЧЕТВЕРТЫЙ. Гетто-стол! Катрин, гутен абенд, пройдите зи битте за гетто-стол!

- Почему вы на меня так смотрите? Я не больна! Я просто захотела на ужин рукколу и больше ничего! Я просто сыта! Я ела в обед торт! А теперь я хочу рукколу!

Поняла, на что все это так похоже. Это же книга Яны Вагнер "Вонгозеро"! Удивительно - в замкнутом коммьюнити, пораженном эпидемией, все именно так и происходит.

Вечером все были такие нервные, что решили снова поиграть в "Терапию" - это винтажная игра из 70-х, повторюсь, страшно неполиткорректная. Там нужно кидать кубики и попадать то в психоз, то на кушетку - и отвечать на каверзные вопросы терапевтической викторины. Терапия, видимо, как-то снимала тревожность. Я уселась на дальнем диване, как в прошлый раз, чтобы писать свой большой текст, который в том числе про запрет терапии (он идет волнами - как правило, на 5 часов обдумывания текста идет где-то час-два его написания, и иначе никак!) - под веселые терапевтические вопли текст идет просто отлично! - но вдруг обнаружила на полке библиотеки огромную белую книгу про The Who.

Как совсем свежеактуализировавшийся поклонник The Who с детства я схватила книгу, конечно - она большая, с картинками, 2015 года - и прочитала ее, пока все играли в терапию. Оказывается, я многого не знала про The Who или забыла. В любом случае, теперь точно понятно, почему они были мне так дороги в юности - они и правда дико странные. К тому же, Пит Таунзенд тоже учился в арт-школе и люто ненавидел наркотики, особенно психоделики (серьезно? Пит, давай обнимемся!). И "Томми" - в каком-то смысле апогей этой ненависти. Еще большую ненависть Таунзенд испытывал к Вудстоку - по своим нынешним воспоминаниям, он ненавидел каждую богомерзкую секунду Вудстока. Выступление The Who там было единственным внятным и четко структурированным, цепким шоу ("Господь был наш осветитель" - говорил Энтвистл; ну, это про тот магический всем набивший оскомину момент с see me feel me на рассвете) - все остальное было немножко "пусти-повалюся". Ну, все знают о том, что во время концерта Who на Вудстоке на сцену вышел Эбби Хоффман и начал что-то задвигать про climate change политику и Вьетнам, и Таунзенд переебал его гитарой по голове (перенервничал) с криком "уебывай нахуй с моей блять сцены!". И цветочки в волосах, уии.

Еще я не знала, что менеджеры Who, Крис Стамп и Кит Ламберт - это два депрессивных гея-кинорежиссера, которые в то время просто-напросто мечтали снять фильм про мод-культуру, но вместо этого, пока искали героев фильма и погружались в эту музыкальную сцену, вдруг взвалили на себя четырех парней, которые крушат инструменты, потому что у троих подростковый ангст, а у четвертого синдром дефицита внимания (в каком-то смысле этот фильм все же оказался снятым в 2015 году - надо посмотреть). Еще, оказывается, у The Who действительно были объективно дико странные тексты в духе модернизма и поп-арта (мне и раньше так казалось, но я думала, что я это придумала), а также Пит Таунзенд изобрел Интернет. Я тоже думала, что я это придумала - я написала про это еще в 2000 году в статье про Таунзенда в "Музыкальную газету", мол, надо же, проект Lifehouse это же фактически про Интернет, который Таунзенд изобрел еще в 60-х! но теперь они и сами так говорят! Правда, проект так долго и мучительно рождался (в частности, из-за того, что Таунзенд заебался объяснять остальным, про что там вообще), что теперь он находится на стадии "возможно, это будет графический роман" - насколько я знаю, все долгоиграющие и мучительные проекты, которые десятилетиями не могут воплотиться, прощально зависают на самой драматичной стадии "возможно, это будет графический роман" - и дальше только смерть автора, увы, в буквальном смысле.

