Category: медицина

dusya

вы ходили на норосайты смореть норофильмы, и схватили норовирус.

Кошмар продолжается. Сидя за столом за ужином, все смотрят друг на друга с недоверием, отмечая бледный лик, заостренный нос, трясущуюся ладошку, неловко плескающую пригоршню льдинок из графина в шаткий стакан.

- Я думаю, что нам надо сделать "тошнотный стол", - подает кто-то голос. - И сажать за него тех, кто только что переболел, но еще слабый. Потому что на них еще могут быть бактерии.

- Я слышала, что Джинджер сегодня ночью кашлянула...

- Я просто кашляла! У меня в горле першит, потому что я много распыляла краску!

- Все больные ходят со своими тарелками! И поставьте пометки на своих чашках, что это ваши чашки. И мойте их отдельно. Еще пусть больные набирают еду самыми последними. Вначале еду берут здоровые люди.

- Как здорово, какой отличный сюжет: эпидемия в резиденции художников! Давайте сделаем "тошнотный стол", а еще давайте все больные будут носить нашивки с изображением норовируса! Он красивый, зелененький. ДА, Я ИМЕЮ ПРАВО ТАК ШУТИТЬ, В МОЕЙ СТРАНЕ ВО ВРЕМЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ПОГИБ КАЖДЫЙ ЧЕТВЕРТЫЙ. Гетто-стол! Катрин, гутен абенд, пройдите зи битте за гетто-стол!

- Почему вы на меня так смотрите? Я не больна! Я просто захотела на ужин рукколу и больше ничего! Я просто сыта! Я ела в обед торт! А теперь я хочу рукколу!

Поняла, на что все это так похоже. Это же книга Яны Вагнер "Вонгозеро"! Удивительно - в замкнутом коммьюнити, пораженном эпидемией, все именно так и происходит.

Вечером все были такие нервные, что решили снова поиграть в "Терапию" - это винтажная игра из 70-х, повторюсь, страшно неполиткорректная. Там нужно кидать кубики и попадать то в психоз, то на кушетку - и отвечать на каверзные вопросы терапевтической викторины. Терапия, видимо, как-то снимала тревожность. Я уселась на дальнем диване, как в прошлый раз, чтобы писать свой большой текст, который в том числе про запрет терапии (он идет волнами - как правило, на 5 часов обдумывания текста идет где-то час-два его написания, и иначе никак!) - под веселые терапевтические вопли текст идет просто отлично! - но вдруг обнаружила на полке библиотеки огромную белую книгу про The Who.

Как совсем свежеактуализировавшийся поклонник The Who с детства я схватила книгу, конечно - она большая, с картинками, 2015 года - и прочитала ее, пока все играли в терапию. Оказывается, я многого не знала про The Who или забыла. В любом случае, теперь точно понятно, почему они были мне так дороги в юности - они и правда дико странные. К тому же, Пит Таунзенд тоже учился в арт-школе и люто ненавидел наркотики, особенно психоделики (серьезно? Пит, давай обнимемся!). И "Томми" - в каком-то смысле апогей этой ненависти. Еще большую ненависть Таунзенд испытывал к Вудстоку - по своим нынешним воспоминаниям, он ненавидел каждую богомерзкую секунду Вудстока. Выступление The Who там было единственным внятным и четко структурированным, цепким шоу ("Господь был наш осветитель" - говорил Энтвистл; ну, это про тот магический всем набивший оскомину момент с see me feel me на рассвете) - все остальное было немножко "пусти-повалюся". Ну, все знают о том, что во время концерта Who на Вудстоке на сцену вышел Эбби Хоффман и начал что-то задвигать про climate change политику и Вьетнам, и Таунзенд переебал его гитарой по голове (перенервничал) с криком "уебывай нахуй с моей блять сцены!". И цветочки в волосах, уии.

Еще я не знала, что менеджеры Who, Крис Стамп и Кит Ламберт - это два депрессивных гея-кинорежиссера, которые в то время просто-напросто мечтали снять фильм про мод-культуру, но вместо этого, пока искали героев фильма и погружались в эту музыкальную сцену, вдруг взвалили на себя четырех парней, которые крушат инструменты, потому что у троих подростковый ангст, а у четвертого синдром дефицита внимания (в каком-то смысле этот фильм все же оказался снятым в 2015 году - надо посмотреть). Еще, оказывается, у The Who действительно были объективно дико странные тексты в духе модернизма и поп-арта (мне и раньше так казалось, но я думала, что я это придумала), а также Пит Таунзенд изобрел Интернет. Я тоже думала, что я это придумала - я написала про это еще в 2000 году в статье про Таунзенда в "Музыкальную газету", мол, надо же, проект Lifehouse это же фактически про Интернет, который Таунзенд изобрел еще в 60-х! но теперь они и сами так говорят! Правда, проект так долго и мучительно рождался (в частности, из-за того, что Таунзенд заебался объяснять остальным, про что там вообще), что теперь он находится на стадии "возможно, это будет графический роман" - насколько я знаю, все долгоиграющие и мучительные проекты, которые десятилетиями не могут воплотиться, прощально зависают на самой драматичной стадии "возможно, это будет графический роман" - и дальше только смерть автора, увы, в буквальном смысле.

Еще, оказывается, Томми все-таки не про аутизм - а про трагическую ограниченность человеческого сознания восприятием (вот он! снова метаметареализм!). Возможно, просто сейчас все эти идеи, если их проговорить, не звучат дико - это что-то вроде абсолютно обыденного разговора (книга написана так, как можно говорить про The Who только в 2015-м - вообще вне этого уродливого дискурса рок-музыки, и с долей некоторой брезгливости к эпохе хиппи). "Его привлекала идея создать персонажа, чье восприятие не функционировало бы - так, он оказался бы заточенным в собственном воображении. Он отталкивался от идеи того, что жизнь в целом - это иллюзия, а все наши органы восприятия фактически замыкают нас в воображаемых стенах этой иллюзии. Таким образом, эта история стала метафорой нашего способа пребывания в реальном мире. Мы думаем, что мы находимся в этом мире по-настоящему, потому что ощущаем вкус, цвет, запах, видим мир, касаемся его - но фактически восприятие лишь усиливает иллюзию, и мы оказываемся в ней заперты. Отсюда и see me feel me touch me heal me". Вот это, конечно, номер. Я тоже про это много думала - когда слушала The Who давным-давно, в 90-х, но мне всерьез казалось, что все эти трактовки я просто выдумываю. Я помню, что отдавала свои статьи в "Музыкальную газету" и внутренне сжималась - мне казалось, что мне сейчас прилетит за эти выдуманные трактовки и притянутый во все эти истории за уши дзен-буддизм, минимализм и прочее. А теперь я читаю, что песня Баба О Райли - посвящение не только Мехеру Баба (образовательная минутка: Мехер Баба - это духовный учитель Таунзенда - святой 60-х и самопровозглашенный аватар, который всю жизнь молчал - он дал обет молчания в 1925 и держал его до смерти, до 1969 - а также ненавидел ЛСД и считал, что вселенная - это просто наше воображение, и ничего не существует, кроме некоей божественной энергии, которая проходит сквозь наше воображение и по-разному себя через каждого из нас проявляет, как через фильтр; впрочем, оно так и есть), но и Терри Райли! А теперь вот взрослый серьезный человек пишет про это в книжке, и это совершенно нормально. Получается, и тогда было нормально. "Шестидесятые заставили огромное количество людей выглядеть идиотами, - пишет автор, - А какое-то крошечное количество и вовсе превратило в убийц. Еще именно они обусловили позднейший взлет всякой мерзотной нью-эйджевской шарталанской чуши. Именно шестидесятым мы должны сказать спасибо за всю эту популярную сейчас калечащую бессмыслицу вроде лайф-коучей, магических кристаллов, гороскопов и ароматерапии. Давайте же скажем спасибо Питу Таунзенду за то, что находясь прямо в гуще этого массового помешательства, он сохранил скептический взгляд на это все - и видел в этом психозе то, чего практически все его коллеги углядеть не смогли". Вот и правда, спасибо дорогой Пит за мое счастливое детство! (черт, какой хороший чувак написал книжку! и небось его специально для написания этой книжки пригласили в резиденцию, раз она в библиотеке тут лежит?).

Еще, оказывается, когда The Who присылали звукорежиссеру демо-версии Квадрофении, звукорежиссер звонил Таунзенду и говорил: Fuck me, it's all very Wagnerian! это очень смешно, по-моему.

Еще в книге был потрясающий, очень трогательный момент про Кита Муна и депрессию - воспоминание Пита Таунзенда. По-моему, это самое лучшее описание депрессии ever. "Ты помнишь? Он проходил сквозь некое странное, внутреннее отчаяние, которое было невозможно ни выразить, ни разделить, ни утолить. В этом состоянии он мог расплакаться прямо на сцене - он был в глубочайшей депрессии. Было сразу видно - ему было что-то нужно, он не мог понять, что именно, хотя точно знал, что он никогда, никогда это не получит - как минимум потому, что он никогда не поймет, что это за нехватка. И в каком-то смысле он хотел, чтобы мы ему в этом помогли. Но мы не могли принести ему это "не знаю что", и артикулировать за него эту проблему тоже не могли - и все утопало в немоте и невозможности найти нужные слова".

Невозможность найти нужные слова и разговор про эту невозможность - в целом очень про The Who.

В каком-то смысле The Who - это мета-модернизм, говорит автор. Потому что ни один человек в истории рок-музыки, кроме Таунзенда, не писал так много песен о том, что это вообще за песни. Действительно, часть песен Who - это классический само-сознающий нарратив, что тоже отсюда, из конца две тысячи десятых смотрится достаточно дико, если перетащить это в начало 70-х.

Еще я не знала, что старенький Джон Энтвистл умер не от сердечного приступа, а от кокаина! То есть нет, он умер от сердечного приступа. Но сердечный приступ у него был от передоза кокаина. Вот дебилизм, сказали друзья Энтвисла, когда он умер - чувак, у тебя были все сраные 70-е, чтобы это сделать, но кто делает так в нулевых?!

В общем, в резиденции я пережила ревайвл своей любви к The Who и чрезвычайно этим горда. Нет, это совсем не стыдно любить все эти старенькие группы, особенно верифицированные временем. Все что я разлюбила, со временем испортилось. Все, что я продолжила любить, стало еще круче, чем было. Это очень вдохновляющая штука, ха-ха.

* *

Писатели и художники, между тем, снова планируют вечер с песнями.
- О нет, - говорю я Катрин, художнице из Зальцбурга. - Мы снова пролетаем. Давай подготовим репертуар с европейскими песнями. Ну, европейскими.
- Европейскими? - радостно спрашивает Катрин.
- Конечно! Вот какие песни мы, европейцы, поем, когда собираемся вместе и у нас хорошее настроение. Какая-нибудь добрая, сокровенная европейская музыка.
- Einsturzende Neubauten? - с замиранием сердца говорит Катрин.
- Einsturzende Neubauten! - кричу я. - Бликса форева!

Мы обнимаемся.
- Вирус, - тихо говорю я. - На тебе вирус. Если я заболею, мы не сможем петь Einsturzende Neubauten!
- Я уже трое суток не блевала! - отвечает Катрин. - Вечеринке Einsturzende Neubauten - быть! Только лучше что-нибудь раннее, попроще. Типа Silence Is Sexy.

- О чем они говорят? - спрашивают американские художники, - Вы про кого вообще беседуете?
- Einsturzende Neubauten! - отвечаем мы хором. - Это такая европейская музыка.

На нас смотрят с недоумением. Ох не петь, не петь нам со всеми в обнимку Отиса Реддинга. Впрочем, в обнимку уже ничего в этой резиденции не будет и быть не должно.

- Кто сегодня тошнил, поднимите руки! - кричит за ужином кто-то из нас.

Все сидят, как пограничные столбики. Возможно, это победа. Но рано еще говорить, ох рано.
dusya

удвоение дейрдре, чудо синхронии ежа и полотенчика.

Все-таки страшная штука усталость - всю первую неделю в резиденции я в основном лежала в траве среди кузнечиков и цикад и заново училась дышать. Вчера один из моих праздничных новогодних французских боссов (все помнят, что моих боссов зовут как блюда советского новогоднего стола - Жульен и Оливье) написал, что наконец-то наняли нового продажного менеджера в любимый бутик, где я все лето была вынуждена быть локальным менеджером из-за другого, сбежавшего менеджера (и я сама в итоге сбежала на месяц, посадив туда вместо себя однокурсницу-писательницу и маленького турецкого лгбт-фотографа с синдромом тревожности) - так что теперь я, кажется, снова буду бедная и творческая, а не при деньгах и заебанная. Подруга Н. спросила меня, рада ли я - ведь я теоретически рассматривала мучительную возможность на полном серьезе остаться менеджером (но опять же рассматривала вынужденно - в ситуациях, когда дилемма "остаться без работы или работать слишком много" - наверняка, приходится выбирать менеджера и как-то жить дальше), но я с некоторым стыдом признала, что рада. Тем более, что в качестве менеджера я как-то недостаточно бойко наполняла мой телеграм канал о коммуникации с покупателями - потому что когда ты менеджер, тебе уже не до коммуникации с покупателями (а, я уже это говорила? нет, не говорила?). Теперь переживаю, может быть, я просто ленивая жопа и не хочу работать. Все же как-то живут, работают. Возможно, мне не очень хотелось бы управлять свечным бутиком, потому что это забавно только первые несколько месяцев.

Умудрилась, тем не менее, написать два огромных куска большого текста - 80.000 знаков (это не текст, это размер куска, который я написала в кромешном делирии за три липких странных дня! а некоторые вот романы такого объема пишут, между прочим! и издают!). В конце текста оказалось, что в него откуда-то прополз еж. Перед сном, закончив главу, я немного поболтала с Алисой, чтобы перестать нервничать, и Алиса вдруг сказала:

- А Милан (это ее сын) сегодня сочинил сказку "Наглый еж"!

Оказалось, что к Алисе приходил наглый круглый еж и на глазах изумленной кошки алчно выжрал весь кошачий корм из тарелки.

Я скопировала Алисе кусок текста про ежа. Там было еще про краденые крымские полотенца - откуда в тексте взялся Крым (он не происходит и не может происходить в Крыму), еж и полотенца - было непонятно. Разве что это снова было пространство для верификации текста чем-то необъяснимым, что ли (я расставляю в нем эти ловушки в устрашающем количестве - я боюсь, что если я перестану это делать, я уже не смогу это делать больше никогда из-за нарастающего в режиме самозащиты от необъяснимого циничного отношения к этим штуками).

"Ты понимаешь о чем я? Обязательно оставь где-нибудь комментарий или выложи его крадеными полотенцами на сухой шершавой гальке".

- Алиса, я надеюсь, что у вас не спиздили полотенца, - уточнила я. - Иначе это будет пиздец.

- Таня! - написала Алиса. - Да, у нас спиздили полотенца. И я написала об этом сегодня в свой дневник.

Не знаю, как это трактовать, потому что все, что во мне может это трактовать, не очень совпадает с тем, кто пишет текст. Ну, оставили комментарий, что ли. И выложили его крадеными полотенцами на сухой шершавой гальке. Бывает.

* *

Искала свой давний рассказ про Тома Уэйтса (настолько давний, что кажется, что его написала не я - по факту, это был мой первый "длинный" рассказ, ужасно терапевтичный и странный - совсем не короткая история-притча, а именно сюжетный связный текст с живыми и неживыми персонажами), и, что удивительно, обнаружила на archive.org все номера журнала НАШ (рассказ опубликовали там, но не оформляли, метко указав "если автор считает, что мы будем ЭТО оформлять, он сильно ошибается" - Игорь Николаенко до сих пор мой герой, что бы он там ни думал про Крым - я считаю, что Крым украинский и Игоря Николаенко, это моя взвешенная этическая позиция). Ну, или практически все. Их можно скачать в ПДФ. В ПДФ, Карл, их можно скачать.

Полдня, считай, ушли в никуда, пусть этот архив меньше всего во вселенной похож на никуда. Вот, например, номер с моей первой в жизни литературной публикацией. Он в каком-то смысле предопределил мою жизнь - я как сейчас помню, как где-то курсе на третьем, когда мы все друг другу давали пафосные обещания, мы с Сашей Рымкевичем условились - если до получения диплома журналиста я получу какой-нибудь гонорар за опубликованное художественное произведение - я тогда буду писатель, когда вырасту, а если нет - то тогда буду журналист (Саша пообещал себе другое - что если до 26 лет он не станет селебрити, то он покончит с собой. Мы были очень целеустремленные дети, ха-ха). Я отнеслась к этому самоисполняющемуся пророчеству дико серьезно, но рассказы недальновидно выслала только в НАШ, потому что все другое казалось мне мелким и недостойным. НАШ мне, разумеется, не ответил, наверное, они никому не отвечали. А на пятом курсе мне в почту свалилась рассылка - редакция журнала НАШ собралась опубликовать замечательный рассказ какой-то девушки из Беларуси, но у редакции журнала НАШ наебнулся почтовый ящик и вся почта тоже наебнулась, и рассказы из почты наебнулись тоже - осталась только база адресов. И журнал НАШ по всей своей базе адресов разослал письмо: ищем девушку из Беларуси, имя не помним, пишет адски ебанические рассказы, и вот у нее был рассказ, где к мужику приходила пирамидка и он трахал пирамидку. Вы не знаете случаем такую девочку, у которой мужик в рассказе трахал пирамидку? Оказалось, что почти весь журфак присылал рассказы в журнал НАШ, потому что почти весь журфак оказался в базе адресов редакции журнала НАШ - в тот день я была натуральной селебрити, все подходили и спрашивали, правда ли это я, и действительно ли у меня мужик трахал пирамидку. А через месяц мне прислали журнал и 50 баксов гонорара - вот зачем, оказывается, мне понадобилась эта пирамида.

Нашла еще одно поле, очень похожее на Беларусь, хожу теперь туда. Ввязалась на ночь глядя, видимо, на нервной почве, в дискуссию с кинокритиком Антоном Долиным, который считает, что по-русски правильно говорить Белоруссия, потому что даже если нам, белорусам, это больновато, нас все же меньшинство по сравнению с Россией. Объяснить ему, что когда большинство, которое долгое время ущемляло некое меньшинство, использует ранящую меньшинство лексику, объясняя это тем, что большинство всегда право и оно так привыкло - это теперь в цивилизованном мире считается совсем дурной практикой - оказалось невозможным; к счастью, я вовремя вышла из диалога и теперь вместо меня его ведут мои прекрасные минские коллеги, а я снова лежу в чистом поле и по мне ходит сцинк. Так тяжело не ввязываться в срачи! Зато срач - прекрасный показатель психического здоровья. Если ты можешь в любой момент выйти из срача, чтобы полежать в поле - и после этого срач перестает болеть и чесаться - значит, психическое здоровье в порядке, ура.

*

За завтраком я всегда молчу, но отзываюсь на фразу "Этгар Керет" - если где-то вдалеке тихо сказать "Этгар Керет", я тут же прибегу и начну что-то сонно лопотать. Надеюсь, они не считают, что я невежливая. Писатели с художниками недавно разграбили архив винтажных настольных игр из 70-х и теперь по ночам режутся в игру "Терапия" 1968 года (я ничего не выдумываю и не преувеличиваю). Под вопли терапии первичного крика и возгласы "СЧИТАЕТ ЛИ ОНА ЧТО МАТЬ НЕДОДАЛА ЕЙ ТЕПЛА!" я валяюсь по углам лобби и редактирую текст, в котором запрещена терапия - очень классно, по-моему. Лесные клопы-вонючки меня обожают и гроздьями стучатся в сетку окна по ночам с глухими шлепками - перечитала огромную и ужасно смешную статью про них в Нью-Йоркере, немного утешилась.

Книга моя вроде вышла, а вроде и нет - купить можно только предзаказ на сегодня или завтра; в магазинах еще нету. Беспокоюсь, вдруг ее снова не существует. Пока не подержу в руках, не успокоюсь, конечно.

И вот еще из странных синхронистичностей - здесь есть писательница, Дейрдре Бойл - она пишет про кампучийский холокост; вначале я отреагировала на нее с определенным скептицизмом (ее книга - про кинорежиссера, который снял это потрясающее кино The Missing Picture, получившее кучу призов повсюду - поскольку он не мог описать или рассказать нарративно о том, что случилось с ним и его семьей, он сделал тысячи маленьких глиняных куколок и, помещая их в огромные подробнейшие сновидческие диорамы памяти, рассказал историю через кукол - кукол себя, своих родителей, своих сестер, своих мучителей - мне это, конечно, еще и напомнило белорусского дедушку, который жил в вымершей деревне и тоже создал себе целый мир памяти из крохотных деревянных куколок, стилистически удивительно похожих на кампучийские) - мне показалось, что она заграбастала себе чужую трагедию и ой ну как же так можно. Но когда я разбирала в студии записи из прошлогодней резиденции Macdowell Colony, я наткнулась на написанное размашистым почерком - "ДЕЙРДРЕ БОЙЛ: РОКОЧУЩАЯ ТИШИНА - ХОЛОКОСТ И МОЛЧАНИЕ, НЕВОЗМОЖНОСТЬ РАБОТЫ ПАМЯТИ - НАЙТИ СТАТЬЮ!". Пришла с блокнотом к Дейдре, покаялась - вот, говорю, в прошлом году была в резиденции и, вероятно, наткнулась в процессе ресерча на упоминание вашей статьи, теперь уж высылайте статью, раз мы с вами вместе в этой резиденции. Конечно, неловко вышло - вот не нужно сразу складывать мнение о людях, вообще не нужно мнение, я же противница мнения, мнений нет и личность преувеличена, а есть лишь любовь и память.

Статья, действительно, потрясающая - о том, что память о всяких болезненных штуках - это не социальная память, поэтому она с трудом реконструируется через социальный акт (например, речь), а "сидит" в теле, как болезнь. Так, например, когда бывшему подростку-солдату красных кхмеров предложили рассказать, как именно он истязал людей, он и двух слов связать не смог - но когда попросили показать, он начал двигаться по невидимым коридорам, размахивая дубинкой и прикрикивая на людей - и это было страшней смерти, потому что это была не только живая, настоящая, ожившая память, но еще и машина времени - рекреация, овеществление прошлого, которое сидело в мышечной памяти так же крепко, как эти мерзкие клопы сейчас сидят на моей москитной сеточке, постукивая по ней суховатыми ножками.

- - - - - - -
- У нас сегодня будет поездка на фермерский маркет! - радостно объявили нам. - Только сразу предупреждаем: городок у нас крохотный. Но маркет зато будет очень исчерпывающий - приедут ВСЕ ТРИ ФЕРМЕРА. Ну, может быть, даже четыре.
dusya

нейроинтертекстуальность

Вот лучше не писать ничего про умирание в этом прекрасном месте - сегодня в два часа тридцать минут дня, когда я продолжала читать книжку Оливера Сакса про глухих людей, зависнув на пассаже про то, что обретающие заново речь как средство коммуникации прежде отрезанные от мира (и лишенные языка) дети всматривались в учебники своих слышащих сиблингов с трагической завистью и тоской - они как будто понимали и знали, что написанное - ключ к коммуникации с миром, но постичь это не было никакой возможности ("он старался копировать буквы алфавита, выцарапывая их пером, точно зная, что они обладают какой-то таинственной силой, но не имея возможности придать им хоть какое-то значение") - и в этот момент я вдруг поняла, что смотрю на буквы точно так же - они обладали силой и я понимала, что они несут в себе значение, но оно как будто ломалось по дороге. Несешь, несешь значение - и проливаешь по дороге, как воду из простреленного ведра.

Первое время я не понимала, что происходит, настолько это не было похоже ни на что. Я попробовала полистать ленту Фейсбука, решив, что я немножко перегрузилась книгой - но там было то же самое - буквы как будто бы мерцали и постоянно перепрыгивали с места на место, и не складывались в слова, а если и складывались - слова воспринимались визуально, но на пути к превращению в значение размывались, терялись и истаивали, как вода. Я снова взяла книгу, налила себе чаю, вышла на веранду (надеюсь, что это не повторится, когда я это пишу - но мне важно это записать, раз уж я нахожусь там же, где это писал Оливер Сакс, в роли всего, о чем он писал - я и автор, и предмет, согласитесь, это редкая ситуация), продолжила читать книгу - и заметила, что это все-таки не исчезает.

