Category: литература

dusya

декабрь / all this music will fade

От стресса совсем рассыпался иммунитет: болею простудами по цепочке, как сачкующий детсадовец. Обнаружила любопытную штуку про отек слизистой носа - поскольку каплями в нос я как бы не имею права пользоваться (если больше трех дней принимать сосудосуживающие капли - может развиться зависимость), помогают естественные немедикаментозные выбросы адреналина. Мое тело быстро к этому приспособилась и послушно устраивает мини-катастрофы - вот я просыпала банку витаминов, которые с грохотом поскакали по дощатому полу к краю платформы (адреналин, ужас, нос мгновенно начинает дышать), вот мне почудилось начало гнойной ангины, костлявой куриной лапой охватившей шею, как кожистым кольцом - пока я заталкиваю в ванной себе в горло жесткий стальной фонарь руммэйта, воспитанного в уважении и страхе к холодной войне, мои носовые ходы, прежде слипшиеся и опухшие, как сложенный вчетверо слизистый макет слона, расправляются, как змеиный капюшончик и начинают гонять морозный воздух туда-сюда: когда страшно, ты всегда дышишь, ты всегда дышишь, когда страшно.

Недавно наткнулась у френда в Фейсбуке на перепост стихотворения Бродского, ну, того самого, которое любят перепощивать из мутных соображений какого-то сладкого мщения бывшим. Ну, то самое, где дорогая я вышел из дому поздно вечером, а ты сошлась с инженером-химиком и, судя по письмам, чудовищно поглупела. Вдруг я с абсолютно мистическим ужасом осознала, что вижу это стихотворение совсем иначе: точнее, впервые в жизни я его вижу, дышу и ощущаю как физический объект. И я поняла: я же знаю! Я же теперь все это знаю! Я знаю, из какого дому он вышел поздно вечером подышать свежим воздухом, веющим с океана. Вот он выходит, вот он сворачивает налево - и океан в двух блоках. И я знаю, какая температура воздуха и какая погода - потому что я знаю, какие это закаты китайским веером, когда туча клубится, как крышка концертного фортепиано - вот там над Нью-Арком она всегда клубится, как сраный рояль! И я проживаю это стихотворение до каждого шага, получается - вот все эти шаги по брусчатке, вот площадка с видом на океан, вот тут он стоит и курит, там до сих пор такая площадка для курения, и вдыхает гнилье отлива, и все это невыносимо визуально.

Это все, конечно, мелочь, но меня это потрясло - оказывается, такая простая вещь, как переезд, полностью меняет стихи бродского - ты понимаешь, из какого дома он вышел, сколько минут шел, в какой стороне был закат, почему туча похожа на фортепиано, какая была погода (китайский веер) - и ты уже не можешь думать ни о каких поглупевших бывших, а думаешь о какой-то ерунде: было ли тогда такое же шумное движение на BQE? а променад тогда был такой же туристический? если бы я жила в той квартирке, я бы тоже каждый вечер ходила курить на променад бруклин хайц и писала едкие стихи обо всех, кто меня когда-то обидел - в той, другой жизни, когда я еще была собой, просто не той.

Еще недавно перечитывала что-то из своего ЖЖ и вдруг поняла: я была совершенно несчастна в нулевых! Так можно назвать альбом "Несчастна в Нулевых". Фотоальбом, хаха. Как раз все, что мне осталось от нулевых - это фотоальбом. То ли дело десятые! Первая половина - самое кошмарное время моей жизни, а вторая - наверное, самое счастливое, несмотря на.

Недавно говорила с Юлей о том, что книга, которую я написала - о том, что именно наше поколение пережило своего рода квантовый переход: слом памяти с аналоговой на цифровую; и что именно у каждого из нас, первых миллениалов (вот именно этот кластер родившихся с 1980 по 1985 - его еще можно назвать "миллениалы под сороковник", хе-хе) есть одна общая история на всех. Это история про невероятно талантливого ровесника, который мистическим, непостижимым образом погиб совсем молодым - и мучительным распутыванием, расследованием этой истории мы вынуждены подсознательно заниматься всю последующую жизнь; и одно из ответвлений этого нашего бесконечного, неостановимого расследования, принимающего самые причудливые формы - это попытка перетащить, перетянуть его, нашего родного юношеского мертвеца, из мира аналоговых пустотных теней - в мир цифровой памяти, перенаселенной призраками, обрывками чужой речи, оцифрованными фотографиями и lo-fi пленками, которые все не могут осыпаться до конца, что-то так и продолжает с них сыпаться, будто пыльца с крыльев двусторонней бабочки (есть такие, я видела). Возможно, я пыталась высказаться всего лишь о том, какой способ речи об исчезнувшем мы выбираем там, где уже нет речи - или это текст о том, как может существовать память о том, что разрушилось как материальный, физический объект еще до интернета - в новом цифровом мире. "Если бы она смогла восстановиться из этой коллективной озвученной памяти о ней, узнала ли бы она себя?" - нет, этот вопрос никому нельзя задавать. Тем не менее, мне кажется, что у меня получилось на него ответить.

Еще, конечно, странно, что я не со всеми людьми про это могу говорить, мне почему-то чудовищно неловко. Счастье, что есть такие люди, с кем получается (но все равно неловко).

Также вышел новый альбом у The Who, и в смысле погружения в бездну само-осознанности они переплюнули и Пола Маккартни, и Джеффа Линна. Вот, скажем, первая песня альбома прямо так и начинается: I don't care and I know you're gonna hate this song. And that's fair - we never really got along. It's not new, not diverse, it won't light up your parade, it's just simple verse. Тут как-то и не возразишь, и не добавишь ничего.
all this music will fade
just like the edge of a blade


dusya

квинская библиотека и перезаписанная кассета

Мне пришли по почте две книжки "Жизнь без шума и боли", заказанные на американском "Амазоне". Я уже несколько лет думала, что они там делают, эти две книжки (ждут воссоединения), и вот они у меня (дождались). Моя первая книга, которая вышла в 2010 году, в каком-то смысле библиографическая редкость, потому что ее уже нигде никогда нет (я предпочитаю считать, что она распродалась, конечно же, хотя меня кто-то пугал заживо сжигаемыми тиражами, но нет). Лично у меня есть всего лишь три штуки - в одной в минской моей квартире оса-королевишна свила гнездо, вторую я пару лет назад забрала у Лены Д., потому что у нее оказалось целых две, а третью я не так давно отняла у белорусского читателя, который написал на нее разочарованный, но дружелюбный отзыв, мол, вырос на ее статьях в "Музыкальной газете", а книжка оказалась нечитабельным говнищем (я тут же связалась с читателем и не без смущения попросила книгу назад, объяснив, что она теперь редкий экземпляр, и пусть вернет, раз так вышло! все, кстати, прошло отлично, без обид, он мне ее даже подарил, хотя я могла и вернуть деньги, чего уж тут). И вот эти две с "Амазона".

Когда я их получила (книжки ехали откуда-то из Орегона, через всю Америку), я поняла, что это читаные книжки. Они были все прямо вдоль и поперек перечитаны, расшатаны, листаны-перелистаны! На одной было даже написано старушачьим почерком "7 марта". И на каждой из них была наклейка "Квинская библиотека". Одна принадлежала фар-рокавейскому, океанскому филиалу квинской библиотеки - эта читана более активно, от нее даже чуть отлепляется форзацык. Вторая принадлежала джексон-хайтскому, китайскому райончику квинской библиотеки - эту читали не так активно, она целенькая, но тоже такая пожившая, повидавшая своего читателя и сообщившая ему кое-что, это уж наверняка.

Теперь я не могу успокоиться, конечно, все думаю: кому пришло в голову заказать тогда, в 2010-м году, моих книжек для квинской библиотеки? Сколько человек брало ее почитать, и сколько из них - дочитало? Были ли именно эти два экземпляра статистически самыми читабельными моими книгами за все эти 9 лет? Возможно ли такое, что почти все активные читатели "Жизни без шума и боли" - из Квинса? Мозг выстраивал какую-то объяснимую схему: книги в библиотеку наверняка заказывались русскоязычными интеллигентными эмигрантами, работающими там; в 2009-2010 году все русскоязычные связанные с литературой эмигранты тусовались в жежешечке - следовательно, это был какой-то мой тайный френд, тихий читатель, с которым мне нужно было познакомиться летом 2009 при первой же поездке в Нью-Йорк, но не сложилось. Но все, что не мозг, пело и шептало об иных берегах, так сказать: все это время, много лет, моя первая книжка жила какой-то активной жизнью, полной читательского внимания, в разных филиалах библиотеки Квинса, а я даже не подозревала. То есть, какое не подозревала. Все я подозревала. Тем более, что в первый свой приезд я как раз жила в Квинсе, хе-хе.

Теперь у меня есть книги, чьи отношения с Нью-Йорком и Америкой в целом ровно такой же долготы, мучительности и интенсивности, как и у меня самой. При этом это мои собственные книги! Вот так удача! Жалко, конечно, что они как собаки, ничего мне не расскажут. Особенно о том, как они добрались до Орегона и что они там делали, и почему Квинская библиотека таки решила от них избавиться.

А теперь про мучительность и интенсивность: мне приснился кошмар о том, что потерянный мой друг, не будем упоминать имя (что в контексте данного поста невыразимо смешно, но черт с ним) неожиданно попросил прощения за то, как он со мной обошелся (формулировка из сна, если что), и захотел возобновить дружбу. Мое подсознание выдало реакцию невообразимого ужаса: как же так, не может такого быть, неужели я целый год выбиралась из депрессии - и все это зря? Все эти мучения, страдания, ужасы безъязыкости, веселые синие упаковки фенибута, написанный за год роман, две резиденции, духовный рост (или упадок, не важно), в целом вся эта душевная работа по преодолению драмы распада - куда мне девать весь этот опыт? Нет, это мой опыт, и я оставлю его себе, подумала я во сне, это неотменимо, я теперь другой человек, и того предыдущего, который был кому-то другом, здесь уже нет, это какая-то перезаписанная кассета. А ведь суть сна была радостная, я обрадоваться должна была.

Кстати, перезаписанная кассета мне тоже часто снится, и это тоже, как правило, кошмар - перематывай сколько угодно, в прошлом все равно все уже изначально другое.

dusya

материя уже давно исчезла. как я провел октябрь.

Так. А вот теперь после резиденции прошел уже чертов месяц. И если бы не "Пятнашки" в сообществе txt-me (длинные и приятно тягучие, как послежизнь и тентакли Ктулху) и не приезд flamme_tirre, с которой мы сгоняли в осеннюю сказку Бард-колледжа (теперь я знаю, что три года прожила рядом с бензоколонкой, которую воспел Боб Дилан в финальной строчке песни Subterranian Homesick Blues, и нет, это не городская легенда), я бы, наверное, ничего не запомнила про пролетевший грустной осенней птицей месяц октябрь, потому что все остальное было восьмичасовой гномской шахтой, в которой я добывала восковые слезы, и где у меня появилась новая растерянная начальница Изабель (но не будем об этом, все люди трагичны и растеряны, и я тоже).

