Category: кино

dusya

Лето 22

Адская жара куда-то исчезла, не продержавшись и пары дней. Похоже, первое мое Большое Лето в Нью-Йорке рискует быть каким-то не особо типичным. Я планировала утопать в лужах пота и умирать от жажды. Вместо этого я покупаю очередную дождеупорную куртку. Жажда не за горами: я все жду, когда опухшая слюнная железа перестанет работать.

*

Писала колонку для белорусского журнала, который не платит мне гонорары. Я как-то вяло пыталась намекнуть, мол, вначале выдайте мне деньги, что ли (они мне задолжали около двухсот долларов), а потом я пришлю вам тексты. Видимо, я знатный скандалист, потом что на следующий день от журнала мне пришло $55,57 от какого-то неизвестного человека. Это что, в ужасе спросила я, это вы ошиблись и чьи-то чужие мне деньги перевели? Мои деньги были другими, их было больше, ярче, насыщеннее! Журнал печально ответил: это все, что у нас есть, наскребли что могли. И потом добавил: у нас завтра финальный дедлайн, заливаем номер, без тебя там будет пустое место.

Я полезла гуглить неизвестного человека: это их арт-директор! То есть, у журнала совсем нет денег, и они отобрали последние 55 долларов 57 центов у несчастного арт-директора, чтобы хоть как-то уломать меня, алчную шантажистку, написать колонку и закрыть пустое место. Возможно, это даже была вся зарплата арт-директора. Я в ужасе молниеносно написала колонку, конечно же. Что-то мне подсказывает, что именно благодаря такому подходу к выбиванию денег я какой-то самый малоимущий представитель своего круга! Вот мои друзья - у них свои бизнесы, они покупают квартиры, несколько раз в год путешествуют, покупают новую красивую модную одежду каждый сезон, а я какая-то бедная, и понятно ведь, почему! Я должна уметь требовать свои деньги, черт подери! Но нет. Если в Америке я еще худо-бедно научилась их требовать, то с белорусскими журналами этот номер не прокатывает.

Как сказал редактор "Белгазеты", когда я однажды попросила у него гонорар: но зачем тебе гонорар, ведь ты же в Америке?

Хочется приложить сюда замечательное видео про бедность.



Немного выпивала с товарищами по скайпу.
- Ты видела новость? - спросили товарищи (знающие, что у меня есть телеграм-канал про звериные новости и Апокалипсис). - В пакете с замороженными куриными шеями нашли человеческий палец! Фото прилагается!
- Меня в этой истории заворожило другое, - ответила я. - Детективная составляющая. Чтобы выяснить, кто виноват, следователи объездили все птицефабрики. Они искали человека БЕЗ ПАЛЬЦА. И, ясное дело, они его нашли. Что-то в этом есть от этих пионерлагерных историй и теории сказок Проппа. Наверное, они приезжали на птицефабрику, собирали всех работников, выстраивали их шеренгой и говорили: а ну-ка теперь все покажите свои ладошки.
- А мне нравится сенсационность, - ответили товарищи. - Вы не поверите! После потери пальца человек снес яйцо!
- Я запишу, мне это нравится, - обрадовалась я.

(Утром я перечитала записанное, там было: после потери памяти человек снес яйцо. Долго пыталась понять, в чем дело)