Я минут семь, наверное, пыталась отрицать очевидное и не верила в то, что это происходит - но да, это происходило, у меня отключилось восприятие письменного текста. Мне сложно это описать из нынешней моей прекрасной, замечательной реальности слов и символов, в которой я сейчас снова (ура) нахожусь, но это было именно так - как будто в процессе восприятия где-то на полпути слова как визуальные образы пережало - как жгутом - и они не шли дальше в ту область мозга, которая отвечает за понимание и обработку. Текст выглядел как некая рябь, ничего не доходило - я не могла поверить в происходящее (и потеряла много драгоценного времени). Только когда я раз в сотый уставилась на страницу, не понимая, как так может быть - я вижу текст, но не понимаю значения - я поняла, что со мной происходит какая-то неврологическая херня, и я бросилась к зеркалу для диагностики - действительно, лицо мое было фрагментированным и перемешанным, один глаз пропал.

Я выдохнула: мигрень с аурой! Я ее всегда диагностирую по своему отражению в зеркале и его распаду. Всего это случалось со мной в жизни шесть раз - каждый я помню слишком хорошо, потому что это одни из самых неприятных переживаний в жизни (возникают они, как правило, на почве сильнейшего стресса, иногда позитивного, переизбытка впечатлений, магнитных бурь, резкой смены погоды и некоего спускового триггера, часто какой-то фразы или слова, после которого мир рассыпается на части - чтобы случился приступ, совпасть должны все эти факторы одновременно, это важно)  - это был седьмой. Начинались мигрени по-разному, чаще всего со зрительных и речевых нарушений (вспышки, сияния, затемнения, выпадения полей зрения, перемешивание визуальных сигналов в кашу и картины Филонова и Пикассо)  - но так они не начинались еще никогда. Это было что-то совсем новенькое и поэтому очень страшное. К счастью, у меня была одна таблетка суматриптана (я всегда таскаю ее с собой, хотя последний приступ был в 2016 году в мае), я выпила ее, пока еще могла нормально видеть (я знала, что зрение распадется скоро и даже собственные руки увидеть будет тяжеловато), также закинулась аспирином и полтаблеткой адельфана, снижающего давление и риск инсульта (да, мне всегда страшно, что это инсульт), поулыбалась в зеркало - видела я плохо, но улыбка была симметричной, я даже ощупала ее пальцами. Стало очень страшно: я одна в домике в лесу, где нет связи. Если это мигрень, то она пройдет. А если нет?

Чертова аура длилась больше получаса, тогда я решила пойти в библиотеку, потому что там люди и жизнь! Когда я брела через лес, аура дошла до момента с короной, это называется мерцательная скотома - чертова корона в сумеречном октябрьском лесу в пелене дождя и тумана в резкую жару в плюс 25 была полноценным Линчем, так страшно мне не было никогда. Хотя я обрадовалась немного, ура, корона, после короны обычно отпускает, она финальная вишенка этого ада. Ну и если корона - то не инсульт точно. Также я почти забыла английский и общалась, как пьяная (в библиотеке я ненавязчиво спросила пару человек, есть ли у них таблетки от мигрени - мне не столько таблетки были нужны, сколько было важно зафиксировать недомогание: если я выключусь, рассудила я, люди уже будут знать, как эта херня начиналась) - у меня были в наличии слова, но отключило синтаксис и умение располагать слова в предложении, я общалась просто понятиями. Но это уже мелочи.

В библиотеке я полежала еще минут сорок, пока аура не прошла, и по правой стороне шеи не разлилась чугунная, обжигающая боль - вниз, до кончиков пальцев руки. Мир все еще был бумажный и тонкий, как промокший китайский фонарик. Видимо, не в этот раз, поняла я, и пошла обратно в студию - боль выносима, но это обезъязычивание всякий раз ужасно травмирующий опыт: ты понимаешь, что даже когда мозг перестает трактовать входящие сигналы, ты все равно остаешься, это все равно - ты. Но при этом за пределами мозга тебя нет и быть не может. Такое жесткое, пустое и холодное напоминание о том, что сознание не равно личности, язык не равен присутствию, бытие не равно мышлению, и выпасть из здесь-и-сейчас очень легко и быстро.

Ну что ж, зато интертекстуальность как перформативная практика состоялась на отличненько - меня срубил приступ жесточайшей мигрени с аурой ИМЕННО в том самом месте, где Оливер Сакс написал книжку про жесточайшие мигрени с аурой - и срубил именно в процессе чтения ДРУГОЙ книжки Оливера Сакса, которую он тоже написал в этом самом месте.

Да, кажется, я все-таки живу в том мире, который я описываю. 
dusya

боль как метафора лечится текстом как таблеткой

Заметила, что когда упомянула в разговоре в режиме "само собой разумеется" фразу о том, что обезболивающие препараты снимают в том числе эмоциональную боль, связанную с социальной отвергнутостью (я заметила, что мои нынешние довольно разудалые симптомы тревожного расстройства полностью исчезают, когда я пью обезболивающие), собеседник тоже в режиме "само собой разумеется" сказал мне, что это неправда - такой же интонацией, как будто бы я сообщила про Луну в Овне, Меркурий в ретрограде и сатану-приходи задом наперед в пластинке Лед Зеппелин. Я поискала статьи по теме и зависла на этой. Так вот, мне кажется, что для того, чтобы убедиться в том, что на уровне нейронных связей физическая и душевная боль практически идентичны, над испытуемыми ужасно издевались - ладно, им показывали фотографии бывших и спрашивали, было ли больно с ними расставаться. Это ладно! Но ОНИ ЖЕ ЗАСТАВЛЯЛИ ИХ СМОТРЕТЬ ФИЛЬМЫ ДЭВИДА ЛИНЧА. Потому что от его сюрреалистических кинокартин человек испытывает ужас и тревогу. Ужас и тревогу, Карл. Невероятно. Кто бы мне раньше сказал, что от фильмов Линча помогают таблетки от головы, совсем другая жизнь была бы.

*

Случайно благодаря хорошему человеку Елене попала на встречу Тома Стоппарда с благодарными старушками Верхнего Ист-Сайда. Старушки, конечно, так себе - одна меня даже ущипнула за то, что я писала запаздывающей Елене сообщение о том, что я сижу не внизу среди привилегированного народу, а повыше среди них, старушек: отвлекаешь, зашипела она, ты отвлекаешь! - и это учитывая, что еще до секции "а теперь задавайте вопросы" весь ряд старушек хором поднялся и побежал в гардероб, распихивая человечество вокруг. Зато Том Стоппард оказался мне как нельзя кстати - в частности, рассказал про свою пьесу Hard Problem, о существовании которой (пьесы, не проблемы) я не знала (это 2015 год) - теперь мне нужно ее прочитать по работе. Ну и еще он сказал пару очень точных вещей про текст и коммуникацию:
- если написанное правда, это еще не значит, что это интересно;
- если в начале работы над большим текстом точно знать, чем он закончится, его вряд ли удастся дописать;
- доброта - это инстинкт, согласно которому живые существа взаимодействуют с ближним кругом.

*
Профессор Данн сегодня наконец-то нашел название тому, чем я занимаюсь: "you're a nomenologist, because this is what you do: searching for signs and investigating the consciousness".

*
Он же, в полном восторге от нашего проекта про случайное Таро в городах (ему не пришлось ничего объяснять! вообще ничего! он сразу сам начал описывать, что это такое!), сказал, что это редкий случай полевого изучения совмещенности технологического/спиритуального, а также партизанского использования технологий для тренировки внимания, их отрицающего и отвергающего. По сути, вся эта ваша игра - она про внимание, сказал он, про направленную тренировку внимания, чтобы улавливать и видеть нечто вовне, по ту сторону технологий - и тот факт, что для осуществления этого мы используем именно отвлекающие и рассеивающие внимание технологичные штуки - такие, как инстаграм и айфон - по сути, карманная революция как минимум. На прощание он меня обнял и сказал, что мы спасаем мир и, кажется, спасем его в конце концов.

Может, и спасем. Пока что мне кажется, что мир спасут устройства вроде Ipod Classic на 160 гигабайт - вот о чем мы вспоминаем в первую очередь, отправляясь на месяц в мир без технологий.



dusya

Лето 84

Превратилась в скучного человека.
- Как у тебя дела? - спрашивает отец.
- Пришла на работу и работаю, - отвечаю я.
- Ты что-то заработалась, - отвечает он.  - А я скосил бульбяник. Картошку завтра собирать буду. Жука колорадского я убил, он мне почти всю картошку оставил. Так что с голоду уже не помрем. Мама закатала сто банок варенья и замариновала помидоры. Мы готовы к зиме.
- (придумываю, что бы такого же насыщенного ответить, но у меня ничего нет, я очень устала)

Елизаветинская улица сегодня репетировала пост-апокалипсис: ни одного человека; даже собак водили гулять в какие-то альтернативные миры или на улицу Шелковичную (а так я регулярно умоляю хозяина двух огромных мраморных догов не позволять им смущенно мочиться в нашу клумбу с цветами, растущими где-то на уровне моей шеи), в магазин никто не заходил и ни одной свечи не купил. Разорение, бегство.

Хозяин дома приказал забрать со своего заднего двора нашу пальму. Я объяснила, что пальма плохо себя чувствует после ремонта и у нее карантин, она должна недельку пожить на свежем воздухе среди других цветов, муравьев и голубей, послушать цикад, посмотреть на светлячков. Хозяин дома сказал, что мы не платили за то, чтобы использовать задний двор, поэтому не должны хранить там вещи. Я ответила, что мы и не собираемся хранить там вещи, но пальма это не вещь, она была совсем чахлая и пусть побудет на воздухе. Но вы не должны, настаивал хозяин. Да не вопрос, мы и не будем, это же пальма, объясняла я. Хозяин дома махнул рукой, зашел в наше новое помещение, в которое мы вырубали дверь, и вцепился в давным-давно стоящее в углу винтажное радио с разломанной и покрытой слоем жирноватой пыли кассетной декой.

- Это мое, - смущенно сказал он. - Я это заберу. Я забыл.
- У меня нет в этом никаких сомнений и никогда не было, - ответила я.
Потом я найду это радио на заднем дворе среди прочего хлама.

Мне все это время кажется, что мы играем в какую-то игру, где все кем-то притворяются - и в целом весь Нью-Йорк устроен именно так, по взаимному сговору (и в нем все работает и функционирует именно по этому самому взаимному сговору, где каждый соглашается верить в то, что презентует собеседник). В доказательство хрупкости и шаткости окружающей реальности хозяин дома, выходя погреться на зябком августовском солнце, неожиданно нежно чмокает в химиотерапевтическую паутинчатую лысину мафиозную старушку из соседнего дома, которую ее итальянские невестки выкатывают, как всегда в умеренно солнечные дни, на улицу в инвалидной коляске подышать воздухом и посмотреть на прохожих, пока в нее перекачивается литр за литром едкая химия из отдельной капельницы на колесиках. Старушка читает какую-то желтую газетенку. Невестки, защебетавшись, иногда упускают ее, и бабка, медленно замахиваясь газетой, валко и неумолимо, как в тягучем резиновом сне с погоней, выкатываться на проезжую часть - ее ловит или старик-рубашечник из лавки "Наши рубашки подходят", ловко зацепив ускользающее кресло вечно висящим на шее лихим сантиметром, или две его практикантки-швеи, ловкие белокожие панкухи в птичьих татуировках, выбивающихся из-под ржавых кружев.

Завтракала с Тави (мы почти не дружили в Барде, а тут вдруг решили позавтракать, ведь жизнь так коротка - к тому же, мы обе находимся на такой особенной стадии невротической социальной буквальности, когда фразу "давай как-нибудь выпьем кофе" необходимо воспринимать буквально, вцепляясь в собеседника и назначая дату), рассказывала ей про преимущества генетического теста и анализа всех мутаций и отклонений в здоровье.
- Ну что это тебе дало? - спрашивала Тави. - Помимо информации. Какую-то пользу именно для здоровья.
- Да, - ответила я. - После того, как я выяснила, что вследствие редкой генетической мутации меня не берут антидепрессанты, я стала менее депрессивная. Потому что поняла: если вдруг заболею, то нет мне спасения, умру. А умирать страшно. Поэтому мой мозг включил депрессию в список смертельных для меня заболеваний - и я в нее не сваливаюсь. Другие сваливаются, а мне нельзя.

(и поняла, что сказала какую-то дурость, потому что Тави явно была в депрессии, у нее даже глаза повлажнели от тихой грустной зависти - на нее антидепрессанты наверняка действуют, поэтому она не может справиться).

В целом мы пришли к выводу, что всем одинаково страшно, всем одинаково неловко, все постоянно одергивают себя и мысленно вопрошают: что вообще происходит? как я попала в того человека, из которого сейчас общаюсь? как через него уйти обратно туда, где человек вообще не актуален? Поэтому, вероятно, есть резон со всеми общаться изнутри этого знания, что ли (возможно, именно поэтому мне всегда кажется, что хозяин дома просто играет со мной и остальными в хозяина дома - а целуя лысую мафиозную вдову, на мгновение преобразился в того, кого он играл для нее, и лучше бы мне не знать, в кого именно).

Попала в лонг-лист премии Горчева. Вспомнила, что презентация моей первой книжки случилась в день, когда он умер. Как-то странно срифмовалось. Я обрадовалась лонг-листу, как родному, потому что до шорт-листов я дохожу редко, для меня всякий лист как праздник.

Резко стало рано темнеть. Вернувшись домой, я было надумала побрести бойким шагом в парк Домино, чтобы полежать на закате на траве с книжкой, но мгновенно налетела прохладная мгла, за окном взревели инфразвуком обострившиеся, как сердечный укол, шалые байкеры, и я вдруг поняла, что у меня от усталости онемели большие пальцы ног. 
dusya

Лето 38, 39. Ой, не самые веселые дни лета. Многофункциональный комплекс, некуда идти.

Эпопея со сценариями немного затянулась, поэтому, пусть она и омрачила последние два летних дня (параллельно оба дня я продавала свечи, то есть ура, Америка, вкалываем 15 часов в сутки, и половина этого времени бесплатно!), я решила на ней не зацикливаться, а то я снова буду рыдать, в конце концов, сколько можно.

Лето 38

Наконец-то, поняла, почему американцы выбирают еду и что это за психическое отклонение. Меня раньше возмущало и злило, когда я видела, как придирчиво, дотошно они перебирают все эти сайты, приложения, читают отзывы, тратят на выбор подходящего места для еды огромное количество времени, часами обсуждают со знакомыми и сотрудниками места, куда сходить поесть: а вот там есть отличная кофейня, а вот там - лучший в мире хумус, а там - самый крутой рамен (какого хера, думала я, зайди ты в любое место и съешь бутерброд, ну). Они стоят в очереди по два часа, чтобы съесть этот рамен, зачем? Они долго-долго могут решать с тобой, в какое именно место мы пойдем есть такос сегодня вечером (и не в коем случае не в другое). А потом я поняла: стресс, отчаяние, разжижение личности, полное отсутствие времени, которое невозможно потратить на неудачный выбор. Когда работаешь и сходишь с ума от бессилия и несправедливости, ближе к вечеру начинаешь навязчиво, маниакально катать туда-сюда по раздутому и пустому черепному ящичку мысль: а куда я схожу поужинать? Что я хочу съесть? Что мне доставит удовольствие? Иллюзия выбора дает иллюзию свободы этого выбора, что ли. Место с невкусной едой может разрушить развинченного человека окончательно - особенно если у него был ужасный день. Я это все поняла, когда почувствовала, что ближе к концу рабочего дня начинаю мысленно выбирать еду: мне нужно съесть тайскую рыбу на пару в банановых листьях у Сестры Дядюшки Буна? Мне надо пойти к индусам и съесть там досу? Мне пойти к израильтянам и взять там рибу или шакшуку? Чего я хочу? Эй, ответь, чего ты хочешь. Я вдруг почувствовала, как это: в состоянии полнейшего истощения и измождения пойти в первое попавшееся место и съесть там какое-нибудь дерьмо: смерть, разрушение, невозможность. В итоге нашла какую-то марокканскую столовку и сидела ковыряла там тефтели из барана с какими-то пластмассовыми шариками внутри. Вспоминала Алису, которую я кормила белорусскими магазинными пельменями в студенческие годы, и она аккуратно и деликатно выковыривала из каждого пельменя маленькие черные квадратики идеальной формы. Я до сих пор не знаю, что это было.
Но Алиса всегда и в любой ситуации осторожно вынимала из пельменей маленькие черные квадратики. Возможно, она и теперь занимается чем-то похожим, если ей достается что-то похожее на те пельмени. Мне хотелось бы в это верить, во всяком случае.

Подумала, что Настя В. - счастливый человек с отличной работой: раньше, когда мы после ее работы встречались, чтобы поужинать, на вопрос о том, куда она хочет сходить, она хохотала и отвечала: ай, да пофиг! пофиг куда! мне без разницы!

Вечерний Бушвик: я хожу вокруг дома в пижаме и майке-алкоголичке наизнанку, в домашних шлепанцах и с большой кофейной кружкой, в которой плещется черное, как ночь, вино верде (все не могу допить ту амнезийную бутылку). Это сценарий переезда из подъезда в подъезд, я его продумываю.

Лето 39

К моему свечному бдению присоединилась Селин, притащила в холщовом мешке каких-то мирровых и оливковых кустов, чтобы посадить их в нашу мини-клумбу вокруг дерева.
- Ты же знаешь, Селин, что вечером на оградку клумбы кто-то обязательно сядет толстой жопой, - вздохнула я. - И уничтожит оливковый куст, который ты только что посадила. И бросит в клумбу сраную бутылку из-под виски "Дикая Индюшка". Это происходило уже раз пять этим летом.
- Да, - сказала Селин. - Но это не значит, что я не должна сажать оливковый куст. Все ебанулись, одна я буду сажать оливковый куст, понимаешь?
Ее руки были в земле. В прихожей соседнего подъезда молдавские рабочие приделывали к верхним сводам помещения новый потолок. Я подивилась: новенький потолок был мягким, как зефир, и тек на пол куда-то мимо рук молдавских рабочих. Кое-как затвердив потолок (в подъезде кисловато пахло зубными врачами и новенькими пломбами), они вдвоем пошли купаться в туалетную комнату, как-то умудрившись принять совместный душ из крошечной раковины.

Заходила Люба, уговаривала переехать в Эквадор, чтобы захватить там власть и издеваться над американцами, которые приедут к нам просить убежища.

Почитала новости из Беларуси и снова немного поплакала. Почему-то именно сейчас так отчетливо и болезненно поняла, что дома больше нет. Вначале Аня и Саша, которые живут летом в моей квартире, прислали мне план генерального уплотнения территории между Ботаническим Садом и улицей Сурганова. Это - моя территория, и ее будут генерально уплотнять. На ней мои сосны, мой лес, мои белки и ястребы, мои беседки и ночные танцплощадки, мои кипарисы-елки шеренгою стоят под луной сиреневыми воинами, мои скамейки и подлунные алеи с тополями. Теперь там будет стоянка на 600 машиномест, медицинский центр, еще какой-то многофункциональный комплекс (я ненавижу словосочетание "многофункциональный комплекс") и еще какая-то бизнес-хуйня на сто этажей с дополнительной стоянкой на триста машиномест. Все, считай, дома больше нет, если из него ты выходишь не во двор с соснами и зайчиками (был зайчик! серьезно!), а в бизнес-центр, медицинский центр, многофункциональный комплекс и филиал ада на тысячу сковородкомест. Все. Поскольку я не могу прямо сейчас пойти и лечь под бульдозеры, отстаивая свою территорию, можно считать, что я заранее проигрываю эту войну и не имею права ни возмущаться, ни возвращаться на поле битвы, где даже не мои кости лежат.

А потом я увидела в социальных сетях (в которые почти не захожу! вот же черт меня дернул!) множество красочных фотоотчетов с огромного фестиваля "СтереоЛето", который проходил в Минске в Ботаническом Саду. Три сцены, тысячи красивых молодых людей, белые девушки с одинаковыми прическами (прямые светлые и темные волосы на прямой или чуть асимметричный пробор), парни в одинаковых рубашках и "косухах", Иван Дорн, счастье, улыбки, инстаграм, все качается на зеленых вечерних волнах, немножко фильм "Все эти бессонные ночи" - и меня просто разорвало, как будто бы надо мной все это время висел кожаный дирижабль, наполненный слезами, или я и была этот дирижабль, сшитый моей жестокой памятью из моей же собственной кожи - единственной, потому что ее некуда сбросить.

Я - единственный человек в Минске (с ментальной проекцией в Минске?), которого этот музыкальный фестиваль в Ботаническом Саду сделал несчастливым. Потому что Сад - это второе после моего двора место, где я как-то могла чувствовать себя собой в этом тонком, натянутом между двумя параноидальными пропастями беспамятства и безразличия, мире как бы естественно существующей природы - в Саду менялось немногое или почти ничего (не считая того, что на могилах моих животных выстроили теннисные корты - но в Минске вообще нигде и никогда нельзя похоронить любимое животное или человека, потому что рано или поздно поверх всего выстроят теннисные корты или многофункциональный комплекс), и все эти фотографии счастливых людей, тысячами разбредшихся по дорожкам сада, вызвали у меня почти физическую боль. В Саду просто не должно быть шума, сцен, киловатт, грохота, этих народных гуляний - я слишком хорошо помню помню, что ночью - как, допустим, в ту самую ночь, когда узнаешь про смерть близкого друга, перемахиваешь через забор и долго-долго идешь к озеру, сопровождаемый тихим свистом соловьев - Сад представляет собой особенное транзитивное пространство, немного наклонное, мягким углом будто вырастающее из некоего более масштабного, глобального, потустороннего озера, тоже наклонного - и перечеркнуть это все единожды и напрочь можно именно так: хипстерским фестивалем "СтереоЛето": три сцены, Иван Дорн, молодость и радость.

Мне некуда возвращаться, все.
dusya

Лето 27

Так мало времени, что лучше записывать сразу, потом не получится.

Весь день я пыталась написать хотя бы фрагмент громоздкого, огромного, как многоэтажка (которую возводят за окном), необходимого текста, который будто бы разбухал алюминиевыми сваями, тонким корабельным каркасом у меня в голове - я знаю это колкое ощущение вынашивания в себе каркаса; до некоей окончательной своей конструкторской финализации он совершенно не конвертируется в текст. Я пошла поработать над невидимым текстом в кафе "Маленькие пропуски", чтобы не слушать метафоризирующий (как видим) этот процесс грохот стройки (еще я боялась, что мексиканский рабочий свалится с лесов прямо под мое окно и будет там истекать кровью, создавая нетворческую атмосферу), но в кафе "Маленькие пропуски" слишком уютно пахло едой. Жалко, что закрыли русско-украинский "Диллинжер" за то, что в нем мыши танцевали на столах в обнимку с тараканами. Это было лучшее кафе в Нью-Йорке, несмотря на срач. Никогда не забуду, как в Бушвик приехала Вера (она приехала в Нью-Йорк впервые в жизни, но прибыла непосредственно в Бушвик, это важно) и мы с ней пошли в "Диллинжер", чтобы обнаружить там девушку с роскошным перламутрово-лаймовым попугаем на плече, все это выглядело невероятно красиво, и ровно половина девушки была размашисто засрана попугаем, потому что даже самая разумная птица себя в этом смысле не контролирует. Из "Маленьких пропусков", в которых я в основном вела тихий, испуганный разговор с Верой по телефону (Вера предлагала мне небольшую фриланс-работу, я задумчиво спрашивала: но почему ты уверена, что я могу как-то помочь? на основе чего ты решила, что я могу оказаться для этого полезной?), я ушла, до этого получив от нее контрольный удар в солнечное сплетение в качестве ответа на вопрос про объем предполагаемой работы. "Это даже меньше, чем наш проект для казахских женщин", - сказала Вера.

- Даже меньше?! - задохнулась я. - ДАЖЕ МЕНЬШЕ?

(я не уверена, что мне стоит сейчас распространяться о масштабности и объеме нашего проекта для казахских женщин).

- Много меньше! - обреченно затараторила Вера, сообразив, что отпугнула меня самым безвозвратным образом. - Меньше раза в три. Точнее, раз в пять. В десять. Чего это я, на самом деле раз в сто меньше, чего уж тут. Серьезно. В сто раз меньше, слышишь? В сто.

- Сто, - вздохнула я. - Точно в сто раз меньше? (я ничуть не преувеличивала; надеюсь, Вера тоже).
- Точно, - подтвердила Вера. - В сто раз.

Потом я похвалила Веру, сказав, что она идеальный менеджер (поверьте, часто приходится сталкиваться с Обычными, и тогда вы начинаете ценить Идеальных), потому что общается с собеседником, исходя из предположения, что у нее с ним приблизительно более-менее одинаковый ай-кью.

Я вернулась домой, попробовала поработать дома, ничего не получалось: каркас внутри головы и за окном разрастался и не проливался ни дождем, ни электросваркой, весь мир тоже начал разбухать и становиться прозрачным, подползли какие-то чорные низко посаженные, как чужие брови, облака. Поехала в pret-a-manger на 23-й, вся набухающая текстом (тестом), как дождевая туча, взяла огромный кофе и салат с лобстером, и вспомнила, что мне нужно дописать заявку на сценарий, который я вялотекуще пишу в эти же дни. Написала заявку и разрыдалась над ней, такая она вышла сентиментальная. Вот это, черт подери, новость - энергия отчуждения от создаваемого где-то вне меня и внутри меня мета-текста настолько велика, что написанный на этой волне параллельно и быстро совершенно другой, рабочий, рутинный текст вдруг тоже оказался отдельным и поэтому немыслимо манипулятивным для меня как для читателя - в общем, нет, поняла я, лучше не смешивать, это же страшных дел можно нагородить. Вышла наружу, все стало безвременным и картонным. Это ощущение болезненной, шаткой прозрачности мира мне знакомо, оно напоминает паническую атаку в отсутствие субъекта - мир сдвигается, с него будто бы снимают пленку. Мне кажется, такие состояния возникают в моменты, когда мозг почему-то перестает иметь доступ к обычному своему бэкапу мира - автоматически достраиваемая им реальность исчезает из-за сбоя доступа к базе данных, поэтому вместо того, чтобы конструировать, мозг вынужден воспринимать сразу все - то есть, выключается бэкап и начинается восприятие. Мир становится щекотным, неуютным и пугающим, ты все в нем видишь словно в первый раз - вчера тоже накатило похожее, когда мы выходили с Леной в аптеку: я вдруг увидела каждую клеточку окружающей меня реальности и перестала все вокруг узнавать, все стало новым, незнакомым, выпуклым. Раньше этого всего не было! Ни аптеки на углу, ни маленькой клиники с синим козырьком. Многоэтажку напротив дома Лены я тоже увидела впервые и уставилась на нее, как на храм. Невероятно! Лена заметила, что я оторопело смотрю на улицы и не узнаю их настолько, что не понимаю, куда иду (я пыталась это скрыть). Ты куда, спросила она, ты куда сейчас собралась идти, вот же нам сюда, на эту улицу. Я что-то промямлила: объяснить, что у меня отключился доступ к визуальному кэшу и мозг на гигантских оборотах по-честному всерьез процессит все визуальные сигналы, с нуля выстраивая мне эти чертовы улицы, у меня не получалось, вся энергия и интеллект ушли на эти повышенные обороты. И вот сегодня было такое же.

Зашла в Тайгер, купила радужное одеялко для пикника, авоську и пакетик для мокрых вещей (спасибо подарочной карточке Н.), стало полегче. Потом читала Верин пост в ЖЖ под дождем, и от одного фрагмента почувствовала знакомый зуд полного осознания происходящего (каким-то образом эта фраза включала в себя вообще все мои страхи и единственное возможное их разрешение). Вера показывала бабушке татуировку с птичкой, бабушка спросила, не было ли больно и не пожалеет ли Вера. "Я подумала, что человек, который всю жизнь прожил в одном квартале, впадает в ужас от одной мысли об эмиграции, годами носит одни и те же часы и кольцо, а перекрасившись в блондинку, вернул прежний цвет волос обратно через месяц, вряд ли будет жалеть о еще одной из немногих по-настоящему постоянных вещей в жизни, поэтому сказала - нет, не было больно, не пожалею".

Почему-то это оказался очень катарсический для меня фрагмент. Почти такой же, как этот невыносимый пост midori-ko, сформулировавший не только для меня вообще суть всего: "Я наблюдаю и свидетельствую. Я вижу именно то, что вижу, но свидетельствую о другом. Я свидетельствую, что есть не только это"

По ощущениям это все немного похоже на вот эту обложку Нью-Йоркера за октябрь 2009 года:



Сказала Вере, что у меня ощущение полного отсутствия саморефлексии, тем не менее, рефлексия как процесс словно экстернализирована и происходит со всеми остальными участниками эксперимента (если это эксперимент) - и транслируется мне на каком-то надличностном уровне, словно мы все, на самом деле - письма друг другу. А я сейчас - ну, видеорегистратор. Такая функция. Так нужно. Если включится рефлексия - все остановится. Но зачем ее включать, если ее можно воспринимать и принимать, что ли. И я не уверена, что мне таки подключили кэш обратно - завтра мир снова придется выстраивать с нуля, и это тоже надо как-то, что ли, принимать.
dusya

Лето 20, 21

Лето 20

Кажется, я целый день писала сценарий. Кажется, его приняли. Я плохо запомнила все происходящее, и так перенервничала в процессе, что у меня под языком вспухло некое подобие типуна. Я восприняла это как телесную метафору: вот, это символ того, что некоторые виды текста для массовой аудитории мне никогда не давались, не даются, и не будут даваться. Иногда в режиме какого-то извинения перед такими текстами (или перед их аудиторией) я пытаюсь в обмен на отсутствие дара (речи? диалога? эмпатии? как называется то, что мне не выдали, когда что-то раздавали про текст?) вкладывать в них хотя бы душу, но тогда получается еще ужаснее - душа искренне болит, когда вложенные в текст ее части вычищаются редактирующей меня А., и я начинаю вести себя, как существо страдающее, переживать, даже немножко обижаться. Текст тоже превращается в страдающее чужеродное существо, все набухшее этими точечными, осколочными метастазами моей души, которые А., как хирург, с добродушной досадой вычищает. А ведь текст с не вложенной в него душой не болит совсем, пусть его хоть с головы до ног переписывают, потому что это же не текст вообще, как бы другая разновидность деятельности. Конечно, мне немного жутко, что текст с вложенной душой по сути превращается в такой перфорированный метастазами текст-хворь (может быть, душа - это что-то вроде вируса, мало ли), но разбираться в этом как будто нет сил. Например, художественные тексты у меня не болят нигде и никак (даже от самой сатанинской критики), потому что то, что в них вложено - это как бы уже не совсем душа и точно не моя. Или в них даже ничего не вложено, а, скорей, они помогают мне понять, что я сама - это некий био-объект, в который вложено немножко того, что в этих текстах есть само по себе как изначальность и что-то до-текстовое (и вот мы снова подходим к sphota theory of language!).

Вечером выползла из дома и дошла до Проспект Парка, где давали бесплатный концерт Spoon. Ну, то есть, это был как раз платный концерт (чтобы слушать прямо под сценой, был нужен билет, но так бывает не всегда), но на такие концерты обычно ходят семьями с корзинками для пикника, расстилают одеялки и слушают все красиво на лужайке бесплатно с бокалом шампанского. Прошлый альбом Spoon мне ужасно понравился, почему-то показался похожим на ранних dEUS. Хотя в этот раз больше понравилась сама атмосфера - такие приятные расслабленные люди (в центральном парке на бесплатных концертах обычно другая публика: уставшие офичные мужики в костюмах, пьяные от всего вокруг туристы, нет ощущения крошечного биения и трепета жизни, что ли), собаки, младенцы, велосипеды, сыплющийся с неба хлопьями липовый цвет, летучие мышки и запах керосиновых костров (рядом мужик устанавливал барбекю-мангал, я тут же сочинила новый запах духов для нашего парфумерного дома трудон: липовый июньский цвет и керосин с горящим нефтетанкером! сочетание беспроигрышное!)

Лето 21

Целый день провели на пляже с А. и ее дочерью Д., собравшись туда очень быстро и спонтанно. С прошлого года на самые дальние пляжи НЙ можно попасть на корабле, что целиком вообще меняет ситуацию (раньше туда нужно было ехать часа полтора-два на метро мимо аэропорта, ипподрома и казино)! Корабль отправляется с пирса номер 11 на уолл-стрит. На корабле есть вино, пиво и открытая верхняя палуба с таким ветром, что все вино и пиво тут же оказывается у вас в волосах. Корабль плывет на пляж Rockaway ровно час мимо всех прелестей залива (выяснили, кстати, что только я вижу портовые краны как жирафики, все остальные видят их как стульчики! мы решили, что жирафики и стульчики это что-то вроде yanny/laurel мира портовых кранов), что воспринимается как отличный морской загул, опасный трип по волнам и побег из тленного сити! Всего-то за 2.75! В общем, это был отличный пляжный денек, несмотря на то, что у нас с А. оказались одинаковые купальники из юникло. Но этим летом все ходят в одинаковых купальниках из юникло, это нормально. Не надо было юникло выпускать такие симпатичные купальники, вот что.

После пляжного дня сходила на выставку фотографий Мойши в каком-то риелторском раю на 60-х улицах. На выставке фотографий Мойши наконец-то познакомилась с Изей и Яшей. Лена с гордостью тихо сообщила мне, что Мойша, Изя, Яша, Влад, а также известный фотограф Миша - все одноклассники, учились вместе. Я с каким-то придыханием потом озвучила это Владу, мол, вот бывает же такая дружба и рассадник таланта (в одном классе! столько гениального народу!), но Влад удивленно сказал, что это все неправда, он вообще нигде не учился, даже школу фактически не закончил. "Возможно, это была какая-то тайная еврейская школа в Одессе" - задумчиво сказал он. Но это нормально. Я тоже про всех, кто фигурировал на самой заре этого журнала в качестве моих друзей и соратников, теперь говорю и думаю, как про одноклассников - мы же точно вместе учились! К тому же, я отлично помню наш выпускной. Все наши, черт подери, выпускные.

Дома обнаружила, что типун под языком превратился в черт знает что и скоро начнет вытеснять сам язык и занимать его место. Мне не хотелось бы нагнетать, но учитывая некоторые проблемы в прошлом со слюнными железами и схожесть картин катастрофы с изображениями в гугле, это заблокировалась нафиг подъязычная слюнная железа - то ли камень, то ли воспаление. У меня невероятно странные болезни, конечно, и большинство из них связаны с блокировкой всяких протоков, отвечающих за лицевые жидкости. Если это таки камень, меня спасет моя страховка - простенькая операция по ней обойдется всего-то в мой трехмесячный доход, а не заставит меня продавать квартиру в Минске. Да, да, я действительно боюсь не болезней и немощей, а разорительности американской медицины.

Но нет, зачем о грустном. Вчера, покидая кораблик, пассажиры желали капитану happy solstice! - и я вспомнила, что и правда, солнцестояние же. Так что вот веселая песня про солнцестояние и пчел.

dusya

минск, я тебе только кажусь

Иногда мне кажется, что можно перевести это пространство в формат галлюцинаций о Минске, навязчивого прощального минского мерцания, которое мне попадается в самые подходящие, честно скажем, моменты - скажем, как только мне пришло в голову записать очередное (я пыталась описать его в Фейсбук, но он как бы выжимает, выталкивает из себя такие тексты еще в процессе их написания, они начинают прирастать, как плесенью, какой-то мутной мишурой пошлятины, как будто я в белом пальто выхожу к воображаемому читателю и раскланиваюсь), я поняла, что и предыдущий мой пост был именно об этом. Ни о чем не хочется писать для отсутствующей аудитории, кроме как о самом важном и необязательном - такими вещами не хвастаются в социальных медиа. Все, что со мной происходит, не попадает под категорию вещей, которыми хвастаются в социальных медиа.

Кто-то приезжает, кто-то уезжает, я сижу на полу аэропорта имени Кеннеди, верчу между пальцев fidget spinner (он проходит там легко, как жизнь, вот прямо всей жизнью моей сквозь пальцы утекает), слушаю песню Intervention и в который раз задаю себе вопрос: как же я тут оказалась? Задаю его вслух, еще и еще. Что я тут делаю? Как я тут оказалась? Every sparkle of friendship and love will die without a home или не то, не так. Какой из моих визитов в аэропорт имени Кеннеди самый судьбоопределяющий? Первый? Второй? Десятый? От какого из них важно отталкиваться для выстраивания этого нарратива самым убедительным образом? Было ли их больше девяти? Могу ли я их сосчитать? Хватает ли мне пальцев, чтобы за этот подсчет уцепиться? Почему я чувствую себя багажом, но никуда никогда не лечу, а если лечу, то как костюм стюардессы или завтрак пилота - но не как самодостаточная коллекция необходимых вещей в красивой упаковке? Как давно я рыдала в аэропорту и какого города, континента и океана был этот аэропорт? Вот я в 2015-м, 7 декабря, сижу в одном из аэропортов и рыдаю под Intervention, понимая, что все, теперь все. Вот я в 2017-м, допустим, не важно какого мая, сижу в аэропорту и не важно что, не важно кто, и все та же музыка, и определенно еще не все, но. Почему в аэропортах нет кабинок для слез?

И нет, это тоже не то. Вот я выхожу из терминала AirTrain и иду вдоль него, опустив голову и рассматривая несуществующие трещины в земле. Майская нью-йоркская погода похожа на минскую - пасмурная хмара над городом висит, тягучее плюс двадцать, воздух немного стальной на ощупь; и вот боковое мое зрение подставляет мне ландшафт - это вокзал, новый минский центральный автовокзал, я иду вдоль него, обходя его со стороны улицы, кажется, Кирова (я забыла названия улиц), видимо, я ходила в туалет (он там как раз сбоку) - и я вдруг действительно там оказываюсь. Это не совсем галлюцинация, скорей, я сама превращаюсь в минскую галлюцинацию - боюсь, меня даже рассмотрела там какая-нибудь сумасшедшая старушка - вот я иду вдоль этой серой стены по бетонной плитке, сбоку от меня впереди - минские башни-близнецы на улице, кажется, Кирова (да, Кирова пересекается с Кирова, я все забыла), железнодорожные кассы для офицеров и иностранцев, обувной магазин с большими красными буквами на вывеске, железнодорожное кафе, в котором я никогда не была, угловая аптека с огромным зелено-белым крестом над входом, мраморно-кровавый вход в метро с бело-зеленой же крышей, стоянка и скрежещущие трамваи; стена заканчивается, и я выхожу к терминалу автобусов - впереди желто-лимонные дымные Ecolines и бледные, молочные, как новорожденные змеи, МАЗы - все это отчетливое, как приступ мигрени или эпилептический приступ, и как только я натыкаюсь на зеленый фонарь входа в метро, морок (которым я же и была) рассеивается, я исчезаю. Потому что нью-йоркский зеленый совсем не такой, как минский зеленый. Тут зеленый - это цвет бутылочного стекла, а наш зеленый - кремовый, как брюшко саранчи; вероятно, меня именно что зеленый и сбил. Сбил, как самолет. Все долетят, а я пойду в павильон станции "Сутфин бульвар", похожей на гроб, и поеду домой, что бы это ни значило. И гроб не гроб, и дом не совсем дом.

Все такое же, но все изменилось - приблизительно подходит пример с хором. Моя память теперь что-то вроде такого хора - идеально воссоздает, просто не совпадает, ничто ни с чем не совпадает.



Ах, да. Еще я написала очень хорошее интервью (серьезно) для colta.ru о проблеме свидетельствования на отмененном Страшном Суде, поговорив для этого с несколькими потрясающими людьми, которыми я восхищаюсь - почитайте при случае, текст важный, хоть и огромный, как Страшный Суд как таковой.

http://www.colta.ru/articles/literature/14718

"ни у кого нет права быть свидетелем. тот, кто дошел до конца, полноценным свидетелем быть не может. а тот, кто дошел до конца, уже ничего не скажет".
dusya

афазия временно побеждает апофению

Подумала, что если бы мне пришло в голову пойти к терапевту - такому, настоящему, с которым часами разговаривают на протяжении месяцев и лет - я бы вряд ли смогла выбрать окончательный, полностью удовлетворяющий меня в контексте такого вида коммуникации, достоверный нарратив для описания своей жизни. Вероятно, я бы адаптировала эту историю для каждого конкретного терапевта согласно его профилю - так же, как я сейчас в отчаянных своих поисках работы бесконечно составляю из достаточно причудливого и насыщенного набора моих интересов и квалификаций совершенно разные резюме, адаптируя каждое к каждой конкретной вакансии. При этом нигде никакой лжи, вот что важно. Когда я наконец-то определюсь, сбудется моя мечта (как когда-то метко заметила Вера, обнаружив, как я растворилась, будто облако, на ее глазах) - я исчезну.

Ну и говоря о временной победе афазии над апофенией - это моя персональная разновидность маниакально-депрессивного психоза (аа вместо мд, предположим): от невозможности речи как таковой к кромешному потоку возникновения некоей объективной мета-речи во всем вокруг, когда сама реальность превращается в идеально систематизированный язык, существующий во всей своей хрупкой прелести исключительно до тех пор, пока ему получается тебя описать - но это недолго, буквально два-три слова и снова тишина и онемение.