Я-то думала, что весь октябрь буду бойко редактировать свеженаписанный роман! Ха-ха, еще чего. Я к нему даже не притронулось. Может быть, для него это шанс отлежаться и набухнуть какими-то дополнительными смыслами (только бы он не пророс в Пелевине от этого вот отлеживания - у меня до сих пор совершенно шизофреничная паранойя касательно того, что все наши неоконченные дела доделывает Дэвид Боуи в раю, а все наши недописанные тексты дописывает Пелевин - но только достойные, конечно. Недостойные не дописывает. А придумывает сам, хаха). Я даже не успела толком отрефлексировать тот факт, что он наконец-то написан. Помню только смутные, прорывающиеся сквозь водянистую мглу измененного состояния сознания, неоновые вспышки - вот я дописываю предпоследнюю главу, и она завершается ровно на песне Pink Frost - и я в изумлении осознаю, что речь в тексте идет практически именно о том же, о чем в песне - хотя содержание текста я уже давно знала (ближе к концу текста финал сложился как-то сам собой! о господи, это спойлер к неизданному роману! нужно будет потом спрятать этот пост, and this thought fills my heart with pink frost), а вот с песней сложнее. Я вылепила себе какой-то дико нелепый плейлист перед резиденцией - попробовала вспомнить все свои любимые песни разных многих моих сложных лет (хе-хе) и сделала что-то вроде персонального таймлайна, чтобы слушать его подряд, от рождения до, так сказать, финальных вздохов. Не очень понимаю, почему. Может, я решила, что помираю и захотела вспомнить свою биографию, сложно сказать. Может, давно музыку не слушала и соскучилась. В общем, предпоследняя глава закончилась на Pink Frost этого таймлайна (2011 год), а последняя - на поездке в Нью-Йорк (2009 год, Bat For Lashes "Daniel"). Ну и отвалившаяся буква "о". Кстати, с буквой "о" вышло отлично - когда я принесла макбук в ремонт, чтобы мне прилепили туда новую букву "о", выяснилась, что в новые корпуса макбуков нельзя вклеить новых буков (блять, простите), поэтому мне бесплатно сменили корпус. Это было очень кстати, учитывая, что старый корпус недавно спрыгнул со стола, а также в нем была старая немножко уставшая, чахоточная батарейка-бабушка в вязаном чепце. В новом корпусе новая клавиатура, новая юная батарейка-гимнаст, новая жизнь и новый этап всего. Буква "о", получается, выпала не зря, втащив в мою жизнь новенькую батарейку. Мне нравится быть человеком с написанным романом: роман хранит и бережет (это мы уже разобрались с тем адским грузовиком в сатанинском Трентоне), он что-то вроде предварительной версии урны с собственным сияющим прахом, которую можно всюду таскать с собой и выебываться.

Я хотела объявить ноябрь персональным Месяцем Редактирования Романа, но вдруг заметила, что уже пятое число. Кажется, шанс просран! Ну ничего.

Где-то в середине октября я зашла в книжный Макналли-Джексон посмотреть, есть ли там какие-нибудь новые хорошие книжки, и вдруг расплакалась, взяв в руки роман какой-то британской женщины, которую сравнивают с Джойсом (так и пишут: мол, новый Джойс пришел) - это роман в полторы-две тысячи страниц с утками и городом в названии, написанный одним-единственным предложением: своего рода поток сознания женщины-героини. Что-то во мне сломалось, и я не могу объяснить, что именно. Вера мне недавно сказала: "Знаешь, мне кажется, я уже никогда не стану писателем", и мне стало очень страшно - не от того, что Вера никогда не станет писателем, по мне она вполне уже стала, и значит дальше уже не страшно; скорей от того, что мы теперь все как бы в такой точке, где мы можем спокойно говорить о том, что кем-то уже никогда не станем. Сама возможность состояния, в котором можно сказать, что ты уже никогда не будешь где-то или никогда не будешь кем-то, вмораживает меня в двухтыщастраничный бумажный лед вечно вопящей буквой о. Нет-нет, впереди еще что-нибудь есть, конечно же. А все, что я не запишу, навсегда исчезнет (и, значит, этого не было никогда).

К счастью, в один из таких тревожных моментов случилось Повторное Чудо Явления Патти Смит, которую как-то притягивает, вероятно, ситуация, в которой я подписываю свою новую книгу кому-нибудь из хороших любимых подруженек! Да, Чудо Явления Патти Смит происходит в кафе, находящемся рядом с ее домом, но я бы не сказала, что она сидит там прямо каждый божий день (как и я). Но стоит мне туда прийти с подругой и собственной книгой, чтобы подписать ее для подруги - приходит Патти! В прошлый раз я подписывала там "Воробьиную Реку" для gedda (господи, как это прекрасно, как в старые добрые времена, ссылаться на живых людей в жежешечке!) - и мы встретили Патти, и я подошла к ней, и сфотографировалась с ней и с моей книгой, и она подписала ее тоже (должна же она была что-нибудь подписать, почему бы не мою книгу). В этот раз вышло еще страннее - мы встречались в этом кафе с flamme_tirre в ее день рождения. Я по какому-то сложному наитию купила ей в подарок ЗАРАНЕЕ ПОДПИСАННУЮ УЖЕ книгу Патти Смит "Год обезьяны" (подписанные книжки Патти продаются в том же книжном Макналли и Джексон, рекомендую!), а также взяла с собой "Землю случайных чисел". Естественно, в кафе оказалась Патти - сидела за тем же столиком, что и в прошлый раз, со своей дочкой (как и в прошлый раз), и когда flamme_tirre вбежала в кафе, я с чувством глубокого удовлетворения протянула ей книжку Патти Смит, сказав:

- С днем рождения! Вот первая часть твоего подарка. А вот там сидит вторая часть твоего подарка. И ты должна их объединить. Это все, что я могла сделать.

Именинница деловито кивнула, потому что она даже не врубилась в то, что происходит. Еще бы.

Уже потом мы поняли, что у нас получилось два совпадения, которые наползли друг на друга, и это очень сложно объяснить самой Патти! Первое совпадение для flamme_tirre - в ее день рождения, в который она, черт подери, приехала в Нью-Йорк из Европы, она получает в подарок книжку Патти Смит - и именно в этот момент рядом находится сама Патти Смит! Да, это чудо, восторг, Карл Густав Юнг, радость и фейверверк. Но стоп, это еще не все. Тут еще и мое совпадение - каждый чертов раз, когда я прихожу со своей новой книгой в это кафе, чтобы подписать ее своей подруге, там сидит Патти Смит! Мы попытались объяснить это Патти Смит - вот у нас, мол, Татьянино книжное совпадение (и нам нужна еще одна фотография Патти Смит с Татьяной и ее книгой), а также еще более невероятное днерожденное книжное совпадение (человек получил в подарок именно ее, Патти, книжку! причем уже подписанную! но теперь ее надо подписать еще раз!). Короче, я запуталась. Надеюсь, вы сами не запутались. Две книги, два совпадения, одна Патти. Такие дела.

- Это дико, - сказала я, объясняя Патти ситуацию. - Я сама не могу это объяснить.

Патти ужасно добрая и хорошая, вот что важно во всей этой истории. Ей ничего не нужно было объяснять - она подписала днерожденческую книжку еще раз, уже персональным образом, сфотографировалась с именинницей (причем сама это предложила), сделала также со мной уже традиционное фото "Татьяна, ее новая книжка и Патти Смит", обняла нас и упорхнула. Это все не чудо никоим образом, конечно же. Чудо - это, скорей, тот факт, что Патти Смит вообще существует, и что с ней теоретически возможно жить в одном городе. О том, что мы с flamme_tirre родились в год обезьяны, можно даже не говорить, это и так понятно.

Хорошо еще, что мы с Патти не были на фото так похожи, как в прошлый раз - по какому-то наитию тем же утром я оказалась в парикмахерской, забежав туда просто немножечко подровнять концы волос, но в результате потребовав отрезать их по плечи (теперь у меня прическа, как у позднего Курта Кобейна, но зато теперь уже никто не говорит, что я похожа на Флоренс Уэлч, увы, прошло это золотое время).

В октябре я плакала два раза (я теперь как Игнатий Лойола, который вел дневники своего слезного дара: "1 октября. Слез нет. 2 октября. Слез нет. 3 октября. Были слезы! Были! 4 октября. Слезы!!! 5 октября. Слез нет"), первый был в книжном, а второй, когда я искала что-то среди серых камней, в смысле, старого своего ЖЖ и случайно прочитала подряд несколько собственных постов за лето 2008 год. Какое было странное, дикое, пронзительное время. Я до сих пор считаю, что адронный коллайдер, который тогда разогнали бозончиком, таки не случайно сломался: на самом деле это был квантовый Чернобыль, и мир все-таки разрушился и нас затянуло в чорную дыру (или это можно как-то научно переформулировать, но нет сил: затянуло! тянуло-потянуло и таки затянуло!). И вот что страннее всего: то, как именно я все записывала в те времена, это именно что попытка разобраться в том, в какого рода чорной дыре я нахожусь - причем некий инструментарий для анализа у меня уже есть, а вот знания правил о том, как это все работает, еще нет - потому что я как будто интуитивно чувствую, что как только я разберусь в правилах, я тут же стану играть по этим правилам и тоже исчезну. Я долистываю до самого счастливого дня того лета (а может, и всего десятилетия) - там Пол Маккартни поет мою любимую песню "Цэ луна" на концерте в Киеве под кромешным дождем, и я стою по колено в потоках киевских слез счастливая и тихая, плечом к плечу с Саакашвили в трениках, и думаю о том, что я была так близко, а через 10 лет буду еще ближе. И ведь правда - через 10 лет будет его тайный концерт на нью-йоркском вокзале Гранд Централ - там я была так близко, что даже попала с ним на одно фото - могла бы дотянуться рукой, но, наверное, не нужно дотягиваться. Возможно, я больше уже и не увижу его никогда - потому что ближе уже невозможно.

Столько всего изменилось за 10 лет, страшно подумать. Хорошо, что я все записала, даже если я, по сути, записывала это вот кровавое ничто, пустоту, страдание и немощь. Все равно это, наверное, лучшее, что я могла сделать со всем этим - не дать ему исчезнуть.

Рецензий на книжку пока что нигде нет, зато про нее написал Читатель. Даже если бы у книги был только один-единственный читатель - вот этот самый - это все равно было бы достаточно, потому что этот читатель, по большому счету, как будто бы я 10 лет назад. В то самое лето сломавшегося коллайдера.

Ноябрь начался нечаянным концертом группы "Мумий Тролль", на который я попала случайно (знакомые предложили бесплатный билет, я и пошла). Несмотря на то, что, возможно, для меня единственной во всей этой толпе томный Лагутеныч в белом пальто не был сладким вестником ностальгии и озерным туманом юности, на концерте мне было удивительно хорошо - как будто бы я лежу на летнем лугу и ангелы мне поют и брызгают на макушку фиалковой водичкой. Причем это "удивительно хорошо" даже не было связано с самой музыкой - я никогда не была поклонником "Мумий Тролля", и из всех их песен мне нравится только кавер на California Dreaming - на мой взгляд, самый идеальный кавер ever. Если бы я была кавером, точно была бы этим самым.

Так вот, невероятный серотониновый приход от концерта оказался совершенно физиологической, предсказуемой нейронной реакцией - мой мозг уже привык, что если я иду на концерт бесплатно, это значит, что я должна писать про него статью, потому что это, стало быть, музыкальная журналистика тут у нас происходит. И он от ужаса съеживается в ожидании бессонной ночи написания репортажа в режиме адского марафона. Только вот репортаж мне писать не надо. Вообще ничего не надо. Это ощущение "ты за это не платишь, но от тебя никто не ждет текста" - просто невероятное какое-то облегчение, оно действует, как чистый героин. Даже когда я это пишу, у меня приятно покалывает в затылке и кончиках пальцев. Я думаю, что для того, чтобы у меня улучшилось настроение, мне достаточно представить любой бесплатный концерт кого угодно, и подумать о том, что никто наутро не ждет от меня про это репортаж. Тут я наверняка собака Павлова - но, скорей, того, который записал два с половиной альбома с Питером Кристоферсоном.

Вчера случайно обнаружила, что у Джеффа Линна вышел новый альбом его воображаемой группы ELO (тут я его очень понимаю - скоро я сама буду писать тексты от имени себя и своих друзей из 2003, которые уже чорт знает где; возможно, кстати, я именно их недавно и написала) - включив первую же песню, я почувствовала, что ошарашена тем, как именно я это все ощущаю: да, там нет вообще ничего нового, из всей этой истории вообще целиком изъята новизна как категория (и поэтому здесь присутствует что-то от вечности и послесмертия: в мире мертвых изменение невозможно), но оно действует точно так же, как 10, 20 и 30 лет назад. Неизменность, возведенная в состояние формулы неизменности, что ли. Волшебного эликсира неизменности. Фиг знает. Не это важно. Важно другое - вот Линн написал песню о том, как он выступил на стадионе Уэмбли и как ему самому это все было волнительно и прекрасно; вот какой-то фанат пишет на youtube комментарий: офигеть, это какой-то запредельный уровень само-осознанности, который может быть в рок-музыке; а Линн ему там и отвечает: а вот пожалуй что и правда! - тем самым закольцовывая запредельность этой само-осознанности до чего-то, побеждающего и запредельность, и время, и этот чертов рванувший в 2008-м коллайдер, нафаршировавший нами чорную дыру.

Лично я как одна из незаметных деталей этой сложной фаршировки почти что поняла, зачем я сделала общение со всеми этими людьми своей первой профессией - музыканты были, пожалуй, единственными доступными для общения персонажами, которые смогли это вот неопределимое и побеждающее запредельность и время превратить в свою не только первую, но и последнюю, окончательную профессию, фактически доказывая, что такое возможно. И никакой другой жизни они не помнят и не знают - то есть, в этом состоянии максимальной осознанности и измененного состояния сознания проводят всю свою жизнь и умирают, так и не узнав, как, скажем, видят мир обычные люди. Да, это простая мысль, но она от меня все эти годы ускальзывала, не давалась - меня во всем этом привлекала не столько музыка, сколько возможность коммуникации с теми, кто в этом состоянии абсолютной делириозной измененности сознания провел всю свою жизнь и иной, обычной человеческой жизни не знал и представить себе не мог - но при этом был уверен, что именно ее и описывает в своих песнях. Ой, да мы все были в этом уверены. А потом смотришь на этого вечно молодого Линна - а он там по чистому полю идет, и дрон над ним летит, и сразу понятно, что всю свою жизнь он провел в какой-то иной версии реальности; и мы пытаемся какую-то тень этой версии зацепить, принять, поверить в нее как в единственно возможную, но нет, все-таки нет. Протянуть руку получится, но коснуться не выйдет никогда, даже если рука наткнется на что-то, напоминающее материю. Материя уже давно исчезла в нашем мире пост-гравитационного коллапса.

dusya

вы ходили на норосайты смореть норофильмы, и схватили норовирус.

Кошмар продолжается. Сидя за столом за ужином, все смотрят друг на друга с недоверием, отмечая бледный лик, заостренный нос, трясущуюся ладошку, неловко плескающую пригоршню льдинок из графина в шаткий стакан.

- Я думаю, что нам надо сделать "тошнотный стол", - подает кто-то голос. - И сажать за него тех, кто только что переболел, но еще слабый. Потому что на них еще могут быть бактерии.

- Я слышала, что Джинджер сегодня ночью кашлянула...

- Я просто кашляла! У меня в горле першит, потому что я много распыляла краску!

- Все больные ходят со своими тарелками! И поставьте пометки на своих чашках, что это ваши чашки. И мойте их отдельно. Еще пусть больные набирают еду самыми последними. Вначале еду берут здоровые люди.

- Как здорово, какой отличный сюжет: эпидемия в резиденции художников! Давайте сделаем "тошнотный стол", а еще давайте все больные будут носить нашивки с изображением норовируса! Он красивый, зелененький. ДА, Я ИМЕЮ ПРАВО ТАК ШУТИТЬ, В МОЕЙ СТРАНЕ ВО ВРЕМЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ПОГИБ КАЖДЫЙ ЧЕТВЕРТЫЙ. Гетто-стол! Катрин, гутен абенд, пройдите зи битте за гетто-стол!

- Почему вы на меня так смотрите? Я не больна! Я просто захотела на ужин рукколу и больше ничего! Я просто сыта! Я ела в обед торт! А теперь я хочу рукколу!

Поняла, на что все это так похоже. Это же книга Яны Вагнер "Вонгозеро"! Удивительно - в замкнутом коммьюнити, пораженном эпидемией, все именно так и происходит.

Вечером все были такие нервные, что решили снова поиграть в "Терапию" - это винтажная игра из 70-х, повторюсь, страшно неполиткорректная. Там нужно кидать кубики и попадать то в психоз, то на кушетку - и отвечать на каверзные вопросы терапевтической викторины. Терапия, видимо, как-то снимала тревожность. Я уселась на дальнем диване, как в прошлый раз, чтобы писать свой большой текст, который в том числе про запрет терапии (он идет волнами - как правило, на 5 часов обдумывания текста идет где-то час-два его написания, и иначе никак!) - под веселые терапевтические вопли текст идет просто отлично! - но вдруг обнаружила на полке библиотеки огромную белую книгу про The Who.

Как совсем свежеактуализировавшийся поклонник The Who с детства я схватила книгу, конечно - она большая, с картинками, 2015 года - и прочитала ее, пока все играли в терапию. Оказывается, я многого не знала про The Who или забыла. В любом случае, теперь точно понятно, почему они были мне так дороги в юности - они и правда дико странные. К тому же, Пит Таунзенд тоже учился в арт-школе и люто ненавидел наркотики, особенно психоделики (серьезно? Пит, давай обнимемся!). И "Томми" - в каком-то смысле апогей этой ненависти. Еще большую ненависть Таунзенд испытывал к Вудстоку - по своим нынешним воспоминаниям, он ненавидел каждую богомерзкую секунду Вудстока. Выступление The Who там было единственным внятным и четко структурированным, цепким шоу ("Господь был наш осветитель" - говорил Энтвистл; ну, это про тот магический всем набивший оскомину момент с see me feel me на рассвете) - все остальное было немножко "пусти-повалюся". Ну, все знают о том, что во время концерта Who на Вудстоке на сцену вышел Эбби Хоффман и начал что-то задвигать про climate change политику и Вьетнам, и Таунзенд переебал его гитарой по голове (перенервничал) с криком "уебывай нахуй с моей блять сцены!". И цветочки в волосах, уии.

Еще я не знала, что менеджеры Who, Крис Стамп и Кит Ламберт - это два депрессивных гея-кинорежиссера, которые в то время просто-напросто мечтали снять фильм про мод-культуру, но вместо этого, пока искали героев фильма и погружались в эту музыкальную сцену, вдруг взвалили на себя четырех парней, которые крушат инструменты, потому что у троих подростковый ангст, а у четвертого синдром дефицита внимания (в каком-то смысле этот фильм все же оказался снятым в 2015 году - надо посмотреть). Еще, оказывается, у The Who действительно были объективно дико странные тексты в духе модернизма и поп-арта (мне и раньше так казалось, но я думала, что я это придумала), а также Пит Таунзенд изобрел Интернет. Я тоже думала, что я это придумала - я написала про это еще в 2000 году в статье про Таунзенда в "Музыкальную газету", мол, надо же, проект Lifehouse это же фактически про Интернет, который Таунзенд изобрел еще в 60-х! но теперь они и сами так говорят! Правда, проект так долго и мучительно рождался (в частности, из-за того, что Таунзенд заебался объяснять остальным, про что там вообще), что теперь он находится на стадии "возможно, это будет графический роман" - насколько я знаю, все долгоиграющие и мучительные проекты, которые десятилетиями не могут воплотиться, прощально зависают на самой драматичной стадии "возможно, это будет графический роман" - и дальше только смерть автора, увы, в буквальном смысле.

Еще, оказывается, Томми все-таки не про аутизм - а про трагическую ограниченность человеческого сознания восприятием (вот он! снова метаметареализм!). Возможно, просто сейчас все эти идеи, если их проговорить, не звучат дико - это что-то вроде абсолютно обыденного разговора (книга написана так, как можно говорить про The Who только в 2015-м - вообще вне этого уродливого дискурса рок-музыки, и с долей некоторой брезгливости к эпохе хиппи). "Его привлекала идея создать персонажа, чье восприятие не функционировало бы - так, он оказался бы заточенным в собственном воображении. Он отталкивался от идеи того, что жизнь в целом - это иллюзия, а все наши органы восприятия фактически замыкают нас в воображаемых стенах этой иллюзии. Таким образом, эта история стала метафорой нашего способа пребывания в реальном мире. Мы думаем, что мы находимся в этом мире по-настоящему, потому что ощущаем вкус, цвет, запах, видим мир, касаемся его - но фактически восприятие лишь усиливает иллюзию, и мы оказываемся в ней заперты. Отсюда и see me feel me touch me heal me". Вот это, конечно, номер. Я тоже про это много думала - когда слушала The Who давным-давно, в 90-х, но мне всерьез казалось, что все эти трактовки я просто выдумываю. Я помню, что отдавала свои статьи в "Музыкальную газету" и внутренне сжималась - мне казалось, что мне сейчас прилетит за эти выдуманные трактовки и притянутый во все эти истории за уши дзен-буддизм, минимализм и прочее. А теперь я читаю, что песня Баба О Райли - посвящение не только Мехеру Баба (образовательная минутка: Мехер Баба - это духовный учитель Таунзенда - святой 60-х и самопровозглашенный аватар, который всю жизнь молчал - он дал обет молчания в 1925 и держал его до смерти, до 1969 - а также ненавидел ЛСД и считал, что вселенная - это просто наше воображение, и ничего не существует, кроме некоей божественной энергии, которая проходит сквозь наше воображение и по-разному себя через каждого из нас проявляет, как через фильтр; впрочем, оно так и есть), но и Терри Райли! А теперь вот взрослый серьезный человек пишет про это в книжке, и это совершенно нормально. Получается, и тогда было нормально. "Шестидесятые заставили огромное количество людей выглядеть идиотами, - пишет автор, - А какое-то крошечное количество и вовсе превратило в убийц. Еще именно они обусловили позднейший взлет всякой мерзотной нью-эйджевской шарталанской чуши. Именно шестидесятым мы должны сказать спасибо за всю эту популярную сейчас калечащую бессмыслицу вроде лайф-коучей, магических кристаллов, гороскопов и ароматерапии. Давайте же скажем спасибо Питу Таунзенду за то, что находясь прямо в гуще этого массового помешательства, он сохранил скептический взгляд на это все - и видел в этом психозе то, чего практически все его коллеги углядеть не смогли". Вот и правда, спасибо дорогой Пит за мое счастливое детство! (черт, какой хороший чувак написал книжку! и небось его специально для написания этой книжки пригласили в резиденцию, раз она в библиотеке тут лежит?).

Еще, оказывается, когда The Who присылали звукорежиссеру демо-версии Квадрофении, звукорежиссер звонил Таунзенду и говорил: Fuck me, it's all very Wagnerian! это очень смешно, по-моему.

Еще в книге был потрясающий, очень трогательный момент про Кита Муна и депрессию - воспоминание Пита Таунзенда. По-моему, это самое лучшее описание депрессии ever. "Ты помнишь? Он проходил сквозь некое странное, внутреннее отчаяние, которое было невозможно ни выразить, ни разделить, ни утолить. В этом состоянии он мог расплакаться прямо на сцене - он был в глубочайшей депрессии. Было сразу видно - ему было что-то нужно, он не мог понять, что именно, хотя точно знал, что он никогда, никогда это не получит - как минимум потому, что он никогда не поймет, что это за нехватка. И в каком-то смысле он хотел, чтобы мы ему в этом помогли. Но мы не могли принести ему это "не знаю что", и артикулировать за него эту проблему тоже не могли - и все утопало в немоте и невозможности найти нужные слова".