*

Перед сном посмотрела фильм Вуди Аллена Wonder Wheel, чтобы убедиться, что я все-таки разлюбила Вуди Аллена. Но нет, несмотря на общую скучность фильма, у меня возникло острое сочувствие и эмпатия к старику. Он такой потерянный, задумчивый, циклично, как это самое колесо, выдает каждый год истории с похожими сюжетами (и все они как один немножко трамвай желание), ведь я занимаюсь по сути тем же самым! Да и Кони Айленд в этом фильме такой нежный, красивый, дешевая локация, опять же - там удобно снимать кино про 50-е, он с тех пор не менялся. Я тут же подумала: а вот чертов неизменимый Минск так поменялся архитектурно (через поломку и переделывание, а не эволюцию и текучесть), что фиг в нем снимешь кино про 90-е! (впрочем, некоторые пробуют). Опять же - у оператора Аллена получилось снять этот закатный Нью-Йоркский свет, который я так люблю - огненно-золотистый, почти медный. На этот фильм нужно идти в грустном летнем Минске, возможно даже вместо церемонии переоткрытия галереи Ў - я смотрела фотокарточки с открытия, очень много, листала их в метро вниз, вниз, вниз до самого дна и ловила себя на мысли: так много белых людей с одинаковыми лицами и одинаковыми прическами в однотипной современной одежде одних и тех же брендов, как вообще можно там любить и дружить, если все одинаковые? Как там находят людей вообще? Но потом увидела фото Саши Романовой, Вадима Прокопьева, еще кого-то, кого я знаю лично, и подумала: ну нет, может быть, все-таки не такие уж и одинаковые все.
dusya

Май 20, 21

Сходили на Mad Max. Оказалось, что это феминистический дизель-панк. Возможно, поэтому Артем проспал всю вторую половину фильма. На сценах погони он спал в позе спящего человека; ближе к окончательному торжеству феминизма в Австралии неожиданно стал спать в позе крайне заинтересованного зрителя, сложив руки и сделав напряженное лицо (глаза его под специальными кино-очками не просматривались). Поэтому я была уверена, что он в курсе, чем все там закончилось. Оказалось, что нет. Возможно, подобные фильмы так и стоит смотреть - всполохами, мгновениями, отдельными сценами. Лично мне он тоже запомнился как одна нескончаемая сцена погони. Только в какой-то, пожалуй, самый тихий момент фильма, где на экране явилось глубокое и нескончаемое серебристое болото с шагающими по нему в полумраке ходульными фигурами, я негромко сказала: "Беларусь". Иногда, если видишь что-то необъяснимое и родное, необходимо тихо говорить: "Беларусь", это такая разновидность невроза, опять же.

Нью-Йоркское метро забрало у меня крохотного жестяного воробья на шпильке, служившего мне оберегом и талисманом все эти месяцы. Возможно, жестяной воробей стал чем-то вроде разменной мелкой монеты, звонкой копеечки, за которую я приобрела у города нечто ценное, но непостижимое еще. Смутно связываю это с выходом книжки, но не умею правильно сформулировать и выразить.

В хипстерском кафе "Диллинджер" только и разговоров, что про shoot in the face. Наконец-то что-то всколыхнуло весь Бушвик. Если пройти к заветному месту, где лежал застреленный в лицо латиноамериканский человек, то там на углу будет стоять пылающая полицейская машина. Вероятно, это такая разновидность мемориала - на месте твоей смерти ровно сорок дней будет стоять полицейская машина, переливаясь холодными золотами огнями.

Рассказываю Артему и его друзьям:
- ... В общем, они меня попросили сделать это для них бесплатно, и я решила, действительно, сделать это бесплатно.
- Как, ты разве не давала клятвы бюрократа?! - перебивает меня Артем.
- Клятвы Герострата! - кричу я. - Это предательство, работать бесплатно!
Бесплатной работой, между прочим, можно оправдать любую подлость - вот и предательство. "А почему в интервью у тебя вопросы такие злые?" - "Так это я работала бесплатно!" "Я тут почитал твою колонку и решил, что ты слишком предвзята" - "Вообще-то я ее написала бесплатно!". И никаких больше вопросов. Обычно всем кажется, что человек пишет гадости только за денег. В написанные бесплатно гадости все почему-то безоговорочно верят.

Настал, наконец-то, тот самый день, когда мне перестали помогать какие бы то ни было лекарственные средства Борисовского Завода Медпрепаратов. От всех возможных недомоганий. Я давно подозревала, что борисовская фармацевтика действует лишь на тех, кто время от времени обменивается биоматериалом с борисовщиной: дыхание, слезы, микроскопические клетки кожи.

Погода немного осенняя; грустно мигают самолетные огни над заливом Овечьей Головы, летают строгим клином вечерние канадские гуси. Не очень понятно, что еще написать.
dusya

нью-йорк. плохие фильмы, которые на нас повлияли.

Каждый раз, когда я приезжаю в Нью-Йорк, я покупаю в магазине Strand маленький молескин и записываю каждый день впечатления - какая-то невротичная совершенно традиция. Разумеется, я это не перечитываю, но вот у меня лежит стопочка из трех молескинов и я решила все же в них покопаться теперь. Так трогательно, что, наверное, надо найти время, набрать руками какие-то мелочи из первых двух как минимум и запостить - тем более, что я совершенно не помню, к чему там заметки в духе "данясі мяне дахаты, David Bowie", "моя сестра гречка", "следующая остановка slaughtery plaza" и "в Нью-Йорке изобрели вестибулярное метро!", не говоря уже о фразе о том, что американцы - единственная нация, приручившая смерть (впрочем, на днях нашла автора, который целый месяц был моим соседом по подъезду!).

Но дело не в этом, стоп, это про другое. Этой весной я наконец-то вспомнила, как мне впервые пришла идея вообще туда поехать - при всей моей любви к американской культуре и литературе 50-х-90-х я всегда была не особенным дистанционным поклонником американских красот в смысле поездок-прогулок-приобщения, принципиально игнорировала все эти воркнтрэвелы (каждую весну мама буквально умоляла меня подать заявку, но натыкалась на мое суровое: чтооо? посуду в этой твоей америце мыть? я и дома ее не особенно-то мою, нет?!), с усталой ненавистью писала письма тем, кто Уехал и Остался и вообще находилась во власти стереотипа о некоем бессмысленном рае колбасных эмигрантов. То есть, это было последнее место, куда мне было бы интересно поехать: скорей, я мечтала об Индии, Таиланде и прочих одухотворенных азиатских пространствах, плюс Великобритания (в детстве немного была там, давняя такая непрожитая жизнь, постоянно снился Лондон и все такое). Все усложнялось тем, что двое моих детских друзей уехали в США - один эмигрировал со всей своей большой еврейской семьей в Чикаго, когда мне было 14, другой - классический студент-оставанец с долгой травматичной историей легализации и относительным хэппи-эндом.

И вот что интересно - идея поехать в НЙ (в качестве гостя-туриста, по приглашению легализованного оставанца) пришла ко мне спонтанно и чрезвычайно странно, во время просмотра чуть ли ни самого отвратительного фильма в жизни. Это меня немного беспокоит - выходит, отвратительный фильм, случайно где-то увиденный, может сильно поменять мироощущение, ударив в нужную точку нужным оружием, где-то изящно вспороть нужный шовчик. Я не визуал никоим образом, во всем вижу текст, но здесь случилось что-то вроде инсайта: кажется, это был 2002 год, фильм "Ванильное небо", который притащил кто-то на видеокассете в качестве мистического интеллектуального кино о несбыточном. Все было не то, не так, мне ужасно не нравился Том Круз, не нравилась компания (хотя я не помню, что это была за компания - может, однокурсники пришли, может, еще кто-то), не нравился сюжет (в финале фильма, когда оказалось, что ничего этого не было, я и вовсе начала ругаться и не могла никак себя остановить: категорически запрещается снимать фильмы для взрослых, запутывая все так, что единственный способ распутать ситуацию - сообщить, что главному герою все привиделось, а так не было вообще ничего), не нравилось, что это ремейк, Пенелопа Крус тоже не нравилась, не нравилось также, что пристойный саундтрэк (Radiohead, черт возьми!) наклеили на такую разлапистую малину - но вот случился один непредвиденный момент. Помните, там Том Круз в белой пластиковой маске, хромой, несчастный и пьяный, то ли вламывается в лофт к героине, то ли просто выясняет с ней отношения на улице под дождем, и все плохо, ничего не выходит, все не так, он падает, и там еще эти трамвайные холодные рельсы без трамваев, и политая дождем брусчатка, и невысокие дома-склады, и меня вдруг буквально оглушает, когда камера показывает это с ракурса лежащего под дождем человека. Я поняла: так вот оно, это же здесь! Еще я поняла, что мне нужно обязательно туда поехать, просто катастрофически, мне туда надо. Как будто это место - брусчатка, призрачные трамваи, лофты, склады, узкие улочки где-то у подножия непонятного моста (топография города меня не интересовала тогда, понятное дело - да и вообще, издалека НЙ мне не казался красивым) - включило на минуту что-то очень важное в подсознании, пронзив целый пласт призрачной, не моей памяти. Это была картинка откуда-то из послежизни, послесмерти - возможно, дело в мастерстве оператора, в соположении улиц с мостами и рекой - но никогда и ничто в моей жизни не ударяло меня визуально так, как это. Оно не было красивым, не было узнаваемым (никоим образом не Greenwich Village и не все эти открытки с Уолл-Стрит, нет), оно вообще было про отчаяние и одиночество, но уже что-то сцепилось, схватилось и зажало - я почти разрыдалась на этих кадрах, такими они были щемящими и невыразимо ясными. Ну, потом снова ругалась на фильм, уже до конца. И забыла о нем. Помнила только про то место, те кадры, потому что они были про что-то невыразимое, про существование в некоей сновидческой и бесконечно знакомой реальности. Есть места, в которых невозможно побывать, но которые можно вспомнить - и это будет воспоминание такой внеличностной и внежизненной силы, что оно превращает тебя в кучку пепла, благодатное ничто. Этот дождливый кусок Нью-Йорка преследовал меня все эти годы. Разумеется, я туда поехала, как только смогла - спустя 7 лет после того момента -  но про этот инсайт с брусчаткой почему-то не вспоминала ни разу: он пронесся, как метеорит, разметав на своем пути все живое, но ничего не изменилось и ты двигаешься дальше, потому что в момент столкновения твое сознание как бы переходит в метеорит, а не тот пустой кошмар, который он оставил после себя.
Я вспомнила про ужасный фильм Vanilla Sky только этой весной, когда посмотрела такой же туманный и неприятный фильм на ту же извечную тему размывания и стирания памяти и личности с тем же вечнозеленым Томом Крузом - как же его? Элизиум? Эквилибриум? Обливион? - в общем, после этого я села его пересматривать: что это была за чертова брусчатка? Почему меня это так задело тогда? Заденет ли эта сцена меня сейчас? Отчего вообще плохие фильмы, в которых не нравится ничего, делают с людьми такие важные вещи иногда? Ну и вот, фильм закономерно остался все таким же ужасным, разве что альбом Kid A на расстоянии в 12 лет выглядел еще более революционным. Ну и вот. Доходит до этого подросткового дождя начала нулевых, и я просветленно говорю вслух - черт возьми, ЭТО ЖЕ ДАМБО. Бруклин. Потрясающе. Это перекресток Jay St и Water St. Мост - это Мнхтнбрдж, точнее, его опоры. Я там столько раз гуляла, там так здорово. И эффект точно такой же - только на этот раз ты узнаешь это место и тебя начинает туда еще сильнее тянуть. Теперь это было что-то вроде ностальгии, но не менее мощной. Как можно было так снять этот несчастный Дамбо? Или это просто что-то очень личное у меня с этими кадрами случилось? Или с Дамбо у меня что-то личное?
Сразу после этого я, разумеется, начала собирать документы на визу, получать визу, покупать билет на самолет и это вот все.
Но теперь меня беспокоит еще и эта вот история с плохими фильмами - возможно, у многих такое бывает, когда ты случайно видишь некий размытый локэйшн в совершенно не впечатляющем тебя фильме, и вдруг он в тебе прямо все напрочь переключает, вгрызаясь ревущими ковшами во все эти замогильные пласты почвы, которую ты внезапно начинаешь ощущать под ногами? (я бы с радостью послушала подобные истории). У меня, кажется, такое было пару раз, еще с Вендерсом был какой-то тяжелый эпизод (тут тоже надо пересмотреть, чтобы вспомнить), но все равно удивительно. А еще удивительно, что они снимали именно Дамбо - в 2001 году это был совсем не такой популярный райончик, как сейчас. Хотя, кажется, арт-фестиваль там уже начал понемножку проходить - и вот опять же там бедная художница жила в фильме, наверное, это еще такой совсем ранний Дамбо? Спасибо, в общем, Тому Крузу за наше счастливое ничто. 
dusya

Лето 38, 39

Очень мало работы, холодает, анабиоз: внимание, лето снова перестало быть летом; никаких поездок, ненавистный город, Ботанический сад как осенне-весенние мысли о лете, всякий раз безнадежно растворенном в этом параличе воли; весь понедельник проработала в хипстерском кафе "Зерно", обнаружив, что там и правда самый вкусный кофе в городе и самые деловые хипстеры. Я там была, кажется, одна из двадцати совершенно одинаковых посетительниц с совершенно одинаковыми макбуками. От души надеюсь, что мой - самой ранней, отжившей, дряхлой модели.  Официантки "Зерна" - всегда какие-нибудь мои знакомые; бормочешь что-то про холод и лед этого кофе, а потом - ой, привет! да-да, два эспрессо! я кинокомедия Джармуша!
Вечером ходили с Верой и Сашей в кино на новый фильм Софии Копполы: тот, где золотая молодежь ходит в гости в дома калифорнийских знаменитостей, пока они на гастролях и вечеринках.
- Какой прекрасный фильм! - радовалась я, - Это же девственницы-самоубийцы! Только наизнанку все! Тоже компания девочек - но их всюду пускают. У них все хорошо. Им все разрешено. Вместо уныния и тоски - восторг и золотые цепи! Вместо смерти - веселая калифорнийская тюрьма! Вместо любви - Пэрис Хилтон! Хочу снять такой фильм в доме Медитатора, говорят, у него там хрустальные люстры, как у Пэрис!
- А мне понравилось точно так же, как нравится листать глянцевые журналы в состоянии психического упадка, - сообщила Александра. - Смотришь, радуешься: столько красивых вещей! Теперь я тоже как будто полистала, посидела в красоте, глаз отдохнул.
Только Вера была мрачной и ей ничего не понравилось. Оказалось, что в фильме, по ее мнению, было мало достоверности и множество логических неувязок. Тут я, конечно, сморозила чушь, сказав, мол, ну что могут какие-то белорусские девушки знать о логических неувязках в фильме девушки клана Копполы, снятом про жизнь золотой молодежи в Беверли-Хиллз или что там еще! Вера стала еще более грустной и сказала со значением: между прочим, там не только золотая молодежь. Я загрустила, потому что до этого отвесила самый идиотский комплимент в своей жизни ("Вера, какая офигеть прекрасная расцветка у твоей кофточки!" - "Спасииииибо!" - "Почему спасибо, ты чо, сама ее разукрашивала, что ли?" - "...") Так или иначе, мы даже не распаковали колыбель хрустящих подушечек и почти не гремели карамельной жестянкой, которая в роли гремучей змеи прилагалась к племени маленьких чипсоедов. Завораживающая магия кинематографа.

Вторничное лето было еще более мучительное: я часа три заполняла визовую анкету, а потом оказалось, что подтверждение анкеты нельзя отправить себе на почту - неожиданная, внезпная, фатальная ошибка. Правда, в ней есть трагическая человеческая логика - живешь, живешь, а потом оказывается, что на выходе только какой-то штрих-код, да и тот нельзя отправить себе на почту из-за фатальной ошибки.

У всех постоянно падает давление: люди здороваются, встречаются, накреняются, шарят глазами в супе и не узнают его: это не я заказал! Я неожиданным для себя образом поправилась на 2-3 килограмма (как всем известно, на почти невесомых людях эти килограммы чудовищно бросаются в глаза), но не чувствую своего веса совершенно: земля плывет, прилавки плывут, вокруг разлито тошнотворное зеленоватое море и слева уже мерещится шальной пьяноватый капитан в вязаной шапке. Вчера пошла в какой-то детский магазин мерять джинсы, ни одни джинсы размера XS не налезли, также почему-то перестали налазить некоторые джинсы, которые обнаружились уже дома и раньше были мне верные товарищи, индейцы и золотые кареты с прозрачными лошадьми. Стараюсь вспомнить, как себя ведут в таких ситуациях: не едят на ночь огромное количество пирожных? Или проблема в том, что с ноября по апрель я практически не могла есть (это правда), а теперь могу и на радостях постоянно ем? Вообще, почему я не написала ни одного текста про человека, который не может есть? Отличный сюжет: еда останавливается в горле и превращается в наказание и предельно невыносимый объем материи. Смотришь на тарелку цыпленка и оцениваешь цыплячий объем - каким образом это все может оказаться внутри человека, пройдя через ничтожно, предельно малое отверстие, как это вообще происходит? Завораживает. Цыпленок топорщится клювом и пушит перья прямо в горле, пытаясь воспроизвести нечто вроде пра-кукареку, это смутная генетическая память о непрожитой утренней копоти. Вязаная капитанская шапка уже здесь, понимаешь ты, и сплевываешь прямо в тарелку - действительно, вязаная шапочка, шерстяная, хранящая холод и возвращающая тепло. Так становятся вегетарианцами? Я всегда подозревала, что вегетарианство - это невроз. Ну, или самая безобидная форма его выражения.

Вчера официант принес мне испорченное розовое вино. Я не знала, что вино испорченное, но почему-то сразу же восприняла его как объект - просто долго-долго смотрела в него, как в бездну. Пить его даже в голову не приходило. Как будто официант принес, допустим, золотую рыбку в стаканчике или розу в кувшине или там, не знаю, свечу зажег (многие так делают - приносят свечу и зажигают). Потом я сказала: "Какое красивое мутное вино". Через минут 20 я понюхала и восторженно резюмировала: "Пьяный сад". И снова на что-то отвлеклась: вспомнила, как недавно днем в этом ресторане через террасу пробегала трехцветная кошка, держа за голову крошечного покорного котенка, раскачивающегося на манер перезрелой груши. Потом прибежал испуганный официант, выхватил вино и куда-то умчался с ним - оно на лету переливалось бенгальскими всполохами, как бикфордов шнур. Я сильно удивилась: почему-то было сразу понятно, что вино принесли для красоты и дурманящего аромата, было странно подумать о том, что это пьют. Потом уже принес нормальное, но я немного грустила по тому испорченному бокалу, с которым мы вместе провели замечательные полчаса полунамеков. Возможно, это даже были идеальные летние полчаса - сеанс тихого, правдивого взаимоотношения с диковатой субстанцией, вобравшей в себя все эти нотки и ароматы лета: шерсть трехцветной кошки, мучающейся родами, скошенное сено, смородиновый жмых, кровавые черничные зубы, свиная чума и утиный конфит (там в меню был неведомый "утиный конфит", так вот, я уверена, что в вине содержался в том числе и он, веселый утиный конфит, приглашающий выпившего на танец, дуэль и трансатлантический перелет).

И самое главное недовольство недели: прогнозы погоды уже шестой день обещают дождь или грозу - и ничего этого не происходит. Стихийное бедствие.
dusya

Лето 31

Кажется, это был очень грустный и холодный день (тем более, что я пишу о нем спустя два дня). Казалось, что метет снег, и что ноