Category: лытдыбр

dusya

и у нас есть имена

Я уехала из резиденции ровно неделю назад, и за неделю только сейчас нашла впервые целый час времени, чтобы хоть как-то побыть собой отрефлексировать происходящее: меня с размаху погрузило в сплошной рабочий ад. Оказалось, что в любимых свечах Апокалипсиса образовалось новое руководство, которое иерархически зависло где-то между мной, отсутствующим до сих пор менеджером и французским начальством, и в отношении заменяющего меня Фурканчика у него случился импринтинг утенка (правда, вышло так, что с новым руководством мы в недалеком прошлом делали совместные ивенты и я с этой девочкой множество раз беседовала про копченый чай, потому что раньше она занималась копчеными чаями, такое -  мир и правда тесен и чудесен! - но в качестве нашего нового сэйлс-менеджера ее утенком стал Фурканчик, или просто, что более вероятно, он очень хочет им стать, кря-кря). Хожу всю неделю и бешусь - какая я была добрая и хорошая! в августе я целую неделю уговаривала французское руководство не побояться еще раз довериться Фурканчику и позволить ему заменить меня на месяц (они уже дважды его увольняли). И тут я возвращаюсь, в бутике срач, Фурканчик делает загадочное лицо и в ответ на любой вопрос о том, почему ничего не сделано, обиженно отвечает: "Я делал бюджеты!". Почему по стенам ходят тараканы? Таня, я делал бюджеты. Почему я не могу ничего найти, и тут 117 (серьезно) нераспакованных коробок! Таня, я делал бюджеты. Куда делись 150 капсул неспрессо, которые я купила перед отъездом? Таня, я был в стрессе и я делал бюджеты. Почему перед тем, как сделать самое простое действие, ты пишешь письмо новому сэйлс-менеджеру, хотя ты получил от меня инструктаж? Бюджеты?

- Тебя уволят, - мрачно сказал Фурканчик, притащившись в конце рабочего дня прямо в момент, когда я заканчивала заполнение каких-то финансовых таблиц. - Готовься. Ищи новую работу. Я как друг предупреждаю. Мне тебя так жаль. Тебя уволят. Они избавятся от тебя при первой же возможности. Вот увидишь. Ты будешь безработная и бездомная. Тебя выбросят, как собаку. Вышвырнут умирать в нищете. Твой контракт ничего не значит. Ты уже лучше прямо сейчас подыскивай себе работу. Я говорю это, потому что ты мне очень нравишься, и я тебе сочувствую. Тебя скоро уволят. Бедная ты бедная. Беда пришла.

- Отъебись, - сказала я. - Выключи паранойю. Я тебя наняла заменить меня. Зачем ты приходишь и говоришь, что меня уволят? Ты метишь на мое место? Это я и так знаю.

- Они от тебя избавятся, - с ледяными зелеными огоньками в глазах говорит Фурканчик. - Я просто тебя жалею. Я уже чувствую, что тебя выбросят. У меня нюх.

- Счастье, что у меня есть и другая жизнь, помимо этой, - вздыхаю я. - Давай ты уйдешь и дашь мне закончить мой рабочий день.

- Уволят тебя, вот посмотришь. Им наплевать на людей. Им плевать на всех. Ты для них ничего не значишь. Тебя уволят.

- Ну, почти три года не увольняли, - говорю я.

- Потому что тебя было некем заменить! - кричит он.

- ПАЛЕВО! - хохочу я. - А ТЕПЕРЬ ЕСТЬ! Все, слушай, давай иди домой, спасибо тебе, что заменил меня, дал месяц побыть писателем.

Во всяком случае, говорю я себе, я дописала роман.

Блять, этого не может быть, говорю я себе снова, неужели это правда.

В общем, я правда дописала большой текст, пусть он и ужасно сырой пока что - но законченный, тем не менее. Я потом отдельно про это попытаюсь как-то порефлексировать. Оказывается, чтобы написать большой текст, нужно совсем не то, что пишут во всяких руководствах о том, как пишутся большие тексты. Все не так, все не то.  В моем случае мне помогли совершенно простые вещи: сияющее знание о том, что какие-то прекрасные люди оплатили мне месяц в резиденции (ответственность перед ними), страх не договорить, а еще понимание того, что в большой текст просто невозможно втиснуться обратно, если выпадаешь из него. Целую неделю я просто перечитывала уже написанное в течение прошлого года, пытаясь как-то попасть обратно в текст. А когда попала - то поняла, что выпав из такой громадины, я больше никогда не проникну в нее снова, это просто невозможно. И я в каком-то кромешном делирии, в измененном состоянии сознания, из которого я практически не выходила, по 15-20 тысяч знаков в день, закончила все за 20 дней ровно.

1 октября я написала последнюю строчку, и у меня от компьютера отвалилась буква О.

0, подумала я, над0 же. В0т как 0н0, 0казывается, пр0исх0дит.

Я выпила стакан вина, прислушалась к себе - чувствую ли я, что закончила большую работу? Но нет, я ничего не чувствовала. Меня разве что немножко бесило, что мне еще пару месяцев как минимум придется редактировать написанное - огромный сырой распадающийся текст, где не совпадают даты, времена года, биографические факты и истории персонажей - все это нужно четко определить, упорядочить, сто раз проверить эти 40 авторских листов (господи, это что, правда?) на предмет соответствия самим себе, научным фактам (тут тоже момент беспокойный), внутренней логике текста, таймлайну текста и настоящему историческому таймлайну.

Последние два дня резиденции я ничего не делала - валялась на качелях, пила лимонад, играла в "Терапию" и "Крокодила" с новыми друзьями, придумывала ужасно смешные шутки (так странно, в резиденции я была прямо королева смешных шуток! никогда не подумала бы, что у меня получится быть смешной на иностранном языке!), уже привычно вытряхивала в стакан десятки мраморных вонючих клопов (они добрались до Нью-Джерси, между прочим - вчера читала в новостях, что уже прямо вот через реку Гудзон наблюдается невиданное нашествие вонючек, которых мы в последние дни уже с некоторой снисходительной ласковой заебанностью называли просто stinkie - какая-то аномалия на Восточном Побережье в этом году) и думала: что я чувствую? Я же всю жизнь хотела написать роман - и вот что? Что я чувствую? Но я просто чувствовала, что какое-то время побыла кем-то, кто написал роман, и это было какое-то высшее человеческое и нечеловеческое счастье.

Вернувшись в Нью-Йорк, я отработала день на галерах (в любимых свечах) и тут же укатила в компании еще троих бедных художников из Бушвика (вру, одна из нас закончила аспирантуру MIT по квантовой физике и бактериям, и если бы я была умнее и моложе, то это должна была быть моя судьба, моя! но нет, я бедный художник в матросочке скакал, увы) на свадьбу подруги Насти в Пенсильванию. Ночью накануне свадьбы мне приснилось, что меня приносят в жертву на каком-то торжественном мероприятии - перед жертвоприношением я со всеми прощаюсь, обнимаюсь и говорю всякие прощальные напутственные слова. Страх смерти это нормально, рассудила я, это точно как-то связано с написанием большого текста (оказалось, что страх смерти - самый мощный движок и мотивация; почему мне этого никто не сказал? чтобы дописать большой текст, достаточно просто начать - а потом вдруг осознать свою смертность). Теперь мне кажется, это был какой-то пророческий сон. Мы доехали на электричке до Трентона, самого криминального города в Джерси, и взяли Убер до Пенсильвании. Нам достался упоротый водитель - буквально. Он не мог говорить, что-то отстраненно мычал, смотрел в пустоту и не отвечал на вопросы. Думаю, это была синтетическая марихуана. За рулем. За рулем была синтетическая марихуана, огромный разваливающийся косяк. Когда косяк уже разогнался и куда-то мчал, не реагируя на наши тревожные повторяющиеся вопросы о том, куда мы едем (он, правда, один раз ответил, буквально сказав "куда доедем, туда и ехали"), бедный художник из Бушвика Полина сказала: ЧТО ПРОИСХОДИТ! РЕБЯТА, КУДА ОН НАС ВЕЗЕТ?

Я подняла голову и увидела, куда. Он вез нас на тот свет! Мы на большой скорости ехали по односторонней дороге против движения. Как я узнала, что против движения? А нам в лоб ехал огромный хромированный трак. Односторонняя дорога была рукавом съезда с хайвэя. Увидев тормозящий трак, я спокойно сказала: "О, мы едем по встречке", после чего задумалась, пока трак тормозил. Оказывается, в таких ситуациях жизнь и правда проносится перед глазами! В смысле, время замедлилось. Я долго и вдумчиво размышляла о том, кто погибнет сразу (непристегнутая девочка Таня из MIT и бедный художник из Бушвика и Пуэрто-Рико Хералдо, сидящий впереди), потом раздумывала, останемся ли мы с Полиной инвалидами или нас сокрушит сразу. Пришла к выводу, что есть шансы все-таки умереть быстро, успокоилась. Потом подумала про свой сон, вспомнила его в деталях. Потом подумала, что как хорошо, что я не только дописала роман, но уже и выслала его кое-кому на хранение, как чувствовала что-то. Еще подумала: только не у Шубиной! И не в Ад Маргинем! (и правильно подумала! небось, отредактировали бы!). Потом я словила себя на том, что не могу поверить в то, что это все. Как интересно, восхитилась я, даже в последнюю минуту жизни человек не верит в то, что это все, что все закончилось. И да, действительно перед этим думаешь: да ладно, неужели все. Да не может быть, блять. Что, вот прямо так? Да нет, пацаны, вы чо. Обычное дело, неверие в собственную смертность и одновременное принятие ее, пришла я к выводу. Ну, хорошо хоть, что не страшно. Даже пожалеть не о чем. К тому же, это так похоже на известную нам всем песню The Smiths. Take me oooout, toniiiight.

Трак успел затормозить. Мы выскочили из машины и оказались в гетто. Кругом были сожженные деревянные дома, кучи мусора и какие-то зомби. Через 10 минут нас, еще даже не сообразивших, что произошло, подобрала веселая 60-летняя шлюха из Пуэрто-Рико, немного выпившая и размалеванная, как персонаж раннего Альмодовара, но по крайней мере соображающая и говорящая.

- Парни, что вы делаете в нашем гетто? - с интересом спросила она, рассматривая нас. - Это самый опасный район во всем США. Тут знаете какая статистика убийств?

- Знаем, - участливо сказали мы. - Нас как раз только что чуть не убил водитель убера.

- Тут недавно водитель убера убил девушку, - сказала она. - Изнасиловал, а потом медленно зарезал. Давайте, залезайте. Довезу, куда вам надо. Откуда ты, красавчик? Из Пуэрто-Рико? НО ВЭЙ БЭЙБИ!!!

Дальше она перешла на испанский и уже не уходила с него. На английский она перешла только один раз.

- Вот вас двоих зовут Таня, - сказала она мне и другой Тане. - И я не могу понять. Девчонки. Какого хера. Вас. Зовут. Таня. ПОТОМУ ЧТО ТАНЯ - ЭТО НАШЕ ЛАТИНА-ИМЯ БЛЯТЬ!

- Татьяна, - вздохнула я. - Называйте меня с этой минуты Татьяна.

"и мы живые, и у нас есть имена"

теперь бы надо продолжить, но -

dusya

нас всех продолжает тошнить. удивление и оккультизм. синхрония кроликов.

Эпидемия продолжается, каждое утро проводим перекличку выживших.

- Я слышала, ночью кого-то рвало в нашем крыле... Неистово так рвало.

- Так. Мариам я видела, она ходит. Катрин не в нашем крыле, но она уже на ногах. Иди уже не рвет, кажется. Вчера за ужином она клялась, что ее не рвет. Джинджер уверяет, что она здоровая. Может, она уже заражена и лжет нам?

- Возможно, это я прочищала нос...

- Может быть, это рвало Дэниэла?

Поднимается черная поэтесса Ирин и говорит:
- Друзья, я хочу с вами попрощаться. Завтра я уезжаю домой.