Невозможность найти нужные слова и разговор про эту невозможность - в целом очень про The Who.

В каком-то смысле The Who - это мета-модернизм, говорит автор. Потому что ни один человек в истории рок-музыки, кроме Таунзенда, не писал так много песен о том, что это вообще за песни. Действительно, часть песен Who - это классический само-сознающий нарратив, что тоже отсюда, из конца две тысячи десятых смотрится достаточно дико, если перетащить это в начало 70-х.

Еще я не знала, что старенький Джон Энтвистл умер не от сердечного приступа, а от кокаина! То есть нет, он умер от сердечного приступа. Но сердечный приступ у него был от передоза кокаина. Вот дебилизм, сказали друзья Энтвисла, когда он умер - чувак, у тебя были все сраные 70-е, чтобы это сделать, но кто делает так в нулевых?!

В общем, в резиденции я пережила ревайвл своей любви к The Who и чрезвычайно этим горда. Нет, это совсем не стыдно любить все эти старенькие группы, особенно верифицированные временем. Все что я разлюбила, со временем испортилось. Все, что я продолжила любить, стало еще круче, чем было. Это очень вдохновляющая штука, ха-ха.

* *

Писатели и художники, между тем, снова планируют вечер с песнями.
- О нет, - говорю я Катрин, художнице из Зальцбурга. - Мы снова пролетаем. Давай подготовим репертуар с европейскими песнями. Ну, европейскими.
- Европейскими? - радостно спрашивает Катрин.
- Конечно! Вот какие песни мы, европейцы, поем, когда собираемся вместе и у нас хорошее настроение. Какая-нибудь добрая, сокровенная европейская музыка.
- Einsturzende Neubauten? - с замиранием сердца говорит Катрин.
- Einsturzende Neubauten! - кричу я. - Бликса форева!

Мы обнимаемся.
- Вирус, - тихо говорю я. - На тебе вирус. Если я заболею, мы не сможем петь Einsturzende Neubauten!
- Я уже трое суток не блевала! - отвечает Катрин. - Вечеринке Einsturzende Neubauten - быть! Только лучше что-нибудь раннее, попроще. Типа Silence Is Sexy.

- О чем они говорят? - спрашивают американские художники, - Вы про кого вообще беседуете?
- Einsturzende Neubauten! - отвечаем мы хором. - Это такая европейская музыка.

На нас смотрят с недоумением. Ох не петь, не петь нам со всеми в обнимку Отиса Реддинга. Впрочем, в обнимку уже ничего в этой резиденции не будет и быть не должно.

- Кто сегодня тошнил, поднимите руки! - кричит за ужином кто-то из нас.

Все сидят, как пограничные столбики. Возможно, это победа. Но рано еще говорить, ох рано.
dusya

удвоение дейрдре, чудо синхронии ежа и полотенчика.

Все-таки страшная штука усталость - всю первую неделю в резиденции я в основном лежала в траве среди кузнечиков и цикад и заново училась дышать. Вчера один из моих праздничных новогодних французских боссов (все помнят, что моих боссов зовут как блюда советского новогоднего стола - Жульен и Оливье) написал, что наконец-то наняли нового продажного менеджера в любимый бутик, где я все лето была вынуждена быть локальным менеджером из-за другого, сбежавшего менеджера (и я сама в итоге сбежала на месяц, посадив туда вместо себя однокурсницу-писательницу и маленького турецкого лгбт-фотографа с синдромом тревожности) - так что теперь я, кажется, снова буду бедная и творческая, а не при деньгах и заебанная. Подруга Н. спросила меня, рада ли я - ведь я теоретически рассматривала мучительную возможность на полном серьезе остаться менеджером (но опять же рассматривала вынужденно - в ситуациях, когда дилемма "остаться без работы или работать слишком много" - наверняка, приходится выбирать менеджера и как-то жить дальше), но я с некоторым стыдом признала, что рада. Тем более, что в качестве менеджера я как-то недостаточно бойко наполняла мой телеграм канал о коммуникации с покупателями - потому что когда ты менеджер, тебе уже не до коммуникации с покупателями (а, я уже это говорила? нет, не говорила?). Теперь переживаю, может быть, я просто ленивая жопа и не хочу работать. Все же как-то живут, работают. Возможно, мне не очень хотелось бы управлять свечным бутиком, потому что это забавно только первые несколько месяцев.

Умудрилась, тем не менее, написать два огромных куска большого текста - 80.000 знаков (это не текст, это размер куска, который я написала в кромешном делирии за три липких странных дня! а некоторые вот романы такого объема пишут, между прочим! и издают!). В конце текста оказалось, что в него откуда-то прополз еж. Перед сном, закончив главу, я немного поболтала с Алисой, чтобы перестать нервничать, и Алиса вдруг сказала:

- А Милан (это ее сын) сегодня сочинил сказку "Наглый еж"!

Оказалось, что к Алисе приходил наглый круглый еж и на глазах изумленной кошки алчно выжрал весь кошачий корм из тарелки.

Я скопировала Алисе кусок текста про ежа. Там было еще про краденые крымские полотенца - откуда в тексте взялся Крым (он не происходит и не может происходить в Крыму), еж и полотенца - было непонятно. Разве что это снова было пространство для верификации текста чем-то необъяснимым, что ли (я расставляю в нем эти ловушки в устрашающем количестве - я боюсь, что если я перестану это делать, я уже не смогу это делать больше никогда из-за нарастающего в режиме самозащиты от необъяснимого циничного отношения к этим штуками).

"Ты понимаешь о чем я? Обязательно оставь где-нибудь комментарий или выложи его крадеными полотенцами на сухой шершавой гальке".

- Алиса, я надеюсь, что у вас не спиздили полотенца, - уточнила я. - Иначе это будет пиздец.

- Таня! - написала Алиса. - Да, у нас спиздили полотенца. И я написала об этом сегодня в свой дневник.

Не знаю, как это трактовать, потому что все, что во мне может это трактовать, не очень совпадает с тем, кто пишет текст. Ну, оставили комментарий, что ли. И выложили его крадеными полотенцами на сухой шершавой гальке. Бывает.

* *

Искала свой давний рассказ про Тома Уэйтса (настолько давний, что кажется, что его написала не я - по факту, это был мой первый "длинный" рассказ, ужасно терапевтичный и странный - совсем не короткая история-притча, а именно сюжетный связный текст с живыми и неживыми персонажами), и, что удивительно, обнаружила на archive.org все номера журнала НАШ (рассказ опубликовали там, но не оформляли, метко указав "если автор считает, что мы будем ЭТО оформлять, он сильно ошибается" - Игорь Николаенко до сих пор мой герой, что бы он там ни думал про Крым - я считаю, что Крым украинский и Игоря Николаенко, это моя взвешенная этическая позиция). Ну, или практически все. Их можно скачать в ПДФ. В ПДФ, Карл, их можно скачать.

Полдня, считай, ушли в никуда, пусть этот архив меньше всего во вселенной похож на никуда. Вот, например, номер с моей первой в жизни литературной публикацией. Он в каком-то смысле предопределил мою жизнь - я как сейчас помню, как где-то курсе на третьем, когда мы все друг другу давали пафосные обещания, мы с Сашей Рымкевичем условились - если до получения диплома журналиста я получу какой-нибудь гонорар за опубликованное художественное произведение - я тогда буду писатель, когда вырасту, а если нет - то тогда буду журналист (Саша пообещал себе другое - что если до 26 лет он не станет селебрити, то он покончит с собой. Мы были очень целеустремленные дети, ха-ха). Я отнеслась к этому самоисполняющемуся пророчеству дико серьезно, но рассказы недальновидно выслала только в НАШ, потому что все другое казалось мне мелким и недостойным. НАШ мне, разумеется, не ответил, наверное, они никому не отвечали. А на пятом курсе мне в почту свалилась рассылка - редакция журнала НАШ собралась опубликовать замечательный рассказ какой-то девушки из Беларуси, но у редакции журнала НАШ наебнулся почтовый ящик и вся почта тоже наебнулась, и рассказы из почты наебнулись тоже - осталась только база адресов. И журнал НАШ по всей своей базе адресов разослал письмо: ищем девушку из Беларуси, имя не помним, пишет адски ебанические рассказы, и вот у нее был рассказ, где к мужику приходила пирамидка и он трахал пирамидку. Вы не знаете случаем такую девочку, у которой мужик в рассказе трахал пирамидку? Оказалось, что почти весь журфак присылал рассказы в журнал НАШ, потому что почти весь журфак оказался в базе адресов редакции журнала НАШ - в тот день я была натуральной селебрити, все подходили и спрашивали, правда ли это я, и действительно ли у меня мужик трахал пирамидку. А через месяц мне прислали журнал и 50 баксов гонорара - вот зачем, оказывается, мне понадобилась эта пирамида.

Нашла еще одно поле, очень похожее на Беларусь, хожу теперь туда. Ввязалась на ночь глядя, видимо, на нервной почве, в дискуссию с кинокритиком Антоном Долиным, который считает, что по-русски правильно говорить Белоруссия, потому что даже если нам, белорусам, это больновато, нас все же меньшинство по сравнению с Россией. Объяснить ему, что когда большинство, которое долгое время ущемляло некое меньшинство, использует ранящую меньшинство лексику, объясняя это тем, что большинство всегда право и оно так привыкло - это теперь в цивилизованном мире считается совсем дурной практикой - оказалось невозможным; к счастью, я вовремя вышла из диалога и теперь вместо меня его ведут мои прекрасные минские коллеги, а я снова лежу в чистом поле и по мне ходит сцинк. Так тяжело не ввязываться в срачи! Зато срач - прекрасный показатель психического здоровья. Если ты можешь в любой момент выйти из срача, чтобы полежать в поле - и после этого срач перестает болеть и чесаться - значит, психическое здоровье в порядке, ура.

*

За завтраком я всегда молчу, но отзываюсь на фразу "Этгар Керет" - если где-то вдалеке тихо сказать "Этгар Керет", я тут же прибегу и начну что-то сонно лопотать. Надеюсь, они не считают, что я невежливая. Писатели с художниками недавно разграбили архив винтажных настольных игр из 70-х и теперь по ночам режутся в игру "Терапия" 1968 года (я ничего не выдумываю и не преувеличиваю). Под вопли терапии первичного крика и возгласы "СЧИТАЕТ ЛИ ОНА ЧТО МАТЬ НЕДОДАЛА ЕЙ ТЕПЛА!" я валяюсь по углам лобби и редактирую текст, в котором запрещена терапия - очень классно, по-моему. Лесные клопы-вонючки меня обожают и гроздьями стучатся в сетку окна по ночам с глухими шлепками - перечитала огромную и ужасно смешную статью про них в Нью-Йоркере, немного утешилась.

Книга моя вроде вышла, а вроде и нет - купить можно только предзаказ на сегодня или завтра; в магазинах еще нету. Беспокоюсь, вдруг ее снова не существует. Пока не подержу в руках, не успокоюсь, конечно.