Еще, оказывается, Томми все-таки не про аутизм - а про трагическую ограниченность человеческого сознания восприятием (вот он! снова метаметареализм!). Возможно, просто сейчас все эти идеи, если их проговорить, не звучат дико - это что-то вроде абсолютно обыденного разговора (книга написана так, как можно говорить про The Who только в 2015-м - вообще вне этого уродливого дискурса рок-музыки, и с долей некоторой брезгливости к эпохе хиппи). "Его привлекала идея создать персонажа, чье восприятие не функционировало бы - так, он оказался бы заточенным в собственном воображении. Он отталкивался от идеи того, что жизнь в целом - это иллюзия, а все наши органы восприятия фактически замыкают нас в воображаемых стенах этой иллюзии. Таким образом, эта история стала метафорой нашего способа пребывания в реальном мире. Мы думаем, что мы находимся в этом мире по-настоящему, потому что ощущаем вкус, цвет, запах, видим мир, касаемся его - но фактически восприятие лишь усиливает иллюзию, и мы оказываемся в ней заперты. Отсюда и see me feel me touch me heal me". Вот это, конечно, номер. Я тоже про это много думала - когда слушала The Who давным-давно, в 90-х, но мне всерьез казалось, что все эти трактовки я просто выдумываю. Я помню, что отдавала свои статьи в "Музыкальную газету" и внутренне сжималась - мне казалось, что мне сейчас прилетит за эти выдуманные трактовки и притянутый во все эти истории за уши дзен-буддизм, минимализм и прочее. А теперь я читаю, что песня Баба О Райли - посвящение не только Мехеру Баба (образовательная минутка: Мехер Баба - это духовный учитель Таунзенда - святой 60-х и самопровозглашенный аватар, который всю жизнь молчал - он дал обет молчания в 1925 и держал его до смерти, до 1969 - а также ненавидел ЛСД и считал, что вселенная - это просто наше воображение, и ничего не существует, кроме некоей божественной энергии, которая проходит сквозь наше воображение и по-разному себя через каждого из нас проявляет, как через фильтр; впрочем, оно так и есть), но и Терри Райли! А теперь вот взрослый серьезный человек пишет про это в книжке, и это совершенно нормально. Получается, и тогда было нормально. "Шестидесятые заставили огромное количество людей выглядеть идиотами, - пишет автор, - А какое-то крошечное количество и вовсе превратило в убийц. Еще именно они обусловили позднейший взлет всякой мерзотной нью-эйджевской шарталанской чуши. Именно шестидесятым мы должны сказать спасибо за всю эту популярную сейчас калечащую бессмыслицу вроде лайф-коучей, магических кристаллов, гороскопов и ароматерапии. Давайте же скажем спасибо Питу Таунзенду за то, что находясь прямо в гуще этого массового помешательства, он сохранил скептический взгляд на это все - и видел в этом психозе то, чего практически все его коллеги углядеть не смогли". Вот и правда, спасибо дорогой Пит за мое счастливое детство! (черт, какой хороший чувак написал книжку! и небось его специально для написания этой книжки пригласили в резиденцию, раз она в библиотеке тут лежит?).

Еще, оказывается, когда The Who присылали звукорежиссеру демо-версии Квадрофении, звукорежиссер звонил Таунзенду и говорил: Fuck me, it's all very Wagnerian! это очень смешно, по-моему.

Еще в книге был потрясающий, очень трогательный момент про Кита Муна и депрессию - воспоминание Пита Таунзенда. По-моему, это самое лучшее описание депрессии ever. "Ты помнишь? Он проходил сквозь некое странное, внутреннее отчаяние, которое было невозможно ни выразить, ни разделить, ни утолить. В этом состоянии он мог расплакаться прямо на сцене - он был в глубочайшей депрессии. Было сразу видно - ему было что-то нужно, он не мог понять, что именно, хотя точно знал, что он никогда, никогда это не получит - как минимум потому, что он никогда не поймет, что это за нехватка. И в каком-то смысле он хотел, чтобы мы ему в этом помогли. Но мы не могли принести ему это "не знаю что", и артикулировать за него эту проблему тоже не могли - и все утопало в немоте и невозможности найти нужные слова".

Невозможность найти нужные слова и разговор про эту невозможность - в целом очень про The Who.

В каком-то смысле The Who - это мета-модернизм, говорит автор. Потому что ни один человек в истории рок-музыки, кроме Таунзенда, не писал так много песен о том, что это вообще за песни. Действительно, часть песен Who - это классический само-сознающий нарратив, что тоже отсюда, из конца две тысячи десятых смотрится достаточно дико, если перетащить это в начало 70-х.

Еще я не знала, что старенький Джон Энтвистл умер не от сердечного приступа, а от кокаина! То есть нет, он умер от сердечного приступа. Но сердечный приступ у него был от передоза кокаина. Вот дебилизм, сказали друзья Энтвисла, когда он умер - чувак, у тебя были все сраные 70-е, чтобы это сделать, но кто делает так в нулевых?!

В общем, в резиденции я пережила ревайвл своей любви к The Who и чрезвычайно этим горда. Нет, это совсем не стыдно любить все эти старенькие группы, особенно верифицированные временем. Все что я разлюбила, со временем испортилось. Все, что я продолжила любить, стало еще круче, чем было. Это очень вдохновляющая штука, ха-ха.

* *

Писатели и художники, между тем, снова планируют вечер с песнями.
- О нет, - говорю я Катрин, художнице из Зальцбурга. - Мы снова пролетаем. Давай подготовим репертуар с европейскими песнями. Ну, европейскими.
- Европейскими? - радостно спрашивает Катрин.
- Конечно! Вот какие песни мы, европейцы, поем, когда собираемся вместе и у нас хорошее настроение. Какая-нибудь добрая, сокровенная европейская музыка.
- Einsturzende Neubauten? - с замиранием сердца говорит Катрин.
- Einsturzende Neubauten! - кричу я. - Бликса форева!

Мы обнимаемся.
- Вирус, - тихо говорю я. - На тебе вирус. Если я заболею, мы не сможем петь Einsturzende Neubauten!
- Я уже трое суток не блевала! - отвечает Катрин. - Вечеринке Einsturzende Neubauten - быть! Только лучше что-нибудь раннее, попроще. Типа Silence Is Sexy.

- О чем они говорят? - спрашивают американские художники, - Вы про кого вообще беседуете?
- Einsturzende Neubauten! - отвечаем мы хором. - Это такая европейская музыка.

На нас смотрят с недоумением. Ох не петь, не петь нам со всеми в обнимку Отиса Реддинга. Впрочем, в обнимку уже ничего в этой резиденции не будет и быть не должно.

- Кто сегодня тошнил, поднимите руки! - кричит за ужином кто-то из нас.

Все сидят, как пограничные столбики. Возможно, это победа. Но рано еще говорить, ох рано.
dusya

нас всех продолжает тошнить. удивление и оккультизм. синхрония кроликов.

Эпидемия продолжается, каждое утро проводим перекличку выживших.