- Почему у тебя такая короткая резиденция, всего пять дней? - спрашивает Дейрдре, которую уже не тошнит.
- Она длинная, но я блевала трое суток подряд и решила, что ну нахер, - отвечат Ирин. - Всем пока, вы очень прикольные.

Мы ходим по коридорам с баллонами, наполненными обеззараживающей пеной, и поливаем ими все, чего хотим коснуться, и чего уже коснулись.

- Кто спиздил обеззараживающие салфетки! - кричит кто-то в коридоре, перепрыгивая через черный хлеб и черный чай, который кто-то принес Катрин и поставил около ее двери, чтобы не заразиться.

- Уткозавр!

Ну конечно.

Я пока что держусь. Мы подозреваем, что жители Нью-Йорка (нас трое) уже давно подхватили заразу, просто лучше ей сопротивляемся - в конце концов, мы знакомы со всеми бактериями вселенной, поскольку катаемся в нью-йоркском метро.

За завтраком ведем беседы о современной культуре, и я продолжаю всех озадачивать перекрещивающимися контекстами.

Добавив меня в фейсбук, Гарлемский лгбт-художник из Гондураса Дэниел начинает восторженно пищать:
- Ву! Ву! Откуда ты знаешь Ву!
- Ву! Они преподавали у нас в Барде! У нас было несколько студийных визитов и мы практически друзья! Ву просто прекрасные!

- Мне до сих пор сложно называть Ву во множественном числе. - восторженно говорит Дэниел. - А ты сразу: хоп, они! Здорово. Я просто когда познакомился с Ву, он... точнее, она! - был в процессе перехода. Были. Ву переходили. Блин, я не могу. Они. Это так трудно.

- Ой, там все сложно. Мы в Барде тайком ходили за Ву, выслеживали, в какой туалет он пойдет, чтобы понять, откуда куда он переходит. Тогда у нас еще были гендерно бинарные туалеты в Барде, в первый год, и мы надеялись понять, какого Ву пола был при рождении.

- Слушай, я могу ошибаться, но там все очень сложно. Ву родился женщиной. А потом перешел в мужчину! Но потом встретил Бойчайлд и решил перейти из мужчины обратно в женщину. Поэтому Ву - они. Ведь он был женщиной, которая стала мужчиной, который теперь становится снова женщиной.

- Я, наверное, старая, - сурово говорит Дейрдре. - Но я не могу привыкнуть к этому всему. Когда я вижу "они", у меня в голове что-то ломается. Зачем ломать грамматику языка! Это чудовищно. Особенно для пожилых людей вроде меня. Я не могу запомнить имена и фамилии студентов, а также лица - это огромный стресс для меня как для профессора. Нет, я еще должна запоминать их МЕСТОИМЕНИЯ, чтобы их не травмировать! Я понимаю, что это новое поветрие в академии и что это важно - но мне с этим дико тяжело. А им пофиг! Они все сразу говорят: вот я мальчик, выгляжу как девочка, а местоимение я хочу, как у девочки. Но вот тут еще одна девочка, которая выглядит как девочка, но местоимение она хочет "он", потому что иначе она травмируется. Для меня это такой стресс, что я уже уволиться хочу.

- Но иногда "они" оправданы! - говорю я. - Вот, например, Дженезис Пи-Орридж. Когда он с женой, леди Джей, решил стать одним существом, они поменяли себе внешность и пол, и стали "они", и даже когда Джей умерла, Дженезис говорит от них двоих: мы видели, мы ходили, мы заболели лейкемией, мы умираем.

- Надо же, как королева. Мы покушали. - мрачно говорит Дейдре.

- Ты знаешь Дженезиса Пи-Орриджа! - восторженно кричит Дэниел. - Да что же это такое! Откуда ты его знаешь!

- Я двадцать лет в музыкальной журналистике! (вот и настал этот момент, хахаха). Но дело даже не в этом! Я поклонник его музыки чуть ли ни с детства.

- Но почему?

- Ну я в целом люблю это оккультное британское подполье. Пи-Орридж, Койл. Я даже пила водку в Москве с Питером Кристоферсоном, когда он был еще живой!

- С ума сойти! - радуется Дэниел. - Ты меня ужасно удивляешь. То есть, я НИКОГДА в жизни не подумал бы, что именно у тебя - именно такие знакомые и такие вкусы.

- Да, потому что я из России и у меня за пазухой медведь с балалайкой. Блин! Я была музыкальным журналистом! Это все норма! И я не из России!

- А почему ты перестала быть музыкальным журналистом?

Я задумываюсь.

- Меня достало, что какие-то неприятные мужики постоянно объясняли мне, как я должна писать, что я должна слушать, и как я должна на это реагировать. Почему-то у меня много лет была репутация "эта девочка, которая пишет про музыку". Даже когда мне было уже за тридцать и я писала книжки, я все равно была "а, эта девочка, которая пишет про музычку. про индастриельчик эзотеричненький пишет!". Я понимаю, что это не совсем про феминизм, это про другое. Хотя, может, и про феминизм.

- Да, творческим женщинам в постсоветских странах приходится не очень, - говорит Дейрдре. - Писательницам, режиссерам. Пишешь в стол. Снимаешь фильмы - тоже в стол. Я делала в 1993 году большое интервью с одной женщиной-режиссером, в Москве, мы говорили несколько часов. Знаете такую - Кира Муратова?

- О ГОСПОДИ, - кричу я. - ВЫ ЗНАЛИ КИРУ МУРАТОВУ?!

- Да, мы с ней виделись и делали огромное интервью. И пили водку в Москве! И я смотрела все ее фильмы!

- С ума сойти. Вы меня удивляете. Никогда в жизни не подумала бы, что вы знаете Киру Муратову!

- Мы все из Нью-Йорка, и мы все друг друга адово удивляем, - говорит Дэниел, - Поэтому нам надо организовать, когда вернемся, в Нью-Йорке творческий кружок выживших членов коммуны VCCA и регулярно встречаться для обсуждения оккультного индастриела и постсоветского кино!

Это правда, Дэниел, мы так и сделаем.

*
и вот еще напишу, чтобы не забыть. в сша у каждого штата есть свое название. джерси - садовый штат. нью-мексико - зачарованная земля (я не шучу). калифорния - золотой штат. джорджия - персиковый штат. не знаю, что там с вирджинией, но мне кажется, ее название - Штат Гигантских Странных Насекомых. потому что больше нигде я не видела такого множества гигантских странных насекомых. когда я ночью захожу в уборную нашего студийного комплекса и включаю свет, обычно я первым делом не выдерживаю и громким голосом ору:

- НАХУЯ ВАС ТАК МНОГО! КТО ВЫ ТАКИЕ? ПОЧЕМУ ВЫ ТАКИЕ СТРАШНЫЕ! А ДАВАЙТЕ ВЫ ВСЕ ОТСЮДА УЙДЕТЕ.

"саранча чешет коленом спину". никто никуда не уйдет, все они хотят быть с нами рядом. и гигантский палочник, и чудовищных габаритов саранча, и осы-строительницы, которые вылепили на стене флейту Пана, свирель смерти. и когда я по ночам возвращаюсь в комнату по гремучей гравийной дорожке, мои шаги тонут в раскатистом предсмертном стрекоте тысяч сверчков. сверчки везде. у нас даже в туалете в сливном бачке сидят два сверчка и переговариваются друг с другом: ты еще жив? ты еще не утонул? нет-нет. и я нет-нет. из приятного тут только бабочки - похожие на раскрытые книги с флюоресцентными форзацами.

*
И вот еще про чудо синхронии кроликов - тоже чтобы не забыть. Ночью я иду из комнаты в студию - это 10-минутная прогулка по сельской дорожке через парк, лесок и поле. Около поворота вижу алую табличку "Fellows Residence". Под ней сидит кролик с круглым лунным глазом. Я беру фотоаппарат - кролик не убегает. Я делаю фото. Думаю: какое редкое сочетание всего, кролик и табличка, как красиво, надо запостить в инстаграм, такой уникальный кадр же, не каждый раз кролик аккурат под табличкой сядет и даст себя сфотографировать! Размещаю кролика в инстаграм, иду в студию. Около студии, на краю поля, стоит алая табличка "Fellows Residence". Под ней сидит кролик с круглым лунным глазом. Я беру фотоаппарат - кролик не убегает. Я делаю фото. И думаю: сука, это же глитч в матрице. Может быть, не надо мне так наглядно это показывать?

Я размещаю второго кролика в Инстаграм, но уже не в качестве уникального сочетания разнородных объектов в определенный момент времени, а в качестве опровержения тезиса о том, что уникальные сочетания возможны и значимы. Жизнь приблизительно так и устроена - пока ты пытаешься запечатлеть что-то, что выглядит как чудо и нечто невозможное, после запечатлевания чуда ты вдруг сталкиваешься с его точнейшей копией, дубликатом, репликой. Которая делает чудо неважным, выводя на передний план совершенно иного уровня важность. Ну, или тот текст, который я сейчас пишу, говорит со мной кроликами, потому что ничем иным до меня уже не достучаться. 
dusya

этого всего нет

После того, как я вернулась, все смешалось в беспамятную кровавую кашу - кажется, все-таки естественное состояние человека это в каком-то смысле темный лес, звери как метафизический алфавит и прозрачная избушка на змеиных ножках, повисающая в морозном радужном воздухе, как сброшенный костюм. А все остальное - не совсем естественное, или не человека.

Когда я уезжала, Блейк (это дедушка, который уже 30 лет приносит всем корзинки с ланчем, еще он подвозит людей на автостанцию, если нужно) заехал за мной ровно тогда, когда я сыпала на камни около домика соль из забытой солонки. В смысле, я забыла ее вернуть в столовую, поэтому решила предательски опустошить ее в камни. Соляные камни не удивили Блейка. Я объяснила ему, что это для моего дикобраза - он любит соль, как и все остальные дикобразы. Выслушав историю моих встреч с дикобразом, Блейк сказал: "Так, мы сейчас заедем ко мне домой, и я захвачу книжку про звериные тотемные легенды и значения приходящих животных у американских нативных племен, там была глава про дикобраза, но я не помню содержания, мы успеем, я просто потом буду ехать на станцию очень быстро". Мы заехали к Блейку - боже, я увидела его дом, поняла я, мне же все обзавидуются! (это оказался самый старый дом в Питерборо, что не удивительно; именно Блейк раз в месяц проводит в Колонии экскурсию под названием "Макдоуэлл Мистический и Метафизический", он вообще великий мистик) - он притащил толстую книжку, где фигурировали все звери Америки и было написано, что значит, если какой-то зверь к тебе регулярно приходит.

- Прочитай все про дикобраза, - сказал он. - Потому что тут мало к кому приходил дикобраз. Это точно твой дикобраз.
- Дикобраз - это очаровательный зверь, которого почти всегда неправильно понимают, - прочитала я. - Да, черт подери. Это про меня!
- Вот, - сказал Блейк. - Я знал. Читай дальше.
- Дикобраз имеет благодушную натуру и, судя по всему, искренне и от души получает удовольствие от всего, с чем сталкивается в жизни, благодаря врожденному мощнейшему чувству любопытства и тихого удивления миром. Именно это - любопытство и способность удивляться и восторгаться, как чудом, практически всем, с чем он имеет дело - делает дикобраза тотемным животным для всех, кто также склонен к подобным вещам. Он плоховато видит, довольно неуклюж и медлителен, но ничего не боится и все его приводит в восторг. Его иглы наполнены воздухом, что делает дикобраза плавучим и обозначает его движимость и текучесть в области эмоциональных сфер, символизируемых воздухом и водой. Дикобраз ужасно ранимый, поэтому у него иголки. Да, конечно. Ха-ха, точно. Да, Блейк, это мое животное, беру, забираю все.
- Я же говорил, - сказал Блейк. - Я тут 30 лет живу, дикобраз только к тебе ходил. От остальных уходил только.
- Если к вам пришел дикобраз, посмотрите на свою жизнь, - прочитала я. - Господи, ну и книга, они так прямо и пишут. Я тут целый месяц смотрела на свою жизнь, потому что ко мне пришел дикобраз.

Всю дорогу я читала про дикобраза, над озером висел дым, перед нами ехал жестяной блестящий фургон с водой, и Блейк стал рассказывать мне о том, как в Америке перевозят воду с места на место и зачем. Мы приехали ровно-ровно к автобусу - минута в минуту, я вскочила в него, помахала рукой, и поняла удивительное и странное: всю дорогу я не тревожилась вообще. Моя тревожность ушла. Обычно в таких ситуациях я вся трясусь, вою и смотрю на часы.

А тут я знала, что я не опоздаю на автобус и что он без меня не уедет.

Наверное, я бы хотела как-то сохранить это знание и все время держать его при себе наготове, как заряженный пистолет в кармане, но у меня пока нет соответствующих техник. Но пистолет уже есть, скажем так. Просто нужно научиться держать.

Тем же вечером, уже дома в Бруклине, я вдруг поняла, что у меня фантомные боли, но это не отсутствующее пространство как продолжение меня, а, скорей, я сама болю у пространства, которое я покинула. То есть я и была отсутствующей рукой или ногой - тем, чего нет. Все остальное было, а меня не было. Ничего подобного у меня не случалось ни с одним местом, ни с одним городом. Это не было похоже на ностальгию или желание вернуться, это не была печаль по отсутствию чего-то рядом - скорей, печаль по отсутствию себя - я сухожилия отрезанной руки, я слезы отвалившихся ног, я зрение выпавших глаз, такое.

Еще было такое, скажем: я делаю импульсивное движение, чтобы куда-то пойти - а идти некуда, этого нет. Но это все про движения, что ли - попытки совершить движения, ведущие в то, где меня нет. Движения отсутствующей руки. Судороги не отрубленного хвоста, но места, из которого он рос, если он вообще рос. После того, как я вернулась из Барда, ничего такого не было - там я просто покинула одно место и вернулась в другое, и грустила по оставленному месту, потому что оно было в некотором смысле дом. А тут - другое, неясное. Что-то похожее на подводное плавание там, где нет воды, но при этом ощущаешь себя не растерянным пловцом, а самим этим неуместным процессом. Что-то или кто-то совершает те же движения, как обычно, но ничего не происходит, потому что фантомные пальцы царапают пустоту, забирают гравий, роют землю. Но это не пустота - просто они почему-то не могут дотянуться туда, где это действие имеет смысл или просто является действием. Я забытый процесс плавания, я неточность шага, и я не тот, кто споткнулся, а момент, когда все пошло не так.

Все это очень отчетливое, и поэтому невыговариваемое и, наверное, легко забываемое. Как будто бы я действительно впервые приехала в Нью-Йорк немного другим человеком.

Потом началось обычное: ужасные головные боли несколько дней, работа, потерянная карточка метро (чертовы сто двадцать долларов, ужасно обидно), провалы в памяти ("Кто-то, как и ты, прилетел из Сан-Франциско, и я с ним разговаривала вчера про Сан-Франциско, но не помню, с кем и где"), немеющие кончики пальцев и осознание того, что мои страхи о том, что я ничего там не сделала, ничего не написала, распорядилась временем как-то не так, были полностью неверными - я очень даже всем распорядилась. Оказалось, что я отредактировала 600 тысяч знаков текста и написала около 300 - это большой кусок англоязычного большого текста, еще больший кусок русскоязычного большого текста, несколько текстов в ЖЖ (да, они считаются, я решила считать вообще все), которые наверняка потом меня от чего-то спасут, как отложенная таблетка или принесенный самой себе в неслучившуюся старость стакан воды, и редактура сборника рассказов. Еще у меня целый блокнот исписан всевозможными идеями - тогда они все казались такими правильными и естественными, и я очень надеюсь, что я про них не забуду - но я забуду, конечно же. Но когда я к ним вернусь, я все вспомню.

Иногда мне вообще кажется, что все, что я делаю, я делаю для себя же на случай, если я сюда еще вернусь.

(Что не дает мне права считать, что все, что меня здесь восхищает (как дикобраза!) является чем-то из этой же области. Нет, это из другой области; в прошлом нас нет, мы есть только в будущем)
dusya

фиолетовые эклеры лета

Уже несколько дней ничего не записываю - ощущение ОЧЕНЬ странное, вероятно, именно так себя ощущает человек, пробежавший марафон и вдруг больше не бегущий марафон, и у него ноги же вот, куда, что. Странная инерция - вплоть до фантомной боли (гуляя по Центральному Парку сегодня вечером, отмечаю для себя штуки, которые нужно обязательно записать, а потом понимаю - можно записывать, но можно и не записывать теперь - и это пугает и обезоруживает).

Еще одновременно с этими летними записями закончилась моя фулл-тайм работа 6 дней в неделю с одним выходным, которая длилась недель пять (и параллельно у меня была вторая работа со сценариями) - я так привыкла выматываться, как лошадь, что три дня повалявшись в царственном безделье (поехала на пляж! написала колонку! почти доснимала интервью!) словила бессонницу - к усталости и работе на износ человек удивительно быстро привыкает.

Интересно, что это лето как-то настроило меня на совсем иной ритм - пока он не выветрился, я попробую написать Что-То Еще.

И еще в этом благостном расслаблении марафонца, который валяется близ беговой дорожки и офигев смотрит на звезды, ощущая ритмичную судорогу в икрах, я так и не поблагодарила всех, кто вместе со мной бежал, мчал, держался, фиксировал лето и в каком-то смысле сбывал его, осуществлял - кто-то не добежал, кто-то добежал, вообще не важно, кстати. Я одинаково благодарна всем - и тем, кто бойко начал вместе со мной, но где-то на полпути сошел с дистанции (кстати, странно, что с дистанции часто сходили именно там, где начиналась та же фигня, что и у меня - невыносимое количество изматывающей и довольно однообразной работы; думаю, я бы тоже сошла, если бы не пообещала записывать каждый день; теперь у меня есть опыт преодоления невозможного и невыносимого, а также превращения его в игру, кино, мультсериал и деятельное духовное стояние!), и тем, кто добрался до осени - я не буду всех перечислять, но вы точно все знаете, что я вас читала и вы меня ужасно поддерживали! (а также чингизидовы прекрасные понедельники, которых под конец лета стала целая гора, яблочная наливная корзина, метеоритный белый дождь хрустящих понедельников! учитывая, что мой август тоже состоял из как минимум тридцати понедельников несколько иного свойства, я могу тут разве что излучать любовь и благость). Также меня поддерживали и продолжают поддерживать практически ежедневные котики от того же chingizid. Я думаю, что лучшая духовная практика - это ежедневный котик (не иронизирую).

В результате, вот что я выяснила:

- В ситуации запредельного физического и эмоционального истощения первой отключается рефлексия.
- Но текст не отключается никогда. Просто получается текст без рефлексии, но пустой и объемный - своего рода форма, в которую, я знаю, при желании я всегда смогу уложить необходимую мне рефлексию уже в режиме вспоминания. Это неплохой метод записывать реальность на носитель, отличающийся от обычной памяти - постараюсь запомнить технику. Новая какая-то нейронная связь, что ли.
- Да, если я пообещала что-то делать регулярно и постоянно, я это сделаю в любом случае, что бы ни случилось. Публичное обещание как катализатор воли - прекрасная методика, всем советую.
- Текст, существующий за пределами привычных социальных сетей более соревновательного, рейтингового толка (и таким образом лишенный дофаминовых довесочков вроде лайков) доставляет в разы больше удовольствия просто будучи написанным. Это как "посмотри, как прекрасен мир без наркотиков", что ли :) При этом от каждого разговора в комментариях вся эта нейролаборатория буквально искрила, я серьезно - видимо, такое же ощущение испытывает человек, слезший с антидепрессантов и вдруг начавший видеть мир и говорить с ним - окситоцинчик! серотонинчик! штырит-то как!
- Мне кажется, что если бы не это лето, я не познакомилась бы с довольно внушительным количеством офигенного народу - ну, не лично (хотя с некоторыми и лично!), но все равно - к тому же, с теми, с кем мы и так были френды, я прямо наконец-то Нормально Поболтала чуть ли ни впервые в жизни! (огромное спасибо за наш протяженный диалог test_na_trzvst, которая комментировала Каждый Пост, чем наверняка выиграла свечку "Кармелитка" - как только у меня появится такая, я тут же вышлю ее в Португалию!)
- В течение лета у меня случился один небольшой нервный срыв, усугубленный переутомлением и смертью Саши Куллинковича, но я его как-то пережила, выговорив в том числе как текст (и спасибо всем, кто писал и комментировал, опять же).
- Вообще, все это отлично работало как терапия. Мне кажется, я скоро смогу это преподавать (я бы хотела что-нибудь преподавать!) Хотя, по-моему, это все и так отлично умеют - судя по тому, что я читала.
- Меня всерьез потрясло, какие же мы все одинаковые, разные и прекрасные на самом деле - меня больше всего цепляли посты, где все писали о своих рутинах, работе, усталости, всей этой обычной житейской заебанности; и даже из этой ткани усталости вдруг получался живой, дышащий узор: описывая невыносимую или сложную ситуацию, ты по сути уже не в ней. Я же помню про Йонаса Мекаса и невкусные макароны в концлагере.
- Да, некоторые мои друзья, погрязнув в трудах, приостановили свое лето (не будем указывать пальцами). Но! Тем не менее! Та же Вера kemlivaja успела написать кучу офигенных постов, хотя до этого не вела ЖЖ уже лет десять, что ли - с тех самых пор, как он выполнил, казалось бы, свое прямое предназначение. Почему-то над каждым постом Веры мне буквально хотелось плакать - как будто, позволив себе быть человеком, который пишет эти тексты, Вера делает что-то вроде подкопа в 2007, когда ЖЖ был силища.
- Думаю, мы все вместе сделали такой подкоп - и не то чтобы именно в 2007 или когда там ЖЖ был силища. Но это точно подкоп, и точно про силищу.
- Я до сих пор уверена, что я Починила ЖЖ! (не спрашивайте, почему! и даже если это и неправда, пожалуйста, не разубеждайте меня, мне очень нужна какая-то уверенность в том, что я починила что-то важное и красивое!)
- Этим летом случилось несколько совершенно необъяснимых, прекрасных и странных, завязанных на случайности и синхронистичности вещей (все их я описала), которых наверняка не случилось бы, если бы я изначально не изготовилась выдавать некий связный магический нарратив. То есть, если ты пишешь неизвестность как нарративную историю, по мере превращения в известное она всегда будет складываться именно в нарративную историю. Тут у меня пока не хватает языковых средств (квантовый палимпсест!), но лучше сказать криво, чем не сказать - документация (а также намерение документации) определенно воздействует на неслучившееся еще событие - то, как оно случается впоследствии, напрямую связано с документацией (и иногда ее способами). Сейчас, например, мне кажется, что я просто пытаюсь выключить прожектор.
- Я не знаю, читали ли мои минские друзья все эти тексты. Их точно и наверняка читал Антон (спасибо, милый Антон!), их читала, кажется, Вера. Не уверена про остальных! Иногда, когда минские друзья спрашивали, как у меня дела, я могла чуть-чуть обидеться и спросить, мол, а для кого я это все пишу.
- Кажется, мама меня тоже читала, но почти не афишировала.
- Мне кажется, что я немного злоупотребляла коммуникацией с нью-йоркскими своими друзьями в смысле вдохновения - описывала диалоги с ними, рассказывала про наши встречи, но очень надеюсь, что никто не обиделся. Мне кажется, что только Нина один раз слегка расстроилась, когда я неточно уловила ее мотивацию - но я объяснила ей, что, описывая друзей, часто намеренно искажаю и оперсонажливаю их, что ли - потому что даже претензия на точность здесь может быть оскорбительна (я не могу описать другого человека, другой человек всегда сложнее и прекраснее всего, что я могу!), поэтому мне ближе намеренное искажение, даже грубоватое - я нахожу в этом жесте некоторую уважительность к непостижимости друга. Тут тоже есть о чем подумать, и я еще буду об этом думать.
- Критики тоже хватало (причем от довольно близких людей), и именно в этом случае она была довольно болезненная. Видимо, дело в том, что такие непубличные штуки делаются очень искренне - поэтому все удары били точно в цель, о да! Но ничего. Оно больно, но не так уж и больно, если честно.
- Этим летом я пережила Ремонт, Переезд, а также начала писать Роман!
- Ну и - между прочим - это было Мое Первое Лето, Проведенное В Нью-Йорке. И я его записала!

Ну и еще - исключительно по тому, как Лимонов описывал свои прогулки по Аппер Ист в книге "История его слуги" я сегодня без труда нашла миллионерский домик, когда гуляла сегодня в тех краях - это Саттон Плейс, 6. Нагуглив не без помощи Антона миллионера (Антон, возмущенно писала я, пока Антон возлежал на песках Лидо венецианского фестиваля, только не говори мне, что это был Онассис!) и почитав про него, я с удивлением отметила, что он-то был, оказывается, вовсе не какой-то там усталый туповатый хозяин жизни, а почти Лимонов, только в разы круче - во всех смыслах (и в биографическом, и в историческом, и в творческом даже - он немало написал, а сейчас занимается айтишным предпринимательством, несмотря на возраст). Выходит, дело и правда в ракурсе.

Как ни странно, это меня успокоило. Миллионерский домик был красив, увит плющом, вообще этот крохотный кусочек Манхэттэна с садами над Ист-Ривер был нежданным, загородным, неместным. Я вышла к реке и вынула из сумки божественной красоты магентово-фиалковый смородиновый эклер с маскарпоне, усыпанный какой-то позолотой (нормальных пирожных в том районе не продавалось, а мне, как назло, захотелось пирожное - впрочем, райские эклеры с позолотой стоили всего-то 4.50, у нас в Бушвике и то дороже в два раза!) - сидя там же, где, судя по всему, сиживал Лимонов и его миллионер (скамеечка около дома с видом на реку), я жевала эклер, смотрела на проплывающие мимо баржи и думала: кто из них двоих был настоящий автор - тот, кто описал другого, или тот, кто описал всю свою жизнь, но сделал вид, что другого в ней не было вовсе? Какая фигура речи восстанавливает изначальное, пра-авторство - умолчание (тишина, пауза, пробел, пустота) или подробнейшее, но изобилующее фантазийными элементами, описание? Но мысль закончилась так же быстро, как и эклер, и я ушла по 58-й в Центральный парк смотреть закат и кормить комара фиалковой кровью.
dusya

Лето 80

Во вторник утром я записываю воскресенье, но так уж складывается жизнь. Вообще с нынешним летом страшно опаздывать, потому что уже было такое пару раз, когда я не записала, например, воскресенье и понедельник, а во вторник кто-то хороший умер и уже не было эмоциональных сил писать воскресенье и понедельник. Еще почти десять дней впереди, куча народу может помереть! Надо как-то находить силы все по-быстрому фиксировать (впрочем, мне иногда кажется, что необходимость фиксации всего как будто бы немного раздвигает границы времени - все-таки больше успеваешь).

Воскресенье, как назло, прошло под знаком торговли. Началось оно, правда, почти мило - я должна была заехать к Асе, автору передачи, для которой я пишу сценарии (это чтобы было понятнее! а так-то мы просто дружим!), чтобы покормить рыбку ребенка Д. и полить жасмин асиного бойфренда И. - вся семья уехала на семейный реюнион на дикий Запад (я смутно помню подробности, но, кажется, там должен был присутствовать Асин отец восьмидесяти лет с двадцатилетней молодой герлфренд). На Диком Западе, конечно, красота - весь инстаграм Аси в горах и радугах, поэтому на вопрос о том, как найти в квартире интернет и вайфай-пароль, она сдержанно ответила: "Пароль написан на роутере", как будто и правда как-то может быть иначе. Окей, пароль написан на роутере, роутер в утке, утка в яйце. Смотрители дома довольно нехотя впустили меня в квартиру (это новый роскошный небоскреб в даунтауне Бруклина, с несколькими швейцарами и квартиркой какого-то легендарного рок-музыканта на инвалидной коляске на втором этаже - вечно вижу, как он ковыряется в своей коллекции гибсонов!), я насыпала рыбке какой-то рыбной шелупони (рыбы, оказывается, едят что-то пахнущее рыбной консервой - справедливо ли это), полила жасмин, который сбросил за пару дней все свои цветы - причем, кажется, он буквально стрелял отсохшими цветами, они были разбросаны по всему дому. Я ходила по комнате и собирала отсохшие цветы на бумажную тарелку с голубой каемочкой. Не знаю, зачем. Может быть, хотела сделать чай.

Я хотела написать Асе и сказать, что все хорошо и рыба все еще жива, но мне как назло отключили телефон за неуплату и у меня не было интернета. Я поискала роутер, но его нигде не было. Я поискала его тщательнее - роутера не было вообще нигде. Я тогда решила, что роутер у творческих людей обязан выглядеть необычно и обыскала все предметы в огромной трехкомнатной квартире - любой из них мог оказаться роутером, даже куклин дом и огромный параболический светильник из плексигаза и хрусталя! Всякая вещь, которую я инспектировала, оказывалась не роутером. Тогда я начала инспектировать стены на предмет дыр - ведь роутер как бы произрастает шнуром из дыры в стене! Я изучила каждую стену в каждой из трех комнат, включая коридор и ванную - из стен торчало много полезных штук, но ничто не было роутером. Также я изучила все поверхности и все углы, а также заглянула под все диваны и кровати. Так прошло где-то два часа, мне уже надо было идти на работу, но тут включился уже такой особенный задор, адреналиновое чувство вызова. Не исключено, что я теперь разбираюсь в том, как расположены все предметы в Асиной квартире, лучше всех ее жильцов. Когда я почти выдохлась, я поняла, что не искала роутер внутри стен за дверями стенных шкафов (это важное замечание - во всех прочих точках я искала роутер) - я полезла внутрь шкафа, и действительно: роутер был внутри одной из стен! Я хаотично списала пароль, он состоял из простых слов "букашка 44, человек 96, загадка 803". Все заработало. Правда, мне уже было пора выходить, а ведь я так мечтала посидеть на модном балконе небоскреба даунтауна Бруклина с роскошным видом на индустриальных чугунных жирафиков Байоннского порта и статую свободы! Я выбежала с компьютером на балкон, разложила там складной стул, села красиво. Меня окатило ледяным влажным ветром - закончился сезон жары. Небо было свинцовое, хмурое, ветер гнал холодные жестяные тучи в сторону Франции - туда, куда немигающим взором смотрит Свобода. Уходя, я вступила ногой в лужу - это жасмин отторг часть воды, которой я его полила. Странно еще, что рыбка не плюнула мне в лицо на прощание.

На работе же, повторюсь, случилась торговля. Вначале я случайно выставила наружу свечу "Кармелитка". Это проклятая свеча, Селин специально спрятала ее в дощатый ящик и не показывает покупателям - свеча привлекает бездну ненужного, пустого, ложного внимания, которое никогда не ведет к покупке этой свечи. Чисто энергетически это страшно изматывает как свечу, так и ее смотрителя - как правило, всякий человек, заходящий в магазин, видит этикетку свечи "Кармелитка," лицо его становится заговорщицким и хитрым-хитрым, словно он сейчас выбросит из рукава, как пулеметную ленту, чугунную гирлянду из мотыльков, легкого бумажного голубя, переливчатую перламутровую требуху - вот он крадется к свечке с взглядом "а что это тут у нас", приподнимает стеклянный колпачок и триумфально читает этикетку восходящей интонацией:
- Old mossy waaaalls?

Нет, это трудно передать. Потому что все люди произносят Old Mossy Walls с одной и той же интонацией, и она невыносимая. Это интонация "Я заметил что-то такое, чего ни один человек не замечал, но я-то особенный, я не такой, как все, поэтому я озвучу обнаруженное мною Особенным Голосом, который ненавязчиво подчеркивает избыточную значимость моей находки и моей персоны, а еще я хочу, чтобы мы с вами были как будто Заодно, ведь я заметил Странненькое и Необычное, да-да, уверен, никто этого даже в упор не видит!"

Повторим эту интонацию. На русском оно интонационно близко к выражению: "Дом грязных шлюх" - вот представьте, что человек видит свечку с таким названием и заговорщицки читает этикетку на весь магазин: дооом гряяяяязных шлююх!? оулд масси уоооолз!?
После этого посетитель смотрит на меня с триумфом, чтобы я его похвалила. Хороший мальчик.
Если он не один, он говорит:
- Посмотри, Бетти, тут есть свечка оулд масси уоооолз, ты можешь себе такое представить?
- Old mossy walls? - говорит Бетти, приподнимая очки и ставя свой стаканчик с ледяным кофе прямо на нашу хрустальную полку для духов, на которую он тут же протекает ледяными подслащенными коричневыми струями. - Невероятно!
- Yes, can you imagine? - отвечает ей посетитель, - They just named a candle like this, old mossy walls! This is soooo gooooood!
Я в такие моменты хочу лечь и умереть. Минус в моей работе только один - если в магазин заходит 6 человек в день (бывает и так), я слышу оулд масси уоллз 6-8 раз в день. Если заходит десяток - слышу раз пятнадцать. Это изматывает, как если бы я таскала бревна. Полагаю, Селин это изматывает еще сильнее, поэтому она спрятала древние мшистые стены в красный стенной шкаф (красный стенной шкаааааф!).

И вот как назло пришел покупатель, который изучил все свечки и загрустил:
- У вас же были еще старые мшистые стены? Куда они пропали?
Я мрачно достала стены из шкафа.
- Вот они. Мы их убрали, потому что всякий раз, когда кто-то видит эту свечку, он...
- Old mossy waaaaalllz! - триумфально закричал покупатель. - (я продолжила фразу: "он делает именно это") Вот она! Как же круто, что она до сих пор тут есть! Эстер! Эстер! - закричал он, выбежав на улицу. - Иди сюда! Тут то самое место, про которое я тебе рассказывал, где есть Та Свечка!
- Old mossy waaaaals?! - с порога закричала Эстер, заглянув в магазин.
- Вы ее будете покупать? - спросила я с робкой надеждой.
- Нет, я просто вспомнил, что у вас есть свечка old mossy waaaaaalz и я захотел показать ее подруге, какое покупать, вы что.
- Я как в кунсткамере работаю, - пожаловалась я. - Помните был такой музей в Гованусе, Morbid Anatomy Museum? Я искала там работу, но он закрылся из-за плохого финансирования, а потом я пришла сюда. Но по сути я как будто бы все равно там. Я работаю в кунсткамере.
Посетители не знали такого музея. Еще немножко раз на разный лад просклоняв мшистые стены, они ушли. Я подошла к свечке, схватила ее и медленно пошла к шкафу, чтобы запереть ее там раз и навсегда. Но в магазин тут же забежали какие-то азиаты.
- А что это вы несете? - спросили они. - Ой, старые мшистые стены? Эй, ребята! Идите сюда! Тут свечка называется - старые мшистые стены!

Прибежала огромная толпа и начала мацать стены и фотографировать этикетку. Потом я снова попыталась спрятать свечку в шкаф, но, как назло, прибегали все новые и новые люди и устраивали фрик-шоу. Я не знаю, чем виновата свеча "Кармелитка" и что у нее с кармой. Возможно, в прошлой жизни она была диктатором. Может быть даже Сталином или Гитлером. Теперь в наказание за уничтожение целых народов и социальных групп она вызывает ненормальную аттракцию всякого, кто оказывается рядом с ней, и ни единый человек не захотел бы забрать ее к себе домой (у меня дома, кстати, есть "Кармелитка", она и правда приятно пахнет мхом, сырой землей, мокрыми камнями и упавшим с полки керамическим горшком герани - мое любимое сочетание запахов). Ближе к концу дня я кое-как упаковала Кармелитку, отбиваясь от налипших на нее, будто мухи, людей с улицы - они реально шли поклоняться ей, будто это не свечка, а похороны Сталина (все-таки диктатор). Вот она, торговля, пришла за мной!

Под самый конец дня в магазин забежал очень агрессивный араб, который потребовал прямо сейчас продать ему три огромные свечи за 500 со скидкой в 20 процентов и дать ему еще две свечки бесплатно, потому что он договорился с Селин неделю назад. Я вежливо ответила, что неделю назад Селин была во Франции. Араб начал сердиться, ну, две недели назад, значит, сказал он, давай быстрей, я спешу, шевелись (возможно, он был на кокаине). Две недели назад я тоже была здесь, а Селин была во Франции, вы корпоративный клиент, спросила я. Да, скорей давай, тебе говорят, настаивал араб. Я сказала, что мне нужно проверить его имя в списке корпоративных клиентов, потому что вообще-то я не занимаюсь корпоративными продажами, это работа Селин. Араб вспылил: ты думаешь, я вру, да? ты думаешь, я обманываю, что проверять надо? Быстрее давай, я спешу, чо ты там в компьютере смотришь, ты чо, не веришь?
- Так, я ничего вам не продам, раз вы меня так торопите. - сказала я. - Я не уполномочена делать скидки. Это делает только Селин, а она во Франции.
- Эта ваша Селин не умеет работать! Я как-то пришел к открытию магазина, а она опоздала на 15 минут и я в наказание ничего не купил! Быстро считайте мне три свечи, и две в подарок. Нет, три. Скидку можно 25 процентов?
- Я ничего вам не продам, Селин во Франции.
- Тебя уволят, слышишь? Ты знаешь, кто я? Как вы вообще общаетесь с клиентами? Вы, французы, какая-то грязная нация, я всегда так думал и сейчас думаю. То, как вы ведете бизнес, это трындец.
- Селин во Франции, я ей это передам.
(я превратилась в робота)
- Вы теряете клиента!
- Селин во Франции, - угрюмо сказала я. Это уже совсем звучало как "идите нахуй". Араб выругался и ушел. Я вспомнила, что у нас уже был похожий араб среди корпоративных клиентов, нагловатый и грубый Эли Халили, ювелирный магнат и владелец верблюжьей фермы - его студия, вся увешанная душными пыльными марокканскими коврами, находится на соседней улице. По причинам, которые мне не хотелось бы озвучивать, Эли Халили больше не наш корпоративный клиент, а его имя вытерто со всех наших файлов, и его верблюды, заслышав упоминание нашего бренда, зажмуриваются и плюют ровно в сторону Востока - на сорок пять градусов от взгляда созерцающей Францию статуи Свободы. Нет, как хорошо, что я научилась спокойно говорить нет чудовищно злым на меня людям, которые от меня чего-то хотят. Нет. Нет. Ха-ха, классно. Н-е-т!

У меня был ужас какой беззаботный вид, наверное, потому что араб уходил навсегда, это было сразу заметно - за ним расстилалась пустыня. Думаю, во всем этом есть какой-то расистский момент странной ненависти арабов к французам - мне было легко и хорошо, потому что я как будто принимала на себя все колониальные грехи Франции, являясь француженкой всего на 4 процента.

Много ходила сквозь дом, замечательное, богоугодное занятие.
dusya

Лето 73, 74, 75, 76

Я вынырнула из чада переутомления и еле успеваю сообразить, что происходит: август пылает! лето заканчивается! дни моментально стали короче в два раза! цикада заводит свою бензопилу буквально в семь вечера, и деревья сами послушно падают к ее пружинистым лезвиям! овечки гудзонских долин так и не доехали до церкви святого Патрика, которая гремит в свой закатный районный колокол ровно в 7.38! планирую продолжить календарное лето куском сентября, потому что в Нью-Йорке это по-прежнему лето! итак, краткий конспект, потому что обещание превыше переутомления, конечно же.

Лето 73
Воскресенье, 12 августа


Оказалось, что говорливый молдаванин - это еще один сумасшедший с района: видела его всего облитого яркой леденцовой кровью, идущего по Елизаветинской улице и выкрикивающего проклятия в адрес невидимого собеседника. Естественно, все из своих шоурумов и лавочек повысыпали наружу, стоят, обсуждают, полиция опять же всех утешает, собаки испуганно пьют липкую тягучую воду из пластмассовых черных ведерок. Выясняется, что говорливый молдаванин регулярно устраивает такое - странно, но я и мой свечный храм, кажется - единственное место, где он внятно коммуницировал. Теперь понятно, почему он сказал, что никто еще не был с ним так добр.

Я тут же вспомнила, что еще одна наша районная безумица, итальянская старуха, которая регулярно вызывает скорую, пожарников, газовиков и полицию, потому что ей что-то чудится, периодически заходила ко мне и вполне нормально беседовала о жизни - пару раз, впрочем, сбиваясь на тему слежки соседей за ней (также она мимоходом упомянула, что мексиканцы из кафе Хабана держат в подвале нелегальный бордель для развозчиков ледяных глыб и авокадо, но тут уже она может быть права, это ведь Нью-Йорк). Видимо, что-то такое со мной или свечным храмом, что в моем присутствии местные сумасшедшие ведут себя как абсолютно нормальные люди.

Рассказала это Риел, которая навестила меня в свечном храме.
- Конечно, Таня! - закричала она. - Это самое странное место в мире! Оно нарушает все нормы! Я никогда в жизни не видела ничего подобного! Конечно же, оно такое СТРАННОЕ, что СТРАННЫЕ люди будут под воздействием его искажающих лучей нормализовываться, ничего даже удивительного в этом нет! Черт, только ты могла найти такую СТРАННУЮ работу в таком диком месте! Я даже завидовать тебе боюсь!

Я тут же пошла ва-банк и сказала, что мне нужна замена на октябрь, пока я буду в резиденции писать целых два романа (потому что могу!). Риел задумалась. Похоже, назревала мысль переехать в Нью-Йорк.

Мы пошли вначале в мексиканский бар (не тот, который держит подземный бордель, другой), потом - в кафе Anyway, где мой давний знакомый Саша Др. практиковал тувинское горловое пение. Зарядил дождь, я приказала Риел пойти и заказать коктейль с названием Мадам Падам у барменши по имени Йоланта Ломбарда, она была в восторге и все спрашивала меня: в Нью-Йорке все связано с выживанием, будет ли у нее время на творчество, если она переедет.

- Риел, - сказала я. - Я сюда переехала и вся моя жизнь превратилась впервые в жизни в один сплошной марафон выживания. Мне даже страшно вспоминать, через что я прошла живая и здоровая! И за это время я написала целую книжку. Огромную. В двадцать два больших рассказа. Другое дело, что она все еще ждет своего часа, но это уже отдельный разговор. Я практически уверена, что выживание каким-то немыслимым образом освобождает тебе пространство и энергию для творчества.

Тут я обнаружила, что мы сидим РОВНО напротив Anthology Film Archives и параллельно рассказала Риел про Йонаса Мекаса, который все время, пока был в концлагере, беспрерывно ныл, как принцесса на горошине: еда невкусная, макароны холодные, соседи по бараку быдло и хамят - вероятно, только благодаря этому он выжил и как человек, и как поэт, и мы сидим напротив великолепного архива документальных фильмов Нью-Йорка, где он наверняка тоже сейчас сидит старенький, уверенный в себе и неугасающий (это его брат Адольфас похоронен у нас в Барде, намекнула я - помнишь ту фильмовую катушку на могильном камне, которая гремит по ночам и пугает оленей? так вот это его брат Адольфас, который основал нашу Высшую Школу Искусств).

- Таня, у меня сейчас взорвется голова, - сказала Риел. - Еще и тувинское горловое пение. Это все слишком сильно совпадает со всем. Мир снова превращается в алфавит.

Я посетовала, что Риел не читала Павича, потому что на английский его перевели один раз и около тридцати лет назад - по какой-то немыслимой причине здесь он мало того, что не популярен, но еще и не известен.

Мы немного поболтали с Сашей Др., он позвал нас на свой завтрашний концерт в Бушвик, и побежали по домам под дождем.

Лето 74. Понедельник.

Началась стройка века! В магазин пришли китаянка, пуэрториканец Массимо и венгр Джо. Они команда - наподобие Чипа, Гаечки и Рокки. Самый депрессивный - Массимо, в руках у него постоянно то асфальтодробилка, то бензопила. Самая дружелюбная - китаянка, имя которой я все время забываю. Джо всегда шутит. Начали долбить стену, я ушла, чтобы всего этого не видеть. СЕЛИН ВО ФРАНЦИИ, о да. Отправилась на фермерский рынок на Юнион сквер, накупила персиков, черники и крошечных дынь размером с кулак. Хожу там среди всего этого овощного безумия и не верю всему, что происходит: я нигде не работаю? мне ничего не надо делать? я как бы отдыхаю? у меня свободное время? о нет, нет, нет. Я хватаю с прилавка грибы-вешенки и запихиваю их в рот: весь Нью-Йорк ест сырые грибы, и я ничем не хуже всего Нью-Йорка.

Постоянно думаю о том, что мне нужно послушать пластинку The Who "Quadrophenia" - строчки из нее сутками вертятся в голове, то слова, то целые фразы или куплеты (ну и жуткие фразы, кстати, думаю я - как я не замечала этого в свои 16, видимо, недостаточно хорошо знала английский или, что более вероятно, недостаточно точно категоризовала жуть, в 16 все было нормальным и допустимым - любая причуда и любое правило взрослого мира).

Обнаружила в книжном магазинчике около дома Боуи книгу Павича "Хазарский Словарь" на английском - то самое первое издание, тридцать лет назад. Кто бы сомневался! Вечером на концерте презентовала книжку Риел, она в некотором блаженном оцепенении, конечно. (тут же вспомнила: "когда мне было 20, я читала Павича и думала: мы с Павичем когда-нибудь перевернем мир! и что в итоге? мы перевернули мир и успокоились"). Концерт был так себе, зато мы там встретили еще одну потерянную нашу знакомую из Барда, девочку Ли, которая тоже с Западного Побережья - но она более хваткая, чем Риел, остановилась в Бушвике и по вечерам спонтанно заходит в местные бары в одиночестве в надежде на то, что встретит знакомых - и вот же правда встретила. Риел же живет черт знает у кого в Гованусе и поначалу поехала в Бушвик в сторону верхнего Манхэттэна, приехав Не На Тот Бродвей (то есть, она фактически поехала в другой город, это невероятно!). Все это стало совсем странным и перестало кого-либо удивлять - я опрокинула бокал с пивом Риел себе и ей на ноги, Риел без особых вопросов поехала ночевать к Ли, я под конец вечера от усталости забыла английский и общалась жестами, знаками и небольшими мохнатыми бабочками, которые вылетают обычно из-под земли где-то около полуночи.

Ночью случилась первая в жизни бессонница: я, кажется, до рассвета ворочалась и не могла уснуть. Возможно, это из-за того, что назавтра я должна была выступать на мероприятии Катрины Дель Мар. Потом я решила почитать ленту друзей, но получила сообщения от А. о том, что я должна была выслать ей два сценария, она ждет. Хотя совсем недавно А. говорила мне, что эфир будет только в сентябре и никакой срочности, о ужас. Я начала с ней сумбурно переписываться из-под купола бессонницы, умоляя ее меня не терзать и не мучать, потом вдруг вспомнила, что генная распечатка моей судьбы включала себя какой-то кривой аллель того, что отвечает за прионные заболевания и фатальную семейную бессонницу, и решила: это она! Мой мозг превратится в намокшую ссохшуюся губку и пористый кокос, вот оно что! Таламус уже весь продырявлен. Я начала гуглить симптомы фатальной семейной бессонницы и нагуглила потение, панические атаки и дергание ног - тут же я вспотела от ужаса, стала задыхаться, у меня задергалась нога. Все, поняла я, вот я и умираю - причем от разрушения мозга, как это странно, почему же все мои родственники не поумирали от такого же, видимо, им повезло. Так прошла ночь.

Лето 75. Вторник.

Проснулась совершенно разбитая, поехала открывать магазин рабочим. Там тоже ситуация: куча вопросов, которые надо решить, а все в отпуске. Селин в отпуске. Жульен в отпуске. Даже Оливье в отпуске. А мне надо сказать, в какую сторону должна открываться дверь, которую продолбил мрачный Массимо своим топориком, и еще всякое, по мелочи. Как так получилось, что я отвечаю за целый чужой бизнес в Нью-Йорке, хотя у меня нет на это никаких полномочий? Я решила, что если я начну из-за этого стрессовать, то поломаюсь окончательно - к тому же, я не была уверена, что уже не поломалась этой бессонной ночью, поэтому приняла ряд решений: это туда, дверь сюда, столик вынесите.

Созванивалась с отцом, он почему-то раскричался:
- Кто отвечает за товар! - кричал он. - А если рабочие украдут свечки? Ты в своем уме - оставить рабочих там, где товара на 50 тысяч! Вы там с дуба ляснулись все! Они же все украдут!
- Зачем? - недоумевала я. - Зачем им эти сраные свечки?
- Это дорогой товар! - злился отец. - Ты за это отвечаешь? Что будет, если они украдут свечку? За это ты будешь отвечать, да? Говори! Не зли меня! Я из-за тебя сейчас буду валокордин пить! Почему ты оставляешь рабочих с дорогим товаром!
- Да им не нужны свечи! - объясняла я. - И красть они ничего не будут. Потому что если бы они крали, они бы потеряли работу.
- Господи, ну ты и дура! - нервничал отец. - Потому и будут красть! Представь, рабочих оставить одних с дорогими вещами! Да любой украдет!
- Папа! - закричала я. - Эти рабочие зарабатывают столько, что они могут покупать по десять таких свечек каждый день! Тысячу в день они зарабатывают! В твоем мире бедные пролетарии пришли в храм богатства и лакшери, и искушаемы его прелестями, и непременно сопрут. В моем мире люди с офигенной работой, которые отлично зарабатывают, пришли к людям с ужасной работой, зарабатывающим мало - и эти люди с ужасной работой и есть я! Тут все иначе!
- Все, не хочу об этом ничего знать, - сказал отец. - Не расстраивай меня. Пойду выпью чего-нибудь успокоительного.

Потом поехала писать сценарий в Whole Foods, написала часов за пять, потом поехала домой готовиться к выступлению, по дороге снова попала в электрический ливень, промочивший меня насквозь. Обнаружила, что ничего уже не чувствую, зато все регистрирую и фиксирую - от усталости я превратилась в видеорегистратор, показывающий все будто сквозь серую мельтешащую рябь дождя.

Само выступление прошло хорошо, но микрофон был просто ужасный - кажется, треть текста, который я читала, растворился в гуле стен. Все проходило в queer-музее в Сохо: я читала на фоне роскошной фотовыставки с обнимающимися толстенькими влюбленными дяденьками, стоящими в песках и дюнах на берегу нежного океана (потом мне напишет мама: убери это со своей стены в Фейсбуке, у нас люди странные, потом не объяснишь ничего - но что я должна объяснять?), потом были всякие громкие поэты и танцевальное шоу с реинкарнацией Фрэнка Заппы в виде беззубого пассионария. Пришли Риел и Ли, пообнимали меня и убежали вдвоем куда-то в дождевую мглу - Западное побережье, что поделать. А я пошла смотреть, как Чип, Гаечка и Рокки повесили дверь и закрывать магазин на сигнализацию - это могу делать только я, я за всех в ответе.

Была такая сонная, что не заметила, что Гаечка с Чипом выставили наружу огромную пальму в золотом горшке. Поутру удивилась: ее никто не спиздил, пока она стояла буквально посреди улицы! Вот за что я люблю Нью-Йорк: тут не пиздят пальму в золотом горшке.

Лето 76, среда.

Проснулась в 7 утра, чтобы открыть моей маленькой бригаде магазинчик - с 8 утра они собирались перекрашивать полы. Ночью был еще один приступ бессонницы, который я еле-еле поборола - оказалось, что когда мозг фиксирует свои же фазы, панически опасаясь невозможности фазы сна, концентрация на этом начисто отбивает сон - я подозревала, что страдающие бессонницей люди попадают именно в такого рода петлю панической концентрации на невозможности того, что исчезает исключительно в силу концентрации же - так смотрящий уничтожает созерцаемое, что ли - но на себе это испытывать неприятно: я же человеко-машина и автохтонный биоконструктор! я всегда хвасталась крепчайшей психикой и полным отсутствием эпизодов бессонницы в своей биографии. Поломалась, думала я в ночи, поломалась совсем, коровье бешенство, фатальная инсомния, дыры в мозговой ткани, инфицированный белок прион, спорадическая форма заболевания, один на миллион, это именно я, один на миллион, какая страшная смерть, сужается зрачок, паническая атака как главный симптом - вот она (пью упомянутый в прошлой беседе валокордин - белорусский, с фенобарбиталом, в здешний просто кладут какой-то кошачий плаксивый укропчик).

Открыв магазин, пошла в какое-то ужасно модное кафе, съела там омлет, постоянно говоря себе: эй, ты в модном кафе! посмотри, какая у тебя красивая жизнь в Нью-Йорке! нет, ничего не работало. Дома отправила заявку на конкурс (не без слез и невроза, но тут уже сам бог невроз послал), потом поехала в город, где накупила книжек по работе, а также сходила с Ниной во французское кафе Житан. Правда, как только я заказала лосося, мне позволили Гаечка с Рокки, чтобы я закрыла магазин - я подбежала туда (это соседняя улица, у нас небольшой нейборхудик!), и на 15 минут зависла в жутчайшем коллапсе - сигнализация будто сломалась, магазин не закрывался, постоянно выходило сообщение: снаружи ходят, снаружи ходят, снаружи ходят. Я попросила Гаечку и Рокки хватать прохожих и не пускать их, чтобы не ходили - они начали бросаться на прохожих и фиксировать их в недвижимом положении, я стала снова устанавливать сигнализацию, задыхаясь в свежепокрашенном магазине, но тут уже какие-то местные призраки вступили хором и начали маршировать туда-сюда невидимой толпой, поэтому сигнализация, почуяв потусторонний снег, уперлась лошадкой и бубнила: хождение снаружи, некоего человека чую я, невозможно, невозможно. В этот момент позвонила Нина и начала говорить: ты где, тут принесли лосося, стынет лосось, стынет лосось. В кафе Житан стынет лосось, а я 15 минут стою дышу краской и пытаюсь поставить магазин, который видит призраков, на сигнализацию. Вот такая у меня жизнь. Стынь, лосось. Господь, жги.

Добралась, конечно, спустя некоторое время до холодного лосося, он был прекрасен. Потом подошли с Ниной к магазину - который таки немыслимым образом включил систему сигнализации, когда я натурально начала терять сознание от паров краски. Оказалось, что у меня включилась амнезия на растения - около нашей растительной клумбы все было иначе: кто-то выкорчевал одни кусты и посадил вместо них другие. Все, поняла я, у меня едет крыша. Пока я дергала растения, пытаясь понять, укоренены ли они или кто-то их просто туда воткнул, Нина по-быстрому переодела красный платочек на черный - чтобы у меня полностью осталось ощущение, что мир таки немножко сдвинулся в сторону и замерцал. Спасибо ей за это. У меня уже давно все мерцает. Я хотела написать Гаечке сообщение: "Это вы заменили кусты на другие растения?", но поняла, что она решит, что я сумасшедшая. Поэтому я просто купила себе туфли с жуками и пауками и поехала домой писать эту хронику отчаяния.
dusya

Лето 72

Начался краткий, как всполохи моего фиксирующего себя самое сознания в этом летнем марафоне, сезон дождей. Проснулась от грохота молнии - кажется, молнией покарало весь Бушвик (и мы знаем, за что), потому что все машины на районе тут же подсветили ночь диско-сигнализацией. В ту же секунду на всех телефонах района замигал сиреной погодный алерт: ПОТОП! ПОТОП! НЕУЕМНЫЕ ЛИВНИ! - сообщил он. Было, кажется, 4 утра. Вот она, коммунальная жизнь в большом городе, теперь мы все будем просыпаться в четыре утра по гудку от самых нелепых поводов все мельче и мельче: отец похитил собственную дочь, сильная гроза в Бушвике с молниями, какому-то старику на улице стало нехорошо, в дели "Биг Бой" на углу завезли очередную партию паленой синтетической марихуаны, на улице Джефферсон споткнулась ученая собака, солнце застлала туча, в Ла Гуардии сел самолетик.

Пока добиралась на работу, видела: по залитой дождем и коричневыми опаленными солнцем августовскими листьями Елизаветинской улице, обсаженной шаткими платанами мчит мужик в трениках и мастерке "Адидас" на синем ситибайке, громко слушая мюзикл "Singing In The Rain" и крутя педали в такт. С небес наверняка смотрит на нас молодая и прекрасная Кира Георгиевна с камерой (а Елизаветинская пересекается с Преображенской, или как оно там устроено).

В магазин заходит пара с французским бульдогом-девочкой, которая плюхается животом на ледяной пол, протягивая ножки на манер курицы гриль и издавая шкворчащие грилевые звуки. Я без слов иду в комнатку-подсобку и выношу бульдогу-девочке фарфоровую чашу с водой: она так и пьет лежа, из моих рук. Хозяева ее покупают свечку "Позитано", потому что каникулы они провели в Италии, не то, что мы.

Где-то в обед мне написала Жозефина, с которой мы чуть-чуть проучились вместе, и предложила выступить на ее мероприятии в этот же день. Я почему-то вежливо отказалась - мне показалось, что про меня вспомнили в последний момент или мной просто затыкают какую-то дыру - но, боюсь, что эта красивая честолюбивая мотивация, полная сдержанного уважения к себе, на деле самообман - я просто очень устала и абсолютно наверняка не имела никакого ресурса, чтобы куда-то идти, со всеми общаться, читать свои тексты и прочее - поэтому и притворилась уважающим себя творческим человеком (автомимикрия как способ психического самосохранения - наше все). После работы пошла в арабскую столовку, съела там бургер (снова разрезала хлебом рот - на этот раз мягкой питой, ну что же это такое), решила заехать ненадолго на детский день рождения к А. - мне хотелось подарить ребенку Д. феминистичную шапочку, которую я специально для нее приобрела в чудовищно спекулятивном магазинчике, торгующем так называемым "хипста-феминизмом".

Нашла ребенка Д. с семьей и друзьями семьи в парке Бруклин Бридж - оказалось, за те два года, что я там не была, там вырос целый новый парк с мангалом, мариной, белыми яхтами, кораблем цвета мясного среза и огромными дубовыми столами, насквозь пропитанными хлябями небесными. Мне предложили пластиковый стаканчик с шардоне из Орегона. Ребенок Д. играла с какими-то бойкими пацанами из Бостона, я сказала: у меня для тебя феминистичный подарок. Феминистичный, это как, спросила ребенок Д. Но потом выудила из пакета бейсболку с вышитыми розами и надписью Girl Power, удивлетворенно кивнула, без единого вопроса напялила ее на голову и убежала дальше строить пацанов: нынешние дети прекрасные, им ничего не нужно объяснять, они все понимают, во все врубаются, и от этого всего совершенно не взрослеют раньше положенного времени (и это прекраснее всего).

Зашла домой к А., выпила там на балкончике рюмку кассиса из Хадсон Вэлли - вообще-то я уже собиралась убегать, но на слове Хадсон Вэлли меня накрыло и я стала кричать: да, плесните-ка мне кассиса с моей духовной родины, моего альма эго и альтер матер! Интересно, где у них там в долине Гудзона фермы с чорной смородиной - мне это необходимо.

Ехала домой и печалилась: как будто у меня выходит совсем не насыщенное летними мероприятиями, нежными бранчами и валяниями на пледах в тлеющих закатных парках лето, я постоянно всюду забегаю на час, от многого отказываюсь, по вечерам часто молча одна сижу на скамейке около реки, оторопело пялясь в закат, не провожу дни напролет на пляжах; мало вижусь с друзьями (теперь именно я оказалась таким другом, который чудовищно много работает и в чьи редкие полувыходные полудни никто с ним никуда не может! ну или может, но фрагментарно!), но сил не было даже на рефлексии. Я должна все сделать и все успеть, потому что после меня все эти долги мгновенно простятся всему, чем я так и не стала - то есть, даже облажаться не получится, если что (и это должно меня удерживать, полагаю).

Полюбила попадать домой через прошлый подъезд и некоторую вязь лестничных катакомб в подвалах, уставленных старой мебелью, бойлерами и неплохой коллекцией арт-брюта, к которой и мы кураторскую руку приложили. Так хоть немного сохраняется ощущение привычного мира. Удивительно, насколько я легко, почти неразрушительно и незаметно восприняла переезд на неопределенный срок из Минска неведомо куда в Нью-Йорк - и как болезненно и тяжело я переношу переезд в соседний подъезд. То ли общечеловеческая характеристика, то ли тот самый факт про меня, то ли наконец-то про меня что-то конкретное можно сказать. А может, дело в том, что в Минске-то у меня остался дом - и всегда будет. А тут ничего нет, и даже за это ничего нужно платить.
dusya

Лето 66, 67, 68

Лето 66, 5 августа

Все смешалось в поток грусти, но показалось, что проплакав несколько дней, я как будто разрешила себе побыть развинченным человеком, которому больно - и поэтому парадоксальным образом боль притупилась, вытекла вся наружу, как вода. Предыдущий день, субботу, я провела в каком-то тумане обиды на случившееся. Поэт Лина К., рассуждая о том, как коллективный опыт горевания и проговаривания случившегося важен в травматичных ситуациях, очень точно написала о том, почему нам всем стало так больно: "именно он, который и есть мы, должен был дожить до того, что здесь - и это, конечно, очень конкретно, не на всей Земле, а именно здесь, у нас, для нас, в Беларуси - что-то изменится. Но он не дожил. И значит, мы тоже".

Вот, это оно. Мне показалось, что все это - финальное, очень жесткое осознание того, что мы - это не то поколение, которое доживет до изменений. Раньше всегда казалось, что мы такие молодые, активные, боевые, подхватили знамя и доживем, водрузим (помню, как Андрусь - но когда? не могу представить? уже после смерти, что ли? - передавал мне флаг, который висел у него дома, со словами: на митинги только с ним не ходите, сохраните до момента, когда мы победим - так вот, этот момент уже не случится ни с кем из нас, надо было все-таки ходить с флагом на митинги, что ли, и не верить в победу), а теперь понятно, что с нами это все уже не случилось. Ну да, такого рода осознания редко даются легко, но хорошо хоть, что они нам даются - некоторые и вовсе проходят мимо собственной катастрофы, даже не замечая раскачивающейся, гудящей под ногами земли.

Вечером после работы поехала в Икею (невероятно красивый душный закат, поездка на корабле, в наушниках "маленькая песенка в голове, маленькая песенка в голове, вот и все"), чтобы выразить свой маленький, как эта самая песенка, протест (против неотвратимости фоновой катастрофы, разумеется) - купить физические, down to earth во всех смыслах туркиозные шторы (туркоидные? туркезные? я погуглила туркиозность шторы и выяснила, что это бирюза - как же так? бирюза нашей юности, прессованная на Малой Арнаутской, отливала совсем другими оттенками! я оказалась в мире фальшивой, истинной бирюзы!) и какие-то ящички - не секрет, что от катастрофы помогает распределение всего по ящичкам, вообще всего вокруг.

Я даже вспомнила, как Юнгу (воспоминания, сновидения, размышления) в момент наивысшего ужаса и кошмара (кажется, он тогда выбирался из инфаркта, выбросившего его в манящий внекатегориальный пост-мир) привиделось, что наша реальность состоит из ящичков - ему было физически больно при мысли от возвращения в мир этих ящичков - ненатуральный, сконструированный таким образом, что на каждую как бы личность выдается некая искуственная ограничивающая ее конструкция вроде ящика (контуры которого и составляют т.н. личность). Возвращаться в как будто заколдованную реальность с ее ограничивающими формами и нелепой трехмерностью действительно обидно - но я всегда старалсь относиться к ящичкам как к своего рода благости, пользе и игре, что ли - если уж мы временно оказались там, где все разложено по полочкам, нет никакого смысла игнорировать полочки - все равно мы там совсем ненадолго, если подумать. Покупка ящичков меня успокоила, они как будто стали метафорой медленного юнговского смирения с нелепой наносной материальностью этой стороны бытия - также я съела тарелку фрикаделек, и уверена, что если бы во времена Юнга были икеевские фрикадельки, он бы метафизически категоризовал многие свои горькие открытия при помощи икеевских фрикаделек же.

Тут у меня не высказывается какая-то очень сложная мысль про намеренное латание метафизических провалов и дыр именно этими мелкими материальными штуками (это как в детстве строить домики из диванных подушек и всякого подручного дерьма) - о том, что такого рода ритуальные построения не осущевляются ни как убежище, ни как метафизический клей, но само действие, сам акт повторного конструирования этого всего из разбросанных в который раз диванных подушек - то есть, сопротивление как поступок - остается у тебя даже тогда, когда нет ни клея, ни убежища, ничего. И тут снова не формулируется. Сфота, в общем.

Дома я повесила шторы и сложила ящики, стало легче (от чего только не становится легче).

Вспомнила еще, что когда выходила из Икеи, мне показалось, что это не жара, а где-то рядом просто стоит такой, знаете, огромный автобус или трейлер, заведенный, и у него сзади выходит такое облако жара - ну как бывает, если стоите в теплый день около пышущего пружинистым здоровьем  автотранспортного гиганта - и я все вертела головой, чтобы понять, откуда валит этот раскаленный воздух, а потом сказала себе: а это погода, это погода, это лето в Нью-Йорке.



Лето 67, 6 августа.

Приснилось, что Минск затопило, но откачать воду невозможно, поэтому там изобрели подводные автомобильные парковки - чтобы припарковаться, нужно дождаться, пока машина утонет, после чего осторожно и медленно, как в инструкциях для правильного автомобильного утопления, открыть окна, опять же дождаться, пока машина почти под самый верх с бульканьем заполнится непрозрачной ржавой водой, чтобы можно было открыть дверь, глотнуть воздуха из-под крыши и выплывать наощупь наверх. Парковка была вся заставлена машинами на разных стадиях утопления, в наиболее мелкой ее части по уши в грязной воде бултыхалась толпа людей с задранными в дождливое сумрачное небо лицами, медленно двигаясь в сторону выхода (которого нет).

* * *

Чуть не отправилась на работу, но вспомнила, что в августе я работаю каждый день, кроме понедельника. Поехала на пляж на час-полтора - более продолжительного пляжа я страшусь, потому что с плеч моих облазят какие-то тонкие ломти прошутто, черт бы его побрал (и берет, кстати). Виделась с Леной, хотела ей поныть о том, как у меня плохо складывается жизнь, но Лена рассказала про визит родственников и я тут же просветлилась - нормально все складывается, если подумать, нормально. Нашла красную смородину, парэчку, в коробочках. Парэчка у них, получается, есть, и вишенка есть, а вот черники и черной смородины - нет, этого нету. Зашли потом в узбекское кафе, закинулись мясом - думаю, это стресс.

Виделась с Олей, краткосрочно и традиционно посещающий нью-йоркский съезд окружных одежных прокуроров, то ли два дня подряд, то ли не подряд, разделенные водяной эпопеей фрикадалек и пляжными серыми водами - я помню, что мы пили коктейли со стрекозиными крыльями в "Аптеке" в Чайнатауне (и туда нас, кстати, пустили в шортах, несмотря на то, что мы были не то чтобы совсем в шортах) и зачем-то пытались гадать о чем-то на тему личной жизни на потрепанной "Анне Карениной", обнаруженной на полочке в итальянском кафе "Эпистрофия". Верните мне мою эпистрофию. Оля возмущенно выхватила у меня Каренину до того, как я успела назадавать ей важных вопросов о наших судьбах, поэтому я сняла с соседней полки ветхонького Сиддхартху, который всегда про одно - мука, страдание, просветление. Вообще, наверное, Анну Каренину в США надо так и продавать, в комплекте с Сиддхартхой (разница у них - каких-то лет 40, если подумать), чтобы оно все выглядело как искупление, как эпистрофия (или, вероятно, это и есть эпистрофия). Оля, как и я, в ужасной тревоге, но все время хохочет (и я не могла вспомнить, хохотала ли она все время, когда мы виделись в прошлый раз? или я просто постоянно говорила что-то веселое?), то есть, со стороны наше общение было полно смеха и веселья, но вообще мы обсуждали в основном то, какие таблетки пить, когда антидепрессанты пить нельзя или не получается (у меня не получается, я уже говорила - резистентность).

Вспомнила, что меня здорово заседативил шоколад покоя, поэтому купили вечером шоколад покоя в Whole Foods (у вас в LA есть холфудс, учтиво спросила я, чем опять же очень развеселила Олю) и жевали его в раскаленном метро, как будто это и есть покой и он только снится (а он и снится). Оля мигом уехала на ледяном, прохладном, как зимние алюминиевые салазки, поезде L, и вслед за ней уехал еще десяток таких же ледяных, прохладных, хрустящих инеем саночек одностороннего L (я поняла, в Нью-Йоркском метро изобрели Односторонние Поезда!), а вот в мою сторону, в сторону Бушвика никакой ледяной поезд не шел, и я стояла в этих парах жара и пота, разжевывая шоколад покоя, и оценивала качество своего покоя - меня будто качало на невыносимых мягких качелях духоты и жары, и все люди казались, действительно, очень милыми и хорошими.

Оля все время повторяла: какие нью-йоркцы славные, такие добрые, поддерживающие, а еще они такие хорошие все, потому что идут, не умирают, делают что-то, они такие вообще молодцы, что не умирают. И действительно - они молодцы, что не умирают, поняла я! И я молодец! Как мы вообще отлично держимся! В метро на самом деле температура на платформах точно и наверняка превышает 40 градусов Цельсия - а мы вот все минут двадцать стоим, отрицая мысль про изобретение одностороннего поезда - и ждем, и будем ждать, и никто даже сознание не потеряет.

Хотя, конечно, надо было выйти и пойти пешком в Домино Парк, где мы накануне видели Блуждающее Облако Пара. Тоже такое новое бруклинское развлечение - Блуждающее Облако Пара. В жару его часто видят именно в Домино Парке. К тому же, там голые беспокойные дети окатили меня с ног до головы из оранжевого пластмассового ружья теплой фонтанной водой - то есть, фактически пляж и курорт, а не бывшая сахарная фабрика. Но нет, я дождалась поезда и поехала домой внутри своего рода супа - пока мы ждали двадцать минут, мы все стали человеческий суп и нам подали, так сказать, громыхающую кастрюлю.

Но шоколад покоя! Ни громыхающая кастрюля, ни вываливающийся за ее пределы густой, наваристый суп из уставшего человека не смогли поколебать мой покой. Я специально погуглила главный ингредиент шоколада покоя (Оля, впрочем, утверждает, что это кокаин) - выяснилось, что это л-теанин, который усиливает некие альфа-волны в мозгу, которые обычно отвечают за состояние "бодрой релаксации" или "сверхконцентрированной расслабленности" - то есть, реципиент становится крайне внимательным и собранным, видит и осознает и фиксирует вообще все - но все фиксируемое ему относительно похуй. Какие антидепрессанты, пересаживаемся все на шоколад покоя!

Лето 68, 7 августа.

Виделась с вернувшейся из Минска Настей В., которой я весь вечер пыталась рассказать про Настю В., не понимаю, почему - видимо, всякому собеседнику ты на самом деле рассказываешь лишь про него самого, даже когда пытаешься рассказать о других людях. Оказалось, что в кафе около дома Патти Смит (а вы, небось, и забыли про это кафе! а вот мы не забыли! мы даже ходили в его бруклинскую локацию с Олей пить мутный араковый лимонад, и Оля робко интересовалась, прилагается ли и к бруклинской версии кафе бруклинская версия Патти Смит) теперь готовят голубцы - или их и раньше готовили, но только Настя В. распознала в "фаршированной капустке" голубчики - родные, домашние! просто слов нет, как прекрасно! Почему-то у нас вышла терапевтическая беседа (или для меня она показалась терапевтичной - когда начинаешь рассказывать про весь ужас, который происходит кругом в мире у всех, понимаешь, что про себя и свои переживания говорить уже как-то глупо и мелко) - зашла потом к Насте домой и взяла передачу от мамы - набор оршанских льняных полотенчиков. Оршанские льняные полотенчики! Вторая после шоколада покоя вещь, снижающая тревожность! Я замоталась с ног до головы в бесконечный рулон оршанских льняных полотенчиков, включила кондиционер и сидела так три часа в оцепенении, читая новости о том, как в Минске арестовали, кажется, почти всех редакторов и журналистов независимых СМИ, конфиксовав всю их технику, компьютеры, винчестеры и флэшки, устроив обыски у них дома и в редакциях из-за того, что кто-то якобы спиздил пароль от аккаунта, с которого можно было на 15 минут раньше обычного мира читать новости о достижениях сельского хозяйства от единственного государственного информагентства.

Некоторые мои знакомые, особенно уехавшие за границу и не имевшие, как я, значительного опыта работы в независимых белорусских СМИ, уверяют меня, что красть нехорошо, и если ребята и правда читали эту убогую инфоленту под чужим паролем, это, безусловно, преступление. Лично я практически уверена, что нарушала то, что придумано нашим государством под видом законов, бесчисленное множество раз (даже факт работы на не аккредитованное в стране радио - тоже, безусловно, преступление), поэтому я не уверена, что хочу домой вотпрямщас. Я помню, что с ощущением, что к тебе домой в любую минуту могут прийти и под каким-то предлогом забрать твой компьютер со всеми текстами и фотографиями (и никогда не вернуть, кстати - они ничего не возвращают, и это страшно), в принципе как-то можно жить (мы ведь жили), но я знаю, что и без него можно жить, оказывается. И уж лучше без него.

На закате дали недолгий сеанс желто-серого освещения, как в фильмах Веса Андерсона, такого пленочного, масляного, как фонарь - это из-за случайной грозы.

И еще, когда приходишь в обувной кофешоп Tom's за бесплатным кофе по карточке (каждый десятый кофе у них бесплатный), они сразу предлагают: латте? большой или маленький? ну конечно большой! с сиропом из розовых лепестков! и взбитыми сливками! ну то есть чего вы думаете, он же бесплатный! (и правильно же - когда ты ни за что не платишь, у тебя на самом деле нет никакого выбора вообще, ты просто должен брать все самое лучшее. платить же необходимо только за право долго-долго выбирать какую-то сомнительную поебень, и это справедливо).
dusya

Лето 64, 65

3-4 августа

Вчера был очень странный день - где-то ровно посередине мне стало так невыносимо психологически плохо, что я с ужасом подумала: вот и все, она все-таки поломалась. Стоп машина, сказал Пушкин. Так себя чувствует водитель, когда автомобиль, периодически дергающийся и издающий время от времени неприятную, тягучую, угрожающую волну вибраций, вдруг намертво глохнет прямо во время движения, превращаясь в трудноуправляемое неповоротливое что-то, что-нибудь, нечто совершенно иное. Мир отчетливо выглядел как хлынувшая через край катастрофа, причем моя персональная. Весь день на работе я еле сдерживала слезы, и барьер, их сдерживающий, нарастал в горле этим самым невидимым торнадо - сделать с этим ничего было нельзя. И я довольно сильно испугалась - такие химические штуки мне не свойственны; а тут как будто из-под всей этой дофаминовой системы мозга резко что-то выдернули - коврик, паркет, фундамент, шнур (и выдавили стекло) и все куда-то оплыло, как свечка. Медленными, медленными шагами я вышла из магазинчика, закрыла его на сигнализацию, зашла в тайское кафе и заказала огромную, маслянистую, как луна, желтую рыбу, плавающую на сонных заупокойных волнах кислого риса. Съев рыбу с полным осознанием того, что я впитываю ее покой, небытие и недвижимость, я пошла в магазин Whole Foods, взяла там коробку шоколада с успокоительными (да, тут можно купить коробку шоколада с букетом успокоительных: Л-Теанин, глицин, габа, магнезиум, ромашка), какую-то седативную соль для ванны, много еды с глюкозой, потом купила у грузина Бенели бутылку того самого верде с крабом на этикетке (он не соврал, это чудесное верде), залезла в ванну прямо с бутылкой верде и коробкой шоколада, пыталась поплакать - но нет, ступор, ничего, горло будто забило этими чугунными, жестяными слезами. Я просто устала, говорила я себе, поедая шоколад покоя, я просто устала. Так я съела целую коробку - а это довольно большая порция. На коробке было написано, что шоколад покоя запрещено запивать алкоголем, но мне было уже наплевать, потому что шоколад покоя начал довольно интенсивно дарить мне покой (пожалуй, я буду всем рекомендовать и осознанно дарить этот шоколад покоя! раньше я передавала его друзьям в качестве милого хипстерского сувенира, но никогда не пробовала сама - а оказалось, что он действует!) - я доела и допила все и легла спать, буквально провалившись в яму.

А утром я проснулась от сообщения, что умер Саша Куллинкович. Нет, нет, нет, подумала я, только не Саша, пожалуйста, нет.

Но оказалось, что да. В день своего концерта. От пневмонии. И только тогда чугун в горле как будто растаял - я заплакала и до сих пор не могу перестать. Потому что началось как раз то самое, чего я так боялась, когда уезжала.

Ну и просто от обиды: что ж вы делаете, суки.

dusya

Лето 50

Писала с утра сценарий. Редактор А. сказала, что все, написанное мною, так себе, и полностью его переписала с нуля во что-то Абсолютно Иное. Редактор Б., которая и есть Главная Телебаба, находящаяся на другом континенте и, как я подозреваю, крепко выпивающая по выходным, ответила, что получившееся Иное никуда не годится, выглядит чудовищно и съемки, в общем, слетают, не будет съемок. Я впала в панику, потому что редактор А. умыла руки, сообщив что-то в духе: это твой текст, ты его и переделывай. Но ты же уже его целиком переделала во что-то иное, можно я его переделаю назад в мой текст, взмолилась я. Но нет. Нельзя. В такие моменты я снова вспоминаю метафору ада как идеально подходящую для трактовки любой из моих работ, необходимых для выживания (работа со свечами необходима для любви и красоты, она другая) - мне необходимо смириться с тем, что поверх моего текста был написан иной текст, который не подошел, и поверх не подошедшего написать третий, идеальный текст третьего уровня инаковости. Это нагромождение палимпсестов является для меня чем-то вроде спасительной лестничкой в просветлению, ступенька за ступенькой. Я дышу ровно-ровно, воздух темнеет и становится лиловым и ласковым; я еду в свечной мир и несколько часов  сижу там, заменяя Селин, и даже отговариваю японскую девушку по имени Луна сдавать набор арт-нуво подсвечников в форме перевернутых сухих цветов лотоса. На самом деле, конечно, я просто не знала, как правильно оформлять возврат антиквариата, я в таком не сильна, поэтому зачему-то начала рассказывать Луне о том, как здорово, что она решила избавиться от пары подсвечников и вернуть их нам: они такие красивые, радовалась я, я по ним уже начала скучать, когда узнала, что вы их купили - там, видите, такие интересные иссушенные морщинистые био-формы, резонирующие с био-искусством как довольно модным сейчас направлением, и еще глянцевые хайтековые геометрические штуки наверху, такое интересное слияние, иссушенные медные цветы и бездушные технологичные сферы, по которым будет оплывать био-материя воска, пчелиная слеза, прозрачная слюна насекомого, как бы в послесмертии орошающая металлический злой цветок.
- Ой, нет, - сказала Луна. - Я не буду их сдавать, я их заберу. Можете их снова мне завернуть так же красиво как в прошлый раз?

Вообще-то в прошлый раз ей это все явно заворачивала Селин, а у меня руки растут из жопы. Но я притворилась, что умею заворачивать свечи так же хорошо, как притворилась экспертом по антиквариату. Ура, можно не разбираться в том, как оформлять возврат.

Приехала домой в четыре часа дня и поняла - боже! свободные полдня! впервые за неделю! что с ними делать! куда бежать!
И побежала в винный магазин грузина Бенели, который тут же подошел ко мне и начал бубнить: вот вино верде у нас новое хорошее появилось (как почувствовал). Я купила бутыль верде, принесла ее домой, налила огромный стакан, выпила залпом и легла. Вот так и буду лежать, пока я не умру, подумала я. Увы, в дверь позвонили. Это был суперинтендант Дэвид и два напомаженных разнополых хипстера, которые пришли Посмотреть Квартиру (оказалось, что квартиру, из которой мы выселяемся из-за ее непригодности к жизни, дождевой дыры в потолке и стройки за окном, лендлорд таки придумал сдать за 2.000, успехов ему и удачи). Хипстеры тут же ворвались в комнату, где лежала я, и посмотрели в окно, столкнувшись взглядами с толстеньким мексиканским рабочим, бурящим какой-то тоннель в преисподнюю.
- Да, тут у нас стройка, - сказала я. - Но они уже построили 4 этажа, осталось буквально этажей восемнадцать-двадцать. Отличная квартирка!
- А почему вы из нее переезжаете, если отличная?
Суперинтендант посмотрел на меня просто умоляюще.
- Слишком много пространства, - ответила я. - У меня агорафобия. Я переезжаю в квартирку поменьше. То-то я там заживу!
Хипстеры тем временем завороженно смотрели в дождевую дыру в потолке, зияющую чорной плесенью, муравьиными гнездами и неким общим ощущением пограничности окружающего бытия.
- А кто живет в комнате внизу? - спросили они.
Я пожала плечами и искренне ответила: я не знаю, что там теперь живет, давайте спустимся и проверим.

Но они не захотели спускаться, потому что сосед-кукольник Р., чья это комната и была, навертел вокруг лестницы липкую и удушающую, как пальто ночного мотыля, конструкцию из поролона, жира, меха, войлока и говяжьих костей памяти Бойса - мы по умолчанию считаем, что это для звукоизоляции, но гигантские говяжьи кости и орлиные крылья напополам с медвежьими шкурами, образующими нижнюю часть этого чорного вигвама, как бы выдают это произведение искусства как оммаж, что поделать. Кстати, именно из-за чорного вигвама мы так долго не могли сдать комнату кукольника Р. - когда начинаешь объяснять, что чорный вигвам был возведен для звукоизоляции, у потенциальных нежильцов становятся такие лица, что уж лучше бы прямо сказать: пацаны, мы тут решили возвести вигвам памяти Бойса и разместить внутри него винтовую лестницу как объект. Так еще были бы какие-то шансы.

Смотрельцы квартиры меня как-то взбодрили и я все-таки смогла вытолкать себя к океану - бродили там по щиколотку в серебристой закатной воде, чуть не спиздили возмущенного колючего окуня у краснолицего советского рыбака, катались в стимпанковском колесе обозрения из фильма Вуди Аллена, гадали по розовеньким Сказкам Старого Вильнюса (книга была в специфичном настроении и очень интересно отвечала на вопросы, в основном, давая свое мнение исключительно по поводу самого вопроса: а вот это интересно! а вот это неплохой вопрос, говорила книга, или напротив: я понимаю, почему тебе это так важно, и наверное даже могу тебя оправдать и мне понятно, почему тебе необходимо поговорить об этом, но все-таки, все-таки), пили турецкий кофе и чай и смотрели салют, запивая его водонькой из фляжечки (так получилось! просто к нам подошел человек, у которого была фляжечка, в которой была водонька!). Драматургия салюта в этот раз была немножечко другой - вот какая хорошая и благородная творческая работа же, умилились мы, каждую неделю продумывать драматургию пятничного салюта на океане. Это почти как работать смотрителем маяка, наверное.