И вот еще из странных синхронистичностей - здесь есть писательница, Дейрдре Бойл - она пишет про кампучийский холокост; вначале я отреагировала на нее с определенным скептицизмом (ее книга - про кинорежиссера, который снял это потрясающее кино The Missing Picture, получившее кучу призов повсюду - поскольку он не мог описать или рассказать нарративно о том, что случилось с ним и его семьей, он сделал тысячи маленьких глиняных куколок и, помещая их в огромные подробнейшие сновидческие диорамы памяти, рассказал историю через кукол - кукол себя, своих родителей, своих сестер, своих мучителей - мне это, конечно, еще и напомнило белорусского дедушку, который жил в вымершей деревне и тоже создал себе целый мир памяти из крохотных деревянных куколок, стилистически удивительно похожих на кампучийские) - мне показалось, что она заграбастала себе чужую трагедию и ой ну как же так можно. Но когда я разбирала в студии записи из прошлогодней резиденции Macdowell Colony, я наткнулась на написанное размашистым почерком - "ДЕЙРДРЕ БОЙЛ: РОКОЧУЩАЯ ТИШИНА - ХОЛОКОСТ И МОЛЧАНИЕ, НЕВОЗМОЖНОСТЬ РАБОТЫ ПАМЯТИ - НАЙТИ СТАТЬЮ!". Пришла с блокнотом к Дейдре, покаялась - вот, говорю, в прошлом году была в резиденции и, вероятно, наткнулась в процессе ресерча на упоминание вашей статьи, теперь уж высылайте статью, раз мы с вами вместе в этой резиденции. Конечно, неловко вышло - вот не нужно сразу складывать мнение о людях, вообще не нужно мнение, я же противница мнения, мнений нет и личность преувеличена, а есть лишь любовь и память.

Статья, действительно, потрясающая - о том, что память о всяких болезненных штуках - это не социальная память, поэтому она с трудом реконструируется через социальный акт (например, речь), а "сидит" в теле, как болезнь. Так, например, когда бывшему подростку-солдату красных кхмеров предложили рассказать, как именно он истязал людей, он и двух слов связать не смог - но когда попросили показать, он начал двигаться по невидимым коридорам, размахивая дубинкой и прикрикивая на людей - и это было страшней смерти, потому что это была не только живая, настоящая, ожившая память, но еще и машина времени - рекреация, овеществление прошлого, которое сидело в мышечной памяти так же крепко, как эти мерзкие клопы сейчас сидят на моей москитной сеточке, постукивая по ней суховатыми ножками.

- - - - - - -
- У нас сегодня будет поездка на фермерский маркет! - радостно объявили нам. - Только сразу предупреждаем: городок у нас крохотный. Но маркет зато будет очень исчерпывающий - приедут ВСЕ ТРИ ФЕРМЕРА. Ну, может быть, даже четыре.
dusya

vcca

Уехала на месяц в резиденцию - на этот раз в горную, холмистую часть Вирджинии: тут, конечно, чистый Бахчисарай - грецкие орехи, сухая тридцатиградусная жара, ночью горная струистая прохлада, кожа покрывается чешуйками и волосы перестают виться: после нескольких лет жизни в бойком портовом городке я наконец-то вспомнила, что волосы у меня прямые, как рельс! Лес тут есть, но в основном нам здесь дано для осмысления полюшко-поле - ровно такое же, как в книжке, которая наконец-то вышла или вот-вот уже выйдет (я до сих пор не могу поверить!) - кровавое, перекатывающееся туда-сюда, как рулон, усыпанное гусеничными гнездами, сапфировыми зелеными биошарами (кто ты, зеленый шар? узнал ли кто искаженную цитату?) и ревущими, как поезд в ночи, стоголосыми сверчками и цикадами. Официальное насекомое Вирджинии - летучий шар; здесь все круглые, не такие ломкие и шаткие, как в штате Нью-Йорк - там все эти зелененькие кобылки раскачивались хливко на бледных коридорных стенах; здесь же сочные глянцевые кругляши, как мягкие елочные шары, висят на москитной решетке и можно рассматривать их животики. Почти на всем, куда можно дотянуться взглядом, бойко сидит огромный изумрудный клоп-вонючка - я думаю, что герб штата Вирджинии должен быть исполнен в виде клопа-вонючки.

Я думала, что я сразу примусь писать роман, а потом еще один - но выяснилось, что я так смертельно заебалась за два месяца двойной работы в Нью-Йорке, что просто легла смиренно в траву к сверчкам и лежала там почти неделю. Иногда я выходила из травы и плавала в илистом травяном озере около старинного кладбища рабов, а также принималась читать уже написанное, чтобы понять, что вообще мне нужно дописывать. Так я за неделю вычитала около трехсот тысяч знаков (все исчеркала причем! я оказалась суровый редактор), столкнулась с Жуткой Мистической Хуйней в стиле Стивена Кинга (объяснять я ее не берусь, описывать здесь - тоже), изучила полевую фауну лесистой Вирджинии (прибрежную я изучила год назад - она состоит из огромных пестрых москитов размером с воробья, диких лошадей и нелюбви, конечно же, нелюбви) - это поющая по ночам бледная сова, переговаривающиеся по рации из стены гигантские черные шершни (реально такое ощущение, что они сейчас начнут рассекать толпу и вязать всех), зелененький паук-поскакун, который играючи откусывал от меня ломтики и напрыгивал прямо как котик (убивать его было негуманно, он вел себя слишком разумно), мельчайшая рыжая тля, запутывающаяся в волосах, тревожные жуки идеально круглой формы, которые и ходят кругами (убить технически сложно, выгнать невозможно), бесчисленное количество зайчиков и скамейка Пастернака, облепленная чем-то кусачим и мелким.

Скамейку Пастернака тут называют "рашен бенч" и никак иначе. Нобелевская скамейка, намекнула я, она приехала к вам в качестве нобелевской скамеечки - на ней любил сиживать Пастернак, как это все превратилось в "рашен бенч". Оказывается, скамейка приплыла из Переделкино - дар Союза Советских Писателей 1991 года (оцените жертву - пока скамейка бороздила волны Атлантики, Союз распался!). Я вдруг сказала, что резиденция Переделкино - это моя первая артист-резиденция (я просто на тот момент еще не знала, что это тоже артист-резиденция), меня зауважали, но не поверили. Вообще тут интересно пытались угадать мой возраст - от фраз в духе "ну, после 20 лет в журналистике я поняла, что полностью выгорела" или "когда распался Союз, я училась в школе" или там "мы посмотрели сериал Чернобыль и он помог нам примириться с тем, свидетелями чего мы стали, но описать это не смогли" все зависают и мысленно подсчитывают. Видимо, Нью-Йорк сделал меня полупрозрачной и я выгляжу на очень плохие рабские бледные двадцать семь. Ну и то хлеб.

Снова вернулась в Интернет, читаю новости, обсуждаю с друзьями петицию про запрет отстрела рыси. "Какая петиция? Что за хрень? Как вообще можно поднимать вопрос об отстреле рыси? Как это может быть актуально? Как можно отстреливать рысь Я реально не понимаю: хочешь убивать - иди к психологу; хочешь мяса - иди в магазин, хочешь пострелять - иди в тир. НО РЫСЬ ТУТ ПРИ ЧЕМ?".

Все тут уже выучили, что Беларусь - отдельная страна, и она находится в Европе. Немецкая девочка Катрин отказывалась, впрочем, понимать, пришлось ей объяснять через Чернобыль и Вайсруссланд. Но я потом подсознательно отомстила ей, учтиво и абсолютно искренне поинтересовавшись, из какого города в Германии она приехала. "Я из Австрии" - нехорошим голосом сказала Катрин. "Вайсруссланд!" - мстительно захохотала я. Да, мы сами не идеальные, и правда.

Из новых зверей меня больше всего заботит синехвостый сцинк - юркая настенная ящерица с неоновым диско-хвостом павлиньего невероятного цвета. Я прочитала о ней статью и теперь не могу забыть ее.

то очень осторожная и пугливая ящерица, - написано в статье, - Будучи схваченной, хищником или человеком, она укусит и распрощается со своим хвостом. Хвост будет извиваться и биться в течение нескольких минут после отделения, отвлекая внимание хищника. После потери, хвост постепенно восстанавливается, и часто становится еще длиннее, чем был вначале, однако, новый хвост редко бывает синим.

Однако, новый хвост редко бывает синим.

Вот про что надо снимать Аризона Дрим две тысячи наступающих.
dusya

амнезия друг самооценки / правда и неправда о холокосте /много текста / русский дядя/ просто блокнот

9 дней занималась финальным редактированием и вычиткой своей третьей книги, сборника рассказов. Это отличное совпадение, пусть и странное - я бы точно не нашла времени на финальное редактирование в любое другое время, а тут так идеально сложилось, что нужно сейчас. Это странно, но это правда.

Повычищала мусор, нашла несколько странных логических неувязок (это важно), все починила, поправила.

Заметила, например, что очень много фиксируюсь на зубах, когда пишу. Почему? Я никогда не пишу, какие у кого были глаза, зато постоянно пишу, какие у кого были зубы. Возможно, дело в том, что зубы - это фактически кости. Человек пропадет, истлеет - зубы останутся. Но это не точно. Пять раз я назвала чьи-то зубы костяными или каменными, все повычищала, повыдергивала зубы-то.

Еще мучалась: что делать, когда нравятся собственные тексты как читателю? Нет, не все, разумеется. Те, которые я неплохо помню, вызывают разные ощущения, часто очень эмоциональные, часто не самые приятные. Но многие тексты, написанные за последние три года, я почти полностью сюжетно забыла, помнила только приблизительно, о чем речь. Надеюсь, у меня не опухоль мозга! Оливер Сакс умер, он уже не сможет описать историю писателя, который забывал собственные рассказы, и только поэтому получал от них искреннее удовольствие: эти тексты мне так близки, я бы и сама так хотела, но никогда не смогу! Я не хочу сказать, что они объективно невероятно хороши, эти рассказы - на самом деле, мне в принципе часто нравится не очень хорошее. Тем не менее, мне часто нравится то, что нравится и многим другим людям - поэтому, наверное, если мне что-то понравилось, есть надежда, что и другим понравится. Но слушайте, это невыносимо. Я иногда, например, начинала вслух кричать: вау! какой крутой сюжет! надо же было так все закрутить! отлично придумано! А потом: но стоп, это же я и придумала. Но как? Когда? Как мне это пришло в голову? Нет доступа. Ни к одному из моих текстов у меня нет прямого авторского доступа. Поэтому я даже переписывать их не могу - только поправляю, где покосилось, и вычищаю паразитические колонии грибов: мои любимые слова наверняка, возможно, вероятно, словно, как будто, какой-то, некий, неявный, неясный и так далее, так далее. Мой активный словарный запас сто слов, и 50 из них - про неясность и бесформенность. Как видим, не всем довольна таки.

Иногда было совсем жутко: вот вижу, что там какой-то впечатляющий сюжетный твист в конце, а разгадать его не могу. Помню, что вроде бы придумывала хороший твист и радовалась - такой, чтобы надо было поломать голову. И вот я ломаю голову - и не выходит, не могу понять. Рассказ про золотые окна меня вообще потряс - так что, спрашивала себя я, они специально решили так сделать, чтобы потом встретиться и узнать друг друга? Но кто из них кто? Кто из них, блять, кто?

Кто из них кто - пожалуй, ключевой вопрос книги.

Еще у меня в последнем рассказе (всего их 23, разумеется) был кусок на английском - рассказ должен им заканчиваться, потому что там unreliable narrator: персонажей-рассказчиков двое, каждый существует в своем грамматическом времени, оба функционируют в режиме афазии, сам текст - афатичный, сухой, разломанный, никто не говорит от первого лица, но сдвиги времени наверняка дают что-то понять (но я очень мучалась, пока разгадывала, включила весь свой критический аппарат: как? што?), и вот в конце рассказчику нужно заговорить от первого лица в прошедшем времени, но скрыть, кто он, что невозможно в русском языке, поэтому рассказчик выбирается из афазии и перестает переводить, отчего сваливается в английский, где нет грамматической категории глагольного рода и можно спасительно сохранить свою квантовую неопределенность. И вот этот последний абзац я написала на английском, на довольно специфическом - в противовес минималистичной русскоязычной афазии он должен был быть напыщенным, громоздким, тяжким, и заканчиваться цитатой из Евангелия от Матфея по ряду причин, с религией не связанных, а еще в нем должен был быть ^C из ASCII, но это уже совсем личное. И я прислала этот кусок на английском нескольким своим друзьям-экспатам, чтобы они сказали, нет ли в нем ошибок. ОШИБОК. Потому что текст должен не выглядеть таким, ну, с грамматическими или синтаксическими ошибками - в нем должна сохраняться логическая структура, соединимость элементов и подчиненность. Что касается смысла, объяснила я, даже если там не очень ясно, считайте это глокой куздрой (тут еще куздру объяснять, ох). Почему экспатам - американцы, которые много всякого поэтического говна читали, говорят, что кусок норм. Но книгу-то читать будут не американцы! А русскоязычный читатель часто обожает выискивать ошибки в англоязычном тексте, и это травмирующе. Я это по себе знаю - когда я писала в Фейсбуке посты на английском иногда, некоторые мои друзья, закончившие Лингвистический Университет, приходили и писали, что у меня уже намного улучшенный английский, но вот тут ошибка (я не знаю, с чем это связано, но точно не с ошибками как таковыми). Поэтому я показала экспатам и попросила сказать, где там ошибки, потому что в этом куске не должно быть ошибок. Все остальное в нем может и должно быть.

И тут я столкнулась с полным ступором. Все говорят: мы не очень понимаем, что ты тут хотела сказать, а скажи на русском?

Я отвечаю: тут не нужно понимать, что я хотела сказать, это крипто-текст, его нет на русском, он непереводимый. То есть, в тексте должна быть правильность и безошибочность, но не должно быть понятности и не должно быть переводимости. Три качества: безошибочный, непонятный, непереводимый. Вот он должен оставлять такое впечатление.

"Скажи, как это было изначально на русском".

Оно не было изначально на русском, испуганно отвечаю я, оно не было. Как будто почву из-под ног выдернули.

"Ну, просто перескажи это же на русском".

Это невозможно. Просто надо посмотреть, все ли тут без ошибок, нет ли ошибок.

Я не хочу, чтобы было понятно, я хочу, чтобы не было ошибок.

Оказывается, для многих "отсутствие ошибок" и "понятно" - синонимы. Один друг-лингвист и переводчик (который, надо сказать, перевел мои рассказы для поступления в Бард, поэтому тут высшая степень доверия) великолепно переписал абзац в совершенно понятный, потому что я ему очень подробно объяснила, что имела в виду, ну или он в принципе обычно понимает, что.

- Боже, это круто, - обрадовалась я. - Но это вызывает у меня ужас, как будто мне залезли в голову и все оттуда выложили на всеобщее обозрение. Вообще все становится ясно. Все спойлеры наружу! Офигенно. Но слушай, я не хотела, чтобы все было понятно.

- Извини, - сказал он. - Это моя работа, я не могу не переделывать текст в понятный, это как собака аэропортная, которая уже не может не искать кокаин.

Мне пришлось, впрочем, признать, что времена в этом абзаце и правда перемешаны. От того, как расставлены времена, зависит, кто был рассказчиком текста, я это помню. Но кто - не помню. В итоге, я начала перечитывать рассказ, пытаясь понять, какие там у кого были времена изначально. Тяжелые, смутные были времена. Все надо делать вовремя, в том числе редактирование. Мне все время кажется, что меня наняли редактором чьего-то чужого текста.

В итоге каждый советовал что-то свое, никто ни с кем не совпадал, поэтому я решила оставить почти все, как есть, взяв у моих советчиков буквально у каждого по совсем крошечной рекомендации, чтобы выложить из них, как из жемчужинок, звездочку, пентаграммочку, тайный значок, вплести это все в текст и сделать всех тайными соавторами. Почему бы и нет. Вдруг я тоже получу какого-нибудь Букера, ха-ха, и потом буду писать эссе в Нью-Йоркер, и напишу ужасно смешной текст про этот вот злосчастный абзац. На случай, если не получу - вот, хотя бы сюда написала тезисно, и то хлеб.

- Слушай, мне кажется, что последний раз я читала такой же клевый сборник рассказов про это вот все, когда у Пелевина сборник рассказов в 90-е вышел! - радостно говорю я Саше. Саша деликатно молчит. Я бы тоже молчала на ее месте.  Так писатели с амнезией теряют друзей, очевидно. С другой стороны, амнезия друг самооценки в нашем случае.

* * *

Нашла в библиотеке фотоальбом с картинами Дэвида Линча. Я почему-то забыла или не знала, что он художник и у него было несколько выставок. Картины чудесные! Похожи на Бэкона и немножко Хоппера, хотя непонятно чем - сам Линч считает, что Хоппер повлиял на его фильмы скорей. "Психология разрушает загадку, магическое качество, которое невозможно свести к определенным неврозам или еще каким-то штукам, но раз уж теперь эти штуки названы и определены, тайны больше нет, и, следовательно, бесконечно глубокий опыт уже невозжен" - где-то там объясняет Линч, почему психология в его мире запрещена, и меня это успокаивает, потому что я пытаюсь описать мир, где психология действительно запрещена. Что мне не помешало взять почитать книжку Юлии Кристевой. Ой, подумала я, вот жопа, тут еще и Кристева была? Но нет, тут была ее переводчица. А вот Чайна Мьевилль тут действительно был (оказывается, он в Лондоне издает потрясающий социалистический журнал, рекомендую ознакомиться). Еще тут был Этгар Керет. Нашла его сборник рассказов, самый ранний англоязычный, и обрадовалась, как родному.

Потом подруга мне показала упущенное мной давнее эссе Керета про Колонию Макдоуэлл - я в полном восторге села его читать, пока не дошла до чего-то вроде "а потом выступил один поэт из Бруклина, довольно талантливый". Ой, подумала я, хорошо даже, что мы не совпали временами, этим поэтом из Бруклина могла бы быть и я! А так мы в разных лигах, конечно. В середине нулевых я только-только начинала читать его рассказы.

* * *

Поразилась тому, какая крутая, в стиле Борхеса, идея - библиотека, где можно прочитать только то, что здесь же и написано. Пространство с библиотекой, где хранятся только объекты, созданные в этом пространстве. Музей вещей, сделанных в этом музее. Место хранения всего, возникшего в этом месте. Это невозможно круто же.

Уверена, что где-то уже есть такие места - коллекции вещей, придуманных и/или созданных людьми только в той локации, где они выставляются, но мне это встретилось впервые, я имею право удивляться. Керет в середине нулевых тоже писал такой же восхищенный делирий измененного сознания про эту чудесную колонию в Нью-Хэмпшире, так делают все, это нормально!

* * *

Читаю книгу про правду и неправду в художественных произведениях про Холокост (это отчасти имеет отношение к моему тезисному проекту, который я доделываю уже на воле, скажем так) - там местами буквально то же самое, что я писала во вступлении к нему, про неправдивость и недостоверность как свойство памяти, о предопределенной неточности текста о реально случившемся. В отличие от прочих нон-фикшн жанров, самый лживый и недостоверный - это именно автобиография, потому что фундамент ее - память. Ничто не подделывается так легко, как память, и там, где речь идет о лжи, почти всегда включается пространство памяти.

Еще одна штука, про которую я точно не знала - это того, что, фактически, первый в истории мировой литературы настоящий роман был именно поддельными воспоминаниями, fake memoir. Речь про Робинзона Крузо, который преподносился как хроника случившегося в реальности.

Потом я прочитала чуть ли ни слово-в-слово кусок из своего тезиса, что меня окончательно убедило в том, что все пишущие люди пишут одно и то же (и вопрос Оракулу каждый задает один и тот же, пусть каждый и уверен, что задает свой личный, драгоценный, сокровенный вопрос): "Всякий акт вспоминания фактически является актом нарратива, пересказа. "Вспомнить все", тотальное вспоминание, в реальности находится за пределами человеческих возможностей, поэтому наш разум фильтрует, перемалывает и дистиллирует хаос бытия в нечто, более-менее напоминающее внятную, постигаемую форму. Как только наш мозг включает режим "вспомнить какое-то событие", на восприятие тут же накладывается редакторский подход - и воспоминание становится отредактированным текстом, созданным в процессе воспоминания".

Учитывая, что я подавалась в эту колонию именно с проектом, описанным буквально вышеописанным абзацем (и таки понемножку его тут пишу, да), я подумала, что книжка мне попалась не случайно (прислонилась к полке в библиотеке и вытащила что-то черное, обычно тут все так и находят книги для чтения - иначе никак, невозможно же искать книги, когда не знаешь, какие именно книги здесь есть, что только тут люди не создали за 110 лет, 110, Карл!)

Еще я прочитала в этой же книге простую, но как-то очень сильно меня зацепившую фразу про писательство в контексте травматичных вещей: Act of imagination is an act of empathy. Да, это очевидно! Но я только сейчас впервые про это подумала (так как всегда считала себя очень херовым эмпатом).

*
Вспомнила почти забытую, но дико растрогавшую меня еще в Барде штуку: когда кто-то показывает другим свое искусство, и все вдруг единодушно впадают в какое-то онемение, потому что это невероятно круто и так не бывает. Похожее иногда происходит на рок-концертах, когда, ну, понимаете - звучит Та Самая Песня, ах. Но в контексте маленьких коммьюнити это намного круче, интенсивнее и вообще похоже на некий коллективно разделенный мощнейший религиозный опыт вроде откровения или всеобщего видения. То есть, реально, человек на наших глазах совершил чудо, и мы были этому свидетелями. Такие штуки никогда не вызывают ни зависти, ни желания задавать вопросы (а как это было сделано? а что за материалы? а кто на вас повлиял?), хочется просто улыбаться, разливать вино и обсуждать с другими свидетелями чуда, действительно ли все точно и наверняка видели чудо, вдруг кто-то случайно отвернулся или вот за вином выбежал опять же. В данном случае это было чудо корейской девушки, которая вяжет голографические текущие био-скульптуры из собственных волос.

(удивительно тут другое: я уже видела ее скульптуры на выставке в Бронксе! я мало что запомнила на той выставке, помимо работ Любы, ради которой я и пришла, а вот этот сияющий череп из тоненьких ниточек, повисший в пустоте, я сфотографировала сто раз, пытаясь понять, из чего он сделан - это скульптура, проекция или голограмма?)

* *

С музыкой все больше неприятных откровений. Напоминаю, что я слушаю шаффлом 7 тысяч песен из моих нулевых и испытываю страдание. Оказалось, что я вообще больше не могу слушать Тома Уэйтса! Почему-то он превратился в русского дядю Володю с третьего этажа, который уронил аккордеон, когда нагибался рюмку поднять (рюмку тоже уронил, руки дрожат). Я прекрасно понимаю, почему так случилось, и Уэйтс не виноват, мне просто нужно его расколдовать - так же для меня расколдовался Джим Моррисон, когда я навестила хатку, где он вырос (Венис-Бич). Что мне нужно навестить для возвращения Уэйтса - я пока что не знаю.

Вообще музыка потрясает - чертов шаффл, например, вчера, как назло, крутил мне композиции батюшки и матушки Ворониных (ОТКУДА? ОТКУДА ЭТО У МЕНЯ?) из альбома "Мой духовный сад". Особенно меня впечатлила прочно забытая песня "Грешный человече". Я припоминаю, что занималась каким-то биохакингом в середине нулевых (когда я читала Керета, и когда он писал в Колонии Макдоуэлл, откуда я это все и пишу) и всем переписывала "Мой духовный сад" матушки и батюшки Ворониных, подбрасывая их в чужие компьютеры, как кукушаточек. Но откуда мне самой попали батюшка и матушка Воронины? Кто мне их подбросил? Нет ответа.

*
Беларусь тут все обычно почему-то путают с Болгарией. Чем чаще это происходит, тем чаще это почему-то происходит.
- Я читала, что недавно в Беларуси убили журналистку, какой ужас.
- Мне очень неловко это говорить, но это было в Болгарии.
- О ГОСПОДИ ПРОСТИ ПОЖАЛУЙСТА.
- Ничего. Ничего. У нас всех журналистов уже давно поубивали.

Только одна девушка-врач сразу вспомнила Беларусь. Оказалось, что дед ее мужа, которому сейчас 97 лет, сбежал из Минского гетто (один из немногих, кому это удалось), потом прибился к партизанам и помогал им (он был довольно крепкий, выносливый мальчик, поэтому партизаны решили, почему бы и нет), а потом как-то умудрился сбежать на Запад. И вот несколько лет назад он приехал в Минск, чтобы посмотреть, что там теперь на месте гетто. И заселился в гостиницу, которая была на месте гетто (я очень хорошо знаю эту гостиницу). Ночью он проснулся от того, что в его дверь постучали. Он испугался - это был какой-то странный флэшбэк во времена гетто, что ли. Открыл дверь - а там стоит парень и несколько девочек, и он говорит ему: хотите девочку выбрать?

Господи, сказала я, но это же какой-то Джонатан Сафран Фоер! Как это может быть правдой?!

Но это и есть правда; все, сказанное всеми, всегда правда.

*
Наконец-то выяснили, почему на территории колонии нет электричества, и путь из домика в домик лежит через неизменно чорный темный лес. Потому что композитор Эдвард Макдоуэлл, который основал эту колонию, решил, что электричество отвлекает.

И правда - отвлекает. За всю свою предыдущую жизнь я не ходила так много по абсолютно темному ночному лесу, как в (этот месяц? эту неделю? эти последние два дня?).

Вообще мир прекрасен - сегодня пришла фотограф, чтобы сделать со мной обязательную для всякого колониста фотосессию, и я вижу, что она тревожно смотрит за окно, где осенняя буря мглою, и спрашиваю, все ли нормально, а она говорит: не очень, у меня дома лошадки разбежались. Все лошадки разбежались, и их пытаются поймать сейчас. All the pretty little horses. Но мы поймаем лошадок, успокаивает она меня, обязательно поймаем - а потом видит на столе книжку Оливера Сакса, гладит ее рукой и говорит: он был такой добрый, невозможно добрый, я не встречала в жизни таких же добрых людей.
dusya

Этгар Керет "Просто Грешник"

Недавно я вместе с двумя другими авторами выступал в Нью-Гэмпшире, в художественной коммуне. Каждый должен был читать по пятнадцать минут. Двое других были начинающими, они еще ни разу не публиковались, и я, не то от щедрости, не то от снисходительности, предложил выпустить меня последним. Первый, парень из Бруклина, оказался вполне талантливым. Он прочел одну штуку о своем умершем деде, довольно сильную. Второй была женщина из Лос-Анджелеса, и когда она стала читать, ум мой зашел за разум. Я сидел на неудобном деревянном стуле в перегретой библиотечной аудитории художественной коммуны и слушал, как обретают голос мои страхи, мои желания, та жестокость, которая тлеет во мне вечным пламенем, но прячется настолько удачно, что только мы с ней и знаем о ее существовании. Через двадцать минут все кончилось. Женщина уступила мне микрофон, и я тяжело поплелся на сцену, а она послала мне полный жалости взгляд, которым гордый лев из джунглей мог бы одарить циркового льва.

Не помню, что именно я читал тем вечером, – помню только, что во время чтения ее рассказ эхом отдавался в моем сознании. В этом рассказе отец беседовал с детьми, которые проводили летние каникулы за мучением животных. Он говорил детям, что есть черта, отделяющая убийство жука от убийства лягушки, и что эту черту нельзя переходить, даже если сдержаться невыносимо трудно.
Таков наш мир. Писатель не создает его – но приходит сказать то, что должно быть сказано. Сказать, что есть черта между убийством жука и убийством лягушки и что даже если самому писателю доводилось перейти эту грань, о ней необходимо рассказать другим.

Писатель не святой, не цадик и не пророк, стоящий у небесных врат; он просто еще один грешник, которому дано чуть острее чувствовать и чуть лучше владеть языком для описания невообразимой реальности нашего мира. Он не выдумывает ни единую эмоцию и ни единую мысль – все они существовали задолго до него. Он ни на толику не лучше своих читателей – иногда он гораздо хуже, – и так оно и должно быть. Будь писатель ангелом, пропасть, отделяющая его от нас, была бы столь огромна, что его тексты не имели бы ни малейшего шанса нас коснуться. Но поскольку он пребывает здесь, на нашей стороне, по самую шею в грязи и мерзости, именно он лучше любого другого способен поделиться с нами происходящим на освещенных площадях и – особенно – в темных переулках его собственного сознания. Он не приведет нас в Землю обетованную, не восстановит мир во всем мире и не исцелит страждущих. Но если он все сделает правильно, еще несколько условных лягушек останется в живых. Жукам, к сожалению, придется позаботиться о себе самим.

Я осознавал эту истину с того дня, когда начал писать. Я знал ее четко и твердо. Но в тот вечер, оказавшись лицом к лицу с настоящим львом в Художественной колонии Макдауэлл в самом сердце Нью-Гэмпшира и испытав на секунду тот самый страх, я понял, что даже острейшее наше осознание может притупиться. Тот, кто творит без поддержки и страховки, тот, у кого есть время писать, только когда окончена его дневная работа, тот, кто окружен людьми, даже не уверенными в его таланте, всегда помнит эту истину. Окружающий мир просто не дает ему забыть. Единственный автор, способный забыть о ней, – это автор успешный, пишущий не против течения собственной жизни, а по течению: каждое откровение, стекающее с его пера, не просто обогащает текст и радует самого автора, но еще и приводит в восхищение его агента и издателя. Черт, я забыл. Точнее, я помнил, что существует граница между чем-то и чем-то, – просто в последнее время она неизвестно как превратилась в границу между успехом и неудачей, приятием и отказом, благосклонностью и руганью.

В тот вечер после выступления я отправился прямо в постель. Из окон мне были видны огромные сосны и чистое ночное небо, и я слышал, как в лесу квакают лягушки. Впервые с моего приезда они осмелели и расквакались. Я закрыл глаза и стал ждать сна, ждать тишины. Но кваканье не прекращалось. В два часа ночи я выбрался из постели, сел за компьютер и начал писать.
dusya

герменеглоссия: господь мне переводит!

- Есть один минус у тех отличных походных ботинок, которые я купила для резиденции. У них рифленая подошва. И когда я хожу по лесу, в ней все время застревают крупные камни. Это как вообще?

- Это нормально. Я всю жизнь ношу только ботинки с рифленой подошвой. И всю жизнь выковыриваю из них камни.

Вот она, жизнь белоруса. Всю жизнь выковыривать камни.

Периоды тревожности тут чередуются с периодами продуктивности: вначале я снисходительно смотрела на писателей, у которых emergency residency с дедлайном. У меня-то дедлайна нет! У меня один англоязычный большой текст, и один русскоязычный большой текст, и я их пишу в размеренном темпе! Но случилось неожиданным образом так, что эта резиденция стала дедлайновой - оказалось, что до конца месяца я должна сделать финальное редактирование своей (та-дам!) третьей книжки, сборника рассказов, который раньше, как и я сама, завис в лимбе и там плавал в состоянии Майора Тома - planet Earth is blue, and there's nothing I can do. Аврал, дедлайн, само-истязание: can you hear me, Major Tom? Я написала огромную книжку, пока занималась какими-то другими делами! За день ее фиг прочитаешь. За два, кстати, тоже. Не зря я несколько дней раздумывала над тем, что мне мешало раньше начать писать большой текст - возможно, ощущение себя кем-то недостойным того, чтобы написать роман.

Вообще большой текст - своего рода отъем чужого времени (то ли дело рассказ! отнять у человека час как-то и не страшно, все равно он этот час наверняка как-то просрет на полную ерунду). Чтобы легитимно забирать у читателя большой объем времени, нужен серьезный повод. (повод - развлечь человека, пока ему скучно, я не читаю серьезным - столько других способов развлечься! должна же быть какая-то экология контента!) Поэтому когда ты вдруг принимаешься писать роман, это прямо стейтмент: я имею право вытащить из жизни читателя несколько дней или недель, при этом не обещая его развлекать! То-то здесь все с недоверием относятся к большим текстам белых мужчин - уважай читателя, ну! не пиши ты такие огромные книги! что за эгоцентризм! кратенько пиши! у человека так мало времени жизни, он даже классику всю может не успеть прочитать!

После приступа мигрени я поняла, что именно запустило во мне кнопку reset - я сдуру посвятила целый световой день разбору скрижалей с именами тех, кто жил в моей студии с 1908 по 2018 год. Я всерьез прогуглила каждое имя. Все были какие-то лауреаты Пулитцера, Гугенхайма, Оскара (меня это напрягло, пока я не прочитала в книжке-фолианте про резиденцию, что все, кто тут что-то писал, не подозревали, какая потом судьба будет у их работ, и даже Торнтон Уайлдер, написавший тут "Наш Городок", понятия не имел, что это станет самая массивно ставимая - что это блин за слово?! - в мире пьеса!) - теперь я понимаю, почему тут у всех повышенная тревожность и ответственность. Все эти люди на тебя смотрят неведомо откуда (то есть ведомо, но от этого не лучше). "Я не могу работать в студии, - признавались мне те, кто для работы уползали в библиотеку, где валялись на маленьких диванчиках в уголках, тут множество их, - Там слишком сильная энергетика, они все на меня будто смотрят и говорят: а ты? а ты что сегодня сделал?"

Я гуглила и ужасалась. Поэтесса Элис Фултон, легенда! Аликс Кэйтс Шульман. Джилл Тейтелманн, "прустовед", ага. Ну хорошо. Дальше - колония желтых грибов съела около двадцати имен, спасибо вам, дорогие грибы. Салли Фишер, Пол Гласс, Джейн Манкевич, Эдуард Родити, ой, это легенда модернизма (зачитываюсь Эдуардом Родити), несколько легендарных хореографов (умерли, умерли, умерли), еще какие-то известные поэты (умерли, умерли, умерли), Джейн Аарон, Марджони Уэлш, снова колония желтых грибов съедает кусок 70-х, спасибо вам, грибы, начинаются 80-е, Питер Камерон, Джоанна Пристли, аниматор, режиссер Робби Хенсон, Николай Лопатникофф, известный композитор, Фиона Темпелтон, придумавшая Лондонский Театр Ошибок (гуглю театр, зависаю на пару часов), Пола Фогель (драматург, Пулитцер), еще десять имен, колония грибов, Майкл Уилсон (ты кто? а, два "Оскара", Планета Обезьян, хорошо, спасибо), вот лето 1994 и я уже более-менее понимаю, кто я такая, а тут в студии сидит композитор Фрэнк Тичели, Милтон Клонски (друг Анатоля Бойарда! ничего себе!) Марсия Фальк, поэт, художник и литургист (зависаю, читаю про нее), потом еще какие-то люди, колония грибов, сразу за грибами прибывает Джонатан Франзен писать "Поправки" (мне 16, я думаю поступать на журфак), поэтесса Лаура Мюллен, музыкальный журналист Джон Хиггс пишет книжку про KLF, а мне уже 17 и я поступила на журфак и тоже пишу про какие-то группы, в декабре 1997 я приношу свою первую статью в "Музыкальную газету", а в мою студию возвращается Джонатан Франзен закончить работу над "Поправками", заканчивает, потом грибы, потом Питер Кэмерон, Аманда Дэвис, Мэтью Спектор, о, Пол Ла Фарж! здравствуй, Пол Ла Фарж! (я уже работаю в "Молодежном проспекте", мне 19), наконец-то 2000 год, Лиа Пурпура пишет тут стихи, Кларинда Маклоу придумывает перформансы, у меня депрессия, которая длится год, пока тут пишут Джоан Лигант, Рэчел Кантор и Николас Монтемарано, вот уже 2002 и я закончила журфак, еще какие-то Гуггенхайм-премированные Эйприл Бернард, Деннис Нурксе и Нора Галлахер, вот умирает моя бабушка (в студии работает Кэтрин Рассел Рич, которая тоже умирает, но в 2012), Мелани Марнич пишет сценарии сериалов, пока я езжу в Москву, работаю редактором разных журналов, не защищаю диссертацию, еще всякие социально странные и знаковые вещи со мной происходят (Роберт Шенккан: Пулитцер, Тони, Эмми, куча фильмов и сериалов), добираемся до судьбоносного 2014-го, Лиана Лиу, Рэйчел ДеВоскин, вот я уезжаю в Нью-Йорк (Хектор Фалькон Вилла из Мексики приезжает в Макдоуэлл работать над фильмами и наверняка так же офигевает, как и я, когда меня берут в Бард-Колледж - это происходит синхронно, не забываем), еще колония грибов, добираемся до 2018 года - Чарли Кауфман.

Вот что, что тут писал Чарли Кауфман? Оставил ли именно он мне ту записку под камином? Или не он, а кто-то другой? Может, ее оставил слепой поэт с собакой, который был тут за два человека до меня? Нет, все, что они мне ответили, это клочки собачьей шерсти в кресле и на веранде. Именно из них моя мышенька крутит себе войлочные шары, которые потом катает по этой веранде, как перекати-поле. После того, как я поэтапно ревизировала (вы не поверите, но я полезла гуглить это слово - пересмотрела! перечитала! сделала вторую корректуру!) всю свою жизнь месяц за месяцем, погуглив всех, кто в течение моей жизни жил в студии, в которой живу сейчас я, у меня отказал мозг и случился этот дикий эпизод с мигренью. Это была мигрень импостора, вот оно что! Теперь мне уже полегче, конечно. Пью мексидол, хожу смотреть на горы, купила местный чай покоя в маленькой лавочке оливковых масел и бальзамических уксусов. Никогда, никогда не пытайтесь измерить всю свою жизнь в художественных объектах, созданных в течение вашей жизни в одном конкретном месте. Я понимаю, что мало у кого возникает ситуация, когда реально есть возможность измерить свою жизнь в людях, которые в каком-то конкретном месте что-то создавали. Это как измерить свою жизнь в удавах, мартышках и слонятах одновременно. Я понимаю даже, что такая возможность - если она возникает - кажется дико искушающей и даже обязательной. Но. Если вдруг доведется. Не делайте так никогда. Потому что все эти удавы, мартышки и слонята у вас горлышком пойдут. Как у меня пошли. Вполне себе сценарий в духе Чарли Кауфмана.

После мигрени, кстати, какое-то время боялась читать книги, потому что это случилось во время чтения книги (Оливера Сакса, как мы все помним). Хороший диагноз: fear of reading. Почти альбом Talking Heads.

Раньше, когда я училась, я гуглила слова вроде vernacular или diegetic, но потом узнавала, что они переводятся как вернакулярный и диегетический, и успокаивалась. Теперь я ничего не гуглю, и была уверена, что есть такие слова, как фугитивный, сентиентный и омнипрезентный. Но нет.

Герменеглоссии тоже нет. Это такая разновидность шизофрении и speaking tongues, когда Господь тебе переводит. Но не сообщает ничего нового. Хотя, по-моему, это как гармонбозия, из той же области.

Здесь, между тем, прибывают какие-то прекрасные люди каждый день. Сейчас вот приехала женщина-архитектор, которая занимается Смертью. Она буквально архитектор Смерти. Оказывается, при Колумбийском университете есть лаборатория смерти, где изучают биоархитектуру смерти и инфраструктуру захоронения как общественного пространства в большом городе, такая интердисциплинарная программа на стыке дизайна, антропологии, биоэтики экологии и памяти. http://deathlab.org - если кому-то интересно. Я хожу за этой женщиной и постоянно расспрашиваю ее про смерть - они там, оказывается, придумывают такие бродячие кладбища длиной в год, где человек анаэробно разлагается в ускоренном режиме, и его даже могут навещать родственники - таким образом, срок навещаемой могилы не больше года, а потом капсула биоразложения заселяется кем-то другим. Наверное, мне надо сделать большое интервью с ней, когда мы обе вернемся в Нью-Йорк, но кому, куда можно предложить такое интервью?

*

- Ты не представляешь! Я была в студии у художницы из Гринпойнта. Так она, точно так же, как и я, собирает все яблочки, которые приносят в корзинке с ланчем, и выкладывает их на подоконнике! Я думала, что я только одна такая ненормальная! Так приятно увидеть, что есть еще один такой же человек, как я!
- А зачем они ей, яблочки?
- Ну, если честно, она их рисует, она художница. А вот зачем они мне - вопрос сложный.

dusya

нейроинтертекстуальность

Вот лучше не писать ничего про умирание в этом прекрасном месте - сегодня в два часа тридцать минут дня, когда я продолжала читать книжку Оливера Сакса про глухих людей, зависнув на пассаже про то, что обретающие заново речь как средство коммуникации прежде отрезанные от мира (и лишенные языка) дети всматривались в учебники своих слышащих сиблингов с трагической завистью и тоской - они как будто понимали и знали, что написанное - ключ к коммуникации с миром, но постичь это не было никакой возможности ("он старался копировать буквы алфавита, выцарапывая их пером, точно зная, что они обладают какой-то таинственной силой, но не имея возможности придать им хоть какое-то значение") - и в этот момент я вдруг поняла, что смотрю на буквы точно так же - они обладали силой и я понимала, что они несут в себе значение, но оно как будто ломалось по дороге. Несешь, несешь значение - и проливаешь по дороге, как воду из простреленного ведра.

Первое время я не понимала, что происходит, настолько это не было похоже ни на что. Я попробовала полистать ленту Фейсбука, решив, что я немножко перегрузилась книгой - но там было то же самое - буквы как будто бы мерцали и постоянно перепрыгивали с места на место, и не складывались в слова, а если и складывались - слова воспринимались визуально, но на пути к превращению в значение размывались, терялись и истаивали, как вода. Я снова взяла книгу, налила себе чаю, вышла на веранду (надеюсь, что это не повторится, когда я это пишу - но мне важно это записать, раз уж я нахожусь там же, где это писал Оливер Сакс, в роли всего, о чем он писал - я и автор, и предмет, согласитесь, это редкая ситуация), продолжила читать книгу - и заметила, что это все-таки не исчезает.

Я минут семь, наверное, пыталась отрицать очевидное и не верила в то, что это происходит - но да, это происходило, у меня отключилось восприятие письменного текста. Мне сложно это описать из нынешней моей прекрасной, замечательной реальности слов и символов, в которой я сейчас снова (ура) нахожусь, но это было именно так - как будто в процессе восприятия где-то на полпути слова как визуальные образы пережало - как жгутом - и они не шли дальше в ту область мозга, которая отвечает за понимание и обработку. Текст выглядел как некая рябь, ничего не доходило - я не могла поверить в происходящее (и потеряла много драгоценного времени). Только когда я раз в сотый уставилась на страницу, не понимая, как так может быть - я вижу текст, но не понимаю значения - я поняла, что со мной происходит какая-то неврологическая херня, и я бросилась к зеркалу для диагностики - действительно, лицо мое было фрагментированным и перемешанным, один глаз пропал.

Я выдохнула: мигрень с аурой! Я ее всегда диагностирую по своему отражению в зеркале и его распаду. Всего это случалось со мной в жизни шесть раз - каждый я помню слишком хорошо, потому что это одни из самых неприятных переживаний в жизни (возникают они, как правило, на почве сильнейшего стресса, иногда позитивного, переизбытка впечатлений, магнитных бурь, резкой смены погоды и некоего спускового триггера, часто какой-то фразы или слова, после которого мир рассыпается на части - чтобы случился приступ, совпасть должны все эти факторы одновременно, это важно)  - это был седьмой. Начинались мигрени по-разному, чаще всего со зрительных и речевых нарушений (вспышки, сияния, затемнения, выпадения полей зрения, перемешивание визуальных сигналов в кашу и картины Филонова и Пикассо)  - но так они не начинались еще никогда. Это было что-то совсем новенькое и поэтому очень страшное. К счастью, у меня была одна таблетка суматриптана (я всегда таскаю ее с собой, хотя последний приступ был в 2016 году в мае), я выпила ее, пока еще могла нормально видеть (я знала, что зрение распадется скоро и даже собственные руки увидеть будет тяжеловато), также закинулась аспирином и полтаблеткой адельфана, снижающего давление и риск инсульта (да, мне всегда страшно, что это инсульт), поулыбалась в зеркало - видела я плохо, но улыбка была симметричной, я даже ощупала ее пальцами. Стало очень страшно: я одна в домике в лесу, где нет связи. Если это мигрень, то она пройдет. А если нет?

Чертова аура длилась больше получаса, тогда я решила пойти в библиотеку, потому что там люди и жизнь! Когда я брела через лес, аура дошла до момента с короной, это называется мерцательная скотома - чертова корона в сумеречном октябрьском лесу в пелене дождя и тумана в резкую жару в плюс 25 была полноценным Линчем, так страшно мне не было никогда. Хотя я обрадовалась немного, ура, корона, после короны обычно отпускает, она финальная вишенка этого ада. Ну и если корона - то не инсульт точно. Также я почти забыла английский и общалась, как пьяная (в библиотеке я ненавязчиво спросила пару человек, есть ли у них таблетки от мигрени - мне не столько таблетки были нужны, сколько было важно зафиксировать недомогание: если я выключусь, рассудила я, люди уже будут знать, как эта херня начиналась) - у меня были в наличии слова, но отключило синтаксис и умение располагать слова в предложении, я общалась просто понятиями. Но это уже мелочи.

В библиотеке я полежала еще минут сорок, пока аура не прошла, и по правой стороне шеи не разлилась чугунная, обжигающая боль - вниз, до кончиков пальцев руки. Мир все еще был бумажный и тонкий, как промокший китайский фонарик. Видимо, не в этот раз, поняла я, и пошла обратно в студию - боль выносима, но это обезъязычивание всякий раз ужасно травмирующий опыт: ты понимаешь, что даже когда мозг перестает трактовать входящие сигналы, ты все равно остаешься, это все равно - ты. Но при этом за пределами мозга тебя нет и быть не может. Такое жесткое, пустое и холодное напоминание о том, что сознание не равно личности, язык не равен присутствию, бытие не равно мышлению, и выпасть из здесь-и-сейчас очень легко и быстро.

Ну что ж, зато интертекстуальность как перформативная практика состоялась на отличненько - меня срубил приступ жесточайшей мигрени с аурой ИМЕННО в том самом месте, где Оливер Сакс написал книжку про жесточайшие мигрени с аурой - и срубил именно в процессе чтения ДРУГОЙ книжки Оливера Сакса, которую он тоже написал в этом самом месте.

Да, кажется, я все-таки живу в том мире, который я описываю.