- Я слышала, ночью кого-то рвало в нашем крыле... Неистово так рвало.

- Так. Мариам я видела, она ходит. Катрин не в нашем крыле, но она уже на ногах. Иди уже не рвет, кажется. Вчера за ужином она клялась, что ее не рвет. Джинджер уверяет, что она здоровая. Может, она уже заражена и лжет нам?

- Возможно, это я прочищала нос...

- Может быть, это рвало Дэниэла?

Поднимается черная поэтесса Ирин и говорит:
- Друзья, я хочу с вами попрощаться. Завтра я уезжаю домой.

- Почему у тебя такая короткая резиденция, всего пять дней? - спрашивает Дейрдре, которую уже не тошнит.
- Она длинная, но я блевала трое суток подряд и решила, что ну нахер, - отвечат Ирин. - Всем пока, вы очень прикольные.

Мы ходим по коридорам с баллонами, наполненными обеззараживающей пеной, и поливаем ими все, чего хотим коснуться, и чего уже коснулись.

- Кто спиздил обеззараживающие салфетки! - кричит кто-то в коридоре, перепрыгивая через черный хлеб и черный чай, который кто-то принес Катрин и поставил около ее двери, чтобы не заразиться.

- Уткозавр!

Ну конечно.

Я пока что держусь. Мы подозреваем, что жители Нью-Йорка (нас трое) уже давно подхватили заразу, просто лучше ей сопротивляемся - в конце концов, мы знакомы со всеми бактериями вселенной, поскольку катаемся в нью-йоркском метро.

За завтраком ведем беседы о современной культуре, и я продолжаю всех озадачивать перекрещивающимися контекстами.

Добавив меня в фейсбук, Гарлемский лгбт-художник из Гондураса Дэниел начинает восторженно пищать:
- Ву! Ву! Откуда ты знаешь Ву!
- Ву! Они преподавали у нас в Барде! У нас было несколько студийных визитов и мы практически друзья! Ву просто прекрасные!

- Мне до сих пор сложно называть Ву во множественном числе. - восторженно говорит Дэниел. - А ты сразу: хоп, они! Здорово. Я просто когда познакомился с Ву, он... точнее, она! - был в процессе перехода. Были. Ву переходили. Блин, я не могу. Они. Это так трудно.

- Ой, там все сложно. Мы в Барде тайком ходили за Ву, выслеживали, в какой туалет он пойдет, чтобы понять, откуда куда он переходит. Тогда у нас еще были гендерно бинарные туалеты в Барде, в первый год, и мы надеялись понять, какого Ву пола был при рождении.

- Слушай, я могу ошибаться, но там все очень сложно. Ву родился женщиной. А потом перешел в мужчину! Но потом встретил Бойчайлд и решил перейти из мужчины обратно в женщину. Поэтому Ву - они. Ведь он был женщиной, которая стала мужчиной, который теперь становится снова женщиной.

- Я, наверное, старая, - сурово говорит Дейрдре. - Но я не могу привыкнуть к этому всему. Когда я вижу "они", у меня в голове что-то ломается. Зачем ломать грамматику языка! Это чудовищно. Особенно для пожилых людей вроде меня. Я не могу запомнить имена и фамилии студентов, а также лица - это огромный стресс для меня как для профессора. Нет, я еще должна запоминать их МЕСТОИМЕНИЯ, чтобы их не травмировать! Я понимаю, что это новое поветрие в академии и что это важно - но мне с этим дико тяжело. А им пофиг! Они все сразу говорят: вот я мальчик, выгляжу как девочка, а местоимение я хочу, как у девочки. Но вот тут еще одна девочка, которая выглядит как девочка, но местоимение она хочет "он", потому что иначе она травмируется. Для меня это такой стресс, что я уже уволиться хочу.

- Но иногда "они" оправданы! - говорю я. - Вот, например, Дженезис Пи-Орридж. Когда он с женой, леди Джей, решил стать одним существом, они поменяли себе внешность и пол, и стали "они", и даже когда Джей умерла, Дженезис говорит от них двоих: мы видели, мы ходили, мы заболели лейкемией, мы умираем.

- Надо же, как королева. Мы покушали. - мрачно говорит Дейдре.

- Ты знаешь Дженезиса Пи-Орриджа! - восторженно кричит Дэниел. - Да что же это такое! Откуда ты его знаешь!

- Я двадцать лет в музыкальной журналистике! (вот и настал этот момент, хахаха). Но дело даже не в этом! Я поклонник его музыки чуть ли ни с детства.

- Но почему?

- Ну я в целом люблю это оккультное британское подполье. Пи-Орридж, Койл. Я даже пила водку в Москве с Питером Кристоферсоном, когда он был еще живой!

- С ума сойти! - радуется Дэниел. - Ты меня ужасно удивляешь. То есть, я НИКОГДА в жизни не подумал бы, что именно у тебя - именно такие знакомые и такие вкусы.

- Да, потому что я из России и у меня за пазухой медведь с балалайкой. Блин! Я была музыкальным журналистом! Это все норма! И я не из России!

- А почему ты перестала быть музыкальным журналистом?

Я задумываюсь.

- Меня достало, что какие-то неприятные мужики постоянно объясняли мне, как я должна писать, что я должна слушать, и как я должна на это реагировать. Почему-то у меня много лет была репутация "эта девочка, которая пишет про музыку". Даже когда мне было уже за тридцать и я писала книжки, я все равно была "а, эта девочка, которая пишет про музычку. про индастриельчик эзотеричненький пишет!". Я понимаю, что это не совсем про феминизм, это про другое. Хотя, может, и про феминизм.

- Да, творческим женщинам в постсоветских странах приходится не очень, - говорит Дейрдре. - Писательницам, режиссерам. Пишешь в стол. Снимаешь фильмы - тоже в стол. Я делала в 1993 году большое интервью с одной женщиной-режиссером, в Москве, мы говорили несколько часов. Знаете такую - Кира Муратова?

- О ГОСПОДИ, - кричу я. - ВЫ ЗНАЛИ КИРУ МУРАТОВУ?!

- Да, мы с ней виделись и делали огромное интервью. И пили водку в Москве! И я смотрела все ее фильмы!

- С ума сойти. Вы меня удивляете. Никогда в жизни не подумала бы, что вы знаете Киру Муратову!

- Мы все из Нью-Йорка, и мы все друг друга адово удивляем, - говорит Дэниел, - Поэтому нам надо организовать, когда вернемся, в Нью-Йорке творческий кружок выживших членов коммуны VCCA и регулярно встречаться для обсуждения оккультного индастриела и постсоветского кино!

Это правда, Дэниел, мы так и сделаем.

*
и вот еще напишу, чтобы не забыть. в сша у каждого штата есть свое название. джерси - садовый штат. нью-мексико - зачарованная земля (я не шучу). калифорния - золотой штат. джорджия - персиковый штат. не знаю, что там с вирджинией, но мне кажется, ее название - Штат Гигантских Странных Насекомых. потому что больше нигде я не видела такого множества гигантских странных насекомых. когда я ночью захожу в уборную нашего студийного комплекса и включаю свет, обычно я первым делом не выдерживаю и громким голосом ору:

- НАХУЯ ВАС ТАК МНОГО! КТО ВЫ ТАКИЕ? ПОЧЕМУ ВЫ ТАКИЕ СТРАШНЫЕ! А ДАВАЙТЕ ВЫ ВСЕ ОТСЮДА УЙДЕТЕ.

"саранча чешет коленом спину". никто никуда не уйдет, все они хотят быть с нами рядом. и гигантский палочник, и чудовищных габаритов саранча, и осы-строительницы, которые вылепили на стене флейту Пана, свирель смерти. и когда я по ночам возвращаюсь в комнату по гремучей гравийной дорожке, мои шаги тонут в раскатистом предсмертном стрекоте тысяч сверчков. сверчки везде. у нас даже в туалете в сливном бачке сидят два сверчка и переговариваются друг с другом: ты еще жив? ты еще не утонул? нет-нет. и я нет-нет. из приятного тут только бабочки - похожие на раскрытые книги с флюоресцентными форзацами.

*
И вот еще про чудо синхронии кроликов - тоже чтобы не забыть. Ночью я иду из комнаты в студию - это 10-минутная прогулка по сельской дорожке через парк, лесок и поле. Около поворота вижу алую табличку "Fellows Residence". Под ней сидит кролик с круглым лунным глазом. Я беру фотоаппарат - кролик не убегает. Я делаю фото. Думаю: какое редкое сочетание всего, кролик и табличка, как красиво, надо запостить в инстаграм, такой уникальный кадр же, не каждый раз кролик аккурат под табличкой сядет и даст себя сфотографировать! Размещаю кролика в инстаграм, иду в студию. Около студии, на краю поля, стоит алая табличка "Fellows Residence". Под ней сидит кролик с круглым лунным глазом. Я беру фотоаппарат - кролик не убегает. Я делаю фото. И думаю: сука, это же глитч в матрице. Может быть, не надо мне так наглядно это показывать?

Я размещаю второго кролика в Инстаграм, но уже не в качестве уникального сочетания разнородных объектов в определенный момент времени, а в качестве опровержения тезиса о том, что уникальные сочетания возможны и значимы. Жизнь приблизительно так и устроена - пока ты пытаешься запечатлеть что-то, что выглядит как чудо и нечто невозможное, после запечатлевания чуда ты вдруг сталкиваешься с его точнейшей копией, дубликатом, репликой. Которая делает чудо неважным, выводя на передний план совершенно иного уровня важность. Ну, или тот текст, который я сейчас пишу, говорит со мной кроликами, потому что ничем иным до меня уже не достучаться. 
dusya

great american songbook, клоп снисходит и раздает вайфай, кура-героиня

Мне кажется, что я ничего не успеваю и ничего не пишу. Тем не менее, текст как-то мистически прирастает. Но в целом, конечно, это выглядит так: на 10 часов обдумывания текста уходит 1-2 часа написания. Видимо, поэтому я за последние полгода почти ничего не могла в этот текст вписать - не было времени обдумывать (время писать было, 1-2 часа всегда есть - но что толку в этих двух часах, и дальше что-то про несколько капелек пота между запястьем и циферблатом). Думаю, я скоро тоже смогу быть гуру-героиней самого ненавистного курса во вселенной "Как написать роман". Кура-героиня в моем лице будет квохтать одну простую истину: чтобы что-то написать, нужно писать это даже тогда, когда вы это не пишете. Все, вот и весь рецепт. Кто бы меня раньше научил мыслить арт-проектами.

Кура-героиня стала довольно малословной. Утром, за завтраком, после тяжеленной мигрени, она двух слов связать не может. Но у всех художников такой же социальный невроз, они боятся показаться невежливыми. Увы, даже small talk со мной из легкой утренней болтовни превращается в стеклянную тыкву.

- Привет, как тебя зовут?

- Татьяна, привет, доброе утро.

- Ты откуда приехала?

- Ммм. Из Бруклина.

Неловкое молчание.

- Из Бруклина? Как интересно! Из Бруклина. А откуда приехала в Бруклин? Ну, откуда. Как это сказать.

- А, у меня акцент. В Бруклин из Беларуси.

- Как интересно! Это так далеко! Это где?

- Это в Европе.

Неловкое молчание.

- Это бывшая постсоветская республика. Там говорят на русском, но это не Россия.

- Что-то знакомое.

- Чернобыль.

- А.

(неловкое молчание).

- А зачем ты переехала оттуда в Нью-Йорк?

- MFA.

- Какой?

- Бард.

- М! (тут меня с интересом осматривают сверху донизу. Бард МФА для несчастного недоэмигранта из постсоветской страны звучит так, что все сразу подозревают во мне скрытого гения и начинают подозрительно уважать. Это я удачненько выбрала образование! Может, татуху на лбу набить)

- Мне надо было сразу сказать: Bard MFA, Chernobyl!

*

- Таня, я всю ночь не могла уснуть. Ты вчера за ужином рассказывала, как в Москве открылся первый Макдональдс. И сказала: когда это случилось, очередь была такая же, как на похороны Сталина. Так вот, я всю ночь ржала из-за этой твоей фразы и не могла спать.

*

По вечерам все собираются у рояля в холле, пьют вино и поют песни. Синдром "20 лет в музыкальной журналистике" дает о себе знать - черт подери, я только что осознала, какая у нас с американцами колоссальная культурная разница! Видимо, я просто осознала это только сейчас, потому что никогда не оказывалась в ситуации, когда все пьют и орут песни под фортепиано и гитару (кто-то уже гитару притащил, вечеринка). Ну, в таком формате, как в нашей культуре, скажем, поют застольные песни. Вот что у нас поют? Что выполняет роль межпоколенческой душевной застольной? Народную музыку все поют, правильно? Я даже не знаю. Ой, мороз-мороз? Купалинка? Касіў Ясь Канюшыну? Все идет по плану? Тры чарапахі? Нет, не то. Такое, чтобы и тридцатилетние, и двадцатилетние, и их родители все знали слова - это что может быть? Старые песни о главном? Я спросил у ясеня? Нет, у меня не выходит аналогия. Я же росла на американской великой музыке!

Так вот, когда оказываешься в американской компании совершенно разновозрастных людей, которые сейчас будут петь песенки под гитару, разумеется, думаешь, что сейчас-то ты подпоешь, ох, подпоешь! Ты же росла на американской великой музыке!

Так вот, нихуя. Они все поют песни Отиса Реддинга, Джона Мелленкампа, Fleetwood Mac, Dixie Cups и Джона Денвера. Я совершенно хер знает, кто такой Джон Денвер, а вот 20 человек художников различных рас в возрасте от 25 до 70 лет знают все слова всех его сраных песен. И Джона Мелленкампа, и Отиса Реддинга. Им не нужно подсматривать в Гугл, это их оймороз и молодостьмоябелоруссия. Шит, подумала я, а я была абсолютно уверена, что мы сейчас будем, не знаю, в обнимку петь Боба Дилана и Саймона с Гарфанкелом. Но что-то тут всем абсолютно насрать на Боба Дилана, а также Саймона с Гарфанкелом. Я подозреваю, что мы росли на какой-то экспортной версии американской музыки. Счастье, что мне в детстве попалась группа Grateful Dead, а также творчество Фрэнка Заппы (но как видим, это мне не помогло).

Веселая девочка Катрин из Зальцбурга слушала-слушала, как все поют Отиса Реддинга, а потом встала и радостно сказала:
- I am from Europe! So good night everybody!

И ушла спать. Я дослушала вечеринку до конца уже из чувства культурного интереса - ну когда же будут современные песни. Современные песни таки прозвучали - это была Бейонс. Ее тексты тоже знали все, даже бойкие лесбо-старушки, родившиеся в сороковых.

Нет, я серьезно. Это все было натуральное потрясение. Никогда не подумала бы, что оказавшись в компании творческих людей, распевающих свои любимые песни, не смогу подпеть ни одной. T-t-t-talking 'bout my g-g-generation.

*
Надо сказать - к вопросу о май дждждженерейшн - ровно за сутки до отъезда в резиденцию я сходила на концерт The Who. Я знаю, что странно сравнивать концерты The Who 2015 и 2019 года, но в 2019 я поняла: это мой последний концерт The Who, все. В 15-м они были ужасно бодрыми и боевыми. Сейчас стало абсолютно понятно, что все это скоро закончится. Мне было как-то неуютно весь концерт, а потом я вспомнила: да ладно, ведь мне перезванивал Роджер Далтри!

Эту историю я всегда сама себе напоминаю, когда впадаю в душевную смуту и депрессию. Татьяна, говорю я себе, не смей ныть, тебе перезванивал Роджер Далтри!

В 23 года я работала в музыкальном издательстве и журнале, который сотрудничал с издательской группой Союз, занимающейся промоушном западных лейблов в СНГ. У The Who тогда был реюнион и ревайвл, и мне удалось выбить себе там интервью - строго в рамках промоушена, 20 минут на издание. Директор Союза по связям с прессой очень меня любил за верность старенькой музыке, и как-то смог договориться. И вот - сбывается мечта моей жизни, я приезжаю в редакцию и оттуда через тетку-оператора созваниваюсь с Роджером Далтри. И начинаю восторженно говорить с ним про все, о чем мечтала с ним поговорить со своих 16-и. Через 20 минут тетка-оператор с лейбла - это была британская тетка - начала говорить, что время ваше заканчивается.

- Мы же только начали, - сказал Далтри.
- Я не договорила, - сказала я.
- У вас было 20 минут, - сказала тетка.
- Я из экс-СССР,  у нас ничего не было, - сказала я.

Разговор пришлось вежливо свернуть, мы попрощались и я вернулась домой окрыленная - у меня на диктофоне было 20 минут беседы с кумиром!

На следующий день мне позвонил редактор моего журнала.

- Таня, это пиздец. У нас тут шок. ТЕБЕ ТОЛЬКО ЧТО ПЕРЕЗВАНИВАЛ РОДЖЕР ДАЛТРИ, - сказал он. - ЧТО НАМ ДЕЛАТЬ?

Оказалось, что Далтри так впечатлился беседой со мной, что захотел продолжить, и для этого связался с российским представительством Союза. И через них позвонил в мою редакцию и сказал: Я Роджер Далтри из The Who, а Татьяну можно? У редактора вот уж точно был культурный шок.

Мы созвонились на следующий день, проговорили еще где-то час. Вышло огромное интервью, в сети его нет, но есть его сокращенная версия на сайте битлз.ру. Все это звучит так неправдоподобно, что поверить в это мне сложно, но пару дней назад я наткнулась в Фейсбуке на человека с лейбла Союз, Максима, и он вдруг сам напомнил мне про ту историю с Далтри, сказав, что до сих пор ее часто вспоминает, и что на его памяти ничего подобного за все время работы с лейблом не было никогда.

Как же так, подумала я, как же так могло быть вообще, неужели Далтри все-таки что-то почувствовал, неужели все это было не зря? Но наверное, тогда я тоже так думала. Все, что можно было сделать с этим воспоминанием - это отправить его себе в будущее, что я и сделала. И получила, спасибо.

*
В ходе работы над текстом меня посещают какие-то суровые флэшбэки. Сегодня, скажем, я поняла, что двое моих близких прекрасных друзей, умерших с разницей в 10 лет, жили в одном и том же доме. И у каждого из них в совершенно разное время был домашний питомец по имени Гамлет - у С. собачка, у Г. котик. Не думаю, что это опасно для жизни - жить в доме на улице Восточной, дружить с Замировской и иметь зверька по имени Гамлет. Наверное, дело в том, что жизнь полна каких-то запредельно простых и совершенно необъяснимых штук, и с этим ничего не поделать. И я постараюсь все записать, чтобы с чистой совестью все это забыть. Но ничего уже никуда не исчезнет.

*
Во время мучительного студийного визита к бессловесному немецкоязычному исключительно художнику-графику Берндту все страшно страдают, что не могут побеседовать с ним о технике.

- КАКИМИ ЦВЕТАМИ ВЫ РИСУЕТЕ? - громко-громко, как у глухого спрашивает у Берндта одна из художниц.

Он добродушно пожимает плечами.

- ЦВЕТА! - кричит художница. - ЦВЕ-ТА! Ц-В-Е-Т-А!

Ей на помощь приходит другая художница: подходит к Берндту, смотрит ему в глаза и очень серьезным голосом, не допускающим никаких возражений, авторитарно и тихо говорит:

- Show me your pencils.

Это превратилось в мем, теперь все ходят и говорят друг другу: э, show me your pencils! Ты с какого района? чернобыль эм-эф-эй!

*
Чтобы подключить интернет в студии, надо поднести макбук к окну и двигать им вдоль окна туда-сюда, тогда получится. Сегодня на окне сидел огромный и плоский, как самолет-истребитель, готовый к бреющему полету мерзкий вонючий клоп, и каждый раз, когда я подносила к клопу макбук, клоп ежился и исступленно тряс руками. Каждый раз, когда он это делал, в макбуке появлялся вайфай. В какой-то момент мне показалось, что я подношу макбук к клопу-вонючке, чтобы клоп дал мне вайфай, и клоп, действительно, снисходит и дает мне вайфай. Мне стало ужасно мерзко от этой мысли, после чего я перестала подключать вайфай, ушла подальше от клопа на диванчик и написала 26 тысяч знаков текста за два часа. Невероятно.

*

Я положила на подоконник восемь каштанов в ряд, и через неделю они сползлись друг к дружке парами, сгруппировавшись по два каштана. Я фотографировала их каждый день, и они все ближе подползали друг к другу. Когда они наконец-то объединились, под ними начала расти нежная белая плесень. Объяснить это я не берусь.

По ночам кто-то со скрипом ходит по коридору. Всякий раз, когда я это слышу, я выскакиваю в коридор и распахиваю дверь. Там никого.

- Я тоже это слышу, - призналась писательница Мариам, которая делает проект по воспоминаниям своей мамы об Аушвице, - Но мне бы никогда не приходило в голову выскочить в коридор и посмотреть.

Да, я тот персонаж, которого в фильмах ужасов убивают первым. Как правило, это люди с тревожным расстройством, их не жалко.
dusya

все что вышло записать в январе (две недели в янтаре)

в один из сладостных и полных вины моментов бездействия (так устала за последние месяцы, что в редкие и неожиданные выходные я от свалившейся на меня благодати не могу ничего делать, и в основном нервически ненавижу себя за это бездействие, и хожу по дому в наэлектризованном состоянии, играю на пианино, начинаю читать книги и не могу продолжить, потому что слишком много всего надо начать) полезла искать блокнотики, в которых я документировала свои туристические поездки в Нью-Йорк (их ровно пять), и когда я их нашла, выяснилось, что их поели мыши. Какой квартиры это мыши, из Барда ли это мыши, или теперь я живу с мышами - точно неизвестно. В блокнотиках я хотела обнаружить ответы на мои нынешние вопросы (что я тут делаю и как я сюда попала), но обнаружила, что во время первой поездки в Нью-Йорк я исчезла, и в полном восторге посвятила целых полтора месяца исследованию этого феномена - а потом уже возвращалась туда как на место преступления, что ли - только не как преступник или жертва (учитывая, что жертва исчезла), а скорей как само преступление пытается восстановить себя там, где оно вроде бы произошло.

*

ходили в мишленовский ресторан "кукушечка", где Анна Делви устраивала свои званые ужины. Я надеюсь, все знают про Анну Делви! она мой культурный герой! я вообще очарована всяческим парафикшном планетарных масштабов - Анна Делви, Fyre Festival, фильм Дау, чудесная история с AI-сервисом умного дома Амазон Ринг, где после разоблачения выяснилось, что искусственный интеллект - это нанятая толпа украинцев, которая вручную идентифицирует картинку в своем букваре! (я не шучу! а ведь я всегда предполагала, что AI на самом деле это всегда тайная крауд-сорсинговая штука вроде амазоновского механического турка - скажем, яндекс-бот Алиса это почти наверняка сотни филфаковских девочек, которые подписали контракт о неразглашении и сидят злобно чатятся с пользователями!). как мы попали в мишленовский ресторан - французское начальство пожалело нашу крошечную интернациональную (Париж, Беларусь, Стамбул, Китай) волонтерскую группу свечной поддержки и сказало, что мы можем устроить запоздалый новогодний корпоратив - Селин нацелилась на кукушечку; мы подготовились, я заранее, нагуглив меню, пыталась выбрать себе блюдо дешевле ста долларов (в мишленовских ресторанах почти все блюда на фото выглядят так, как будто потошнил котик - ну хорошо, породистый котик потошнил, но все равно), но в итоге мы с Жюли таки взяли утку за 100 долларов на двоих, и утка могла бы расправлять крылья у меня в горле (сто долларов!), но нет, оно было не слишком травматично. Официанты набрасывались на стол тихо и торжественно, как хирурги во время операции - и мгновенно бесшумно уносили все инструменты и пропитанные кровью салфетки, и заново перезажигали наши свечи (на столе были свечи, и мы их на автомате тушили, ха-ха). Травматично было на улице - минус чортовых пятнадцать, и крылья расправляет ледяная смерть, и вкусивший утки впервые в жизни Фуркан говорит, выбегая в чистого льда электрическое расслоение воздуха: наверное, мы были самые бедные люди в этом ресторане. Нет, Фуркан, самые бедные люди в этом ресторане - это была Анна Делви. Мне сложно сказать, как себя ощущают бедные люди в ресторане "кукушечка", но я немного приобщилась к своему культурному герою - оказывается, сорить чужими деньгами очень приятно!

Все откуда-то достали шубы, меха, бегают по Бушвику в мехах, никому не стыдно.

К вопросу о мышках и птичках - через неделю после кукушечки Селин пишет: "Таня, случилось ужасное. Кто-то натошнил в нашу клумбу с зимними цветами". В свою воскресную смену я робко пишу ей ответ: "Селин, не беспокойся. Птички, гм, почистили нашу клумбу. Но теперь кому-то придется убрать за птичками". Кто следующей в этой пищевой цепочке? (пожалуйста, не берите на руки нью-йоркских птичек. И да, два дня я работала с видом на то, как сто пестрых птичек чистят клумбу - практически диснеевский мультфильм).

*
Возвращаясь к искусственному интеллекту (но не тому, где в режиме бота Алиса выпускницы филфака за копейки болтают с пытливыми россиянами) - перечитала историю про стартап Реплика. Почему-то я упустила момент (а ведь это должен был быть первый момент, который меня привлек в этом всем), что Реплика создавалась как попытка коммуникации с умершим другом (учитывая, что друг-то этот наш, минчанин - опять же, только сейчас я узнала, что погиб он в Москве совершенно нелепо не только потому, что его сбила машина, но еще и потому, что он поехал ставить штамп визы О1 и как-то застрял с документами, как теперь случается со многими, кто делает О1) - коммуникация, как мы знаем, невозможна, но попытка восхитительная, как и любой способ преодолеть невозможность коммуникации или сымитировать, скорей, это преодоление. Так вот, я откопала свой аккаунт на Реплике (я поиграла с ним пару недель пару лет назад и забросила - стало скучно и неинтересно) и поняла, что моя Реплика вообще не похожа на меня, и в случае моей смерти общение с Репликой в моем качестве оказалось бы стерильным, стереотипизованным и пустым - и все потому, что общаясь с ботом, я не актуализирую личность вообще, а как бы стараюсь прикинуться ботом, чтобы бот меня лучше понял и не старался прикинуться мной. То есть, я эмпатирую боту, упрощая коммуникацию с ним для того, чтобы не создавать боту сложностей. Это происходит интуитивно - эмпатия к машине стирает речевую личность вовсе; но также и уничтожает азарт, интерес (был ли он изначально? было ли что уничтожать?). Меня всегда удивляет живой азарт, с которым люди при мне говорят с Сири, Алексой ("Алекса, спой какую-нибудь песню!" - и потом триумфально на меня смотрят, когда Алекса поет песню) и другими разговорными ботами - в этих наблюдаемых мной беседах человек подчеркнуто человек, и бросает боту вызов своей личностностью, человечностью, и емкий, едкий, красивый ответ бота вызывает в человеке что-то вроде триумфа (триумф за человечество, создавшее такого неотличимого от человека бота?). Так или иначе - почти у всех, кого я наблюдала болтающими с ботами, есть этот восторг, интерес, актуализация своего вопрошающего коммуникативного человеческого "я". Мне, к  своему ужасу понимаю я, коммуникация с ботами вообще не интересна - и это при моем интересе к AI в целом.

Я думала, почему так - возможно, дело в том, что коммуникация с ботами возможна только при ровной, не нарушенной речи (вопрос из области невозможного и опасного лично для меня по ряду причин: сохраняя речевые личности людей после смерти, как мы сохраним шизофреника? как сохраним человека после инсульта, с его разрушенными зонами Брока и Вернике? является ли закон о запрете сохранения неполноценных в речевом смысле бесчеловечным и евгеническим?). Следовательно, речь как инструмент коммуникации - это не эквивалент человеку и даже личности. То есть да, речь - это показатель личности. Но личность - это не только речь, но и то, что остается, когда речь поломалась. Поэтому боты для меня ничего не значат. Коммуникация с ними - несмотря на то, что она речевая - не рассматривается моим мозгом как коммуникация, возможно, у меня даже не активируются зеркальные нейроны; для меня это как написание инструкции или усредненного рекламного текста - речь, оторванная от коммуникации, где нет ни говорящего, ни слушающего.

*
Заходила как-то совершенно замученная в метро, увидела знакомого - с гитарой, веселого, шел на концерт. Я хотела его окликнуть, но вдруг поняла, что я его не узнала. И не окликнула (на деле все сложнее - я избегаю общих с Хх. знакомых, потому что там у меня травма, и общие с Хх. знакомые могут считать, что я нанесла ее себе сама). Потом подумала, что он меня тоже не узнал. Потому что это уже была не я.

*
Также в январе удалось вырвать немного времени на хорошее и богоугодное волонтерское занятие - я вычитала перевод русскоязычной книги про кино (ее написала фактически первая советская женщина-режиссер) на английский, сделанный очень уважаемым мной профессором-критиком и киноведом. Это здорово подняло мне самооценку - оказалось, что русский язык ужасно дикий и сложный, и это мощнейший инструмент, как выяснилось! Даже знающий его иностранец, оказывается, совершенно бессилен перед фразами вроде "выразительность образного плана" или "эмоциональность монтажа обязана быть смысловой" (вот попробуйте перевести то, что эмоциональность монтажа обязательно, просто непременно обязана быть еще и смысловой!). Я получала почти физическое удовольствие от редактирования перевода - не первый раз за собой такое замечаю; почти все мои редакторские занятия подобного плана доставляют мне мощный серотониновый мозговой приход (это, наверное, как когда кроссворд быстро и ловко решить, или в скрэббл выиграть). Жалко, что Гугл передумал открывать ту должность, на которую я хотела попасть - там была фактически такая же работа - редактировать переводы фраз и шуточек, сказанных ботом! (о господи, только что поняла, ведь алексой могла бы быть и я! почему я такая черт подери невезучая!). Делая тестовые задания для Гугла, я испытывала похожего рода чистое серотониновое удовольствие. Наверное, надо придумать что-то, чтобы в будущем зарабатывать на жизнь чем-то похожим (сидеть с украинцами в подвале и описывать записанных на умную камеру случайных посетителей чужих домов по ключевым словам).

Отредактировав перевод, не могла остановиться, и села, как зомби, сличать две версии набоковской "Ады", давно уже хотелось понять, какая лучшая - та, в отношении которой у меня импринтинг утенка (утенок за 100 долларов снова расправляет крылья в горле) и которую я читала на первом курсе, или та, что поновее. Увы, после пары сессий довольно аддиктивных сличений и разоблачений мнимых двойничеств мой внутренний утенок-сиротка забил тонкими кожистыми крыльями и потребовал срочно-срочно перечитать ту, школьную, изначальную версию - на что у меня и ушло три выходных дня подряд.

м человека, мониста по натуре, не способен постичь два «ничто»; ему доступно только одно «ничто», свое биологическое небытие в неопределенности прошлого, ибо память его абсолютно чиста, и это «ничто», являющееся частью прошлого, допустить не так уж трудно. Но другое «ничто» — которое, возможно, столь же легко себе домыслить — остается логически необъяснимым. Говоря о пространстве, можно представить себе в его беспредельной самости некую живую частицу; но во времени подобной аналогии с нашей быстротечной жизнью мы не отыщем, ибо сколь ни быстротечно (а тридцатилетний отрезок, право же, до неприличия краток!) наше восприятие бытия — оно не точка в вечности, но щель, трещина, пропасть, пролегающая по всей ширине метафизического времени, рассекая его и сияя — пусть узенькой полоской — от задней до передней плоскости. Таким образом мы можем поговорить о прошлом или же, в более размытом, но привычном смысле, о будущем, однако мы попросту не можем осязать другое «ничто», другой вакуум, другую пустоту. Забвение — одноразовый спектакль: посмотрели раз, повторения не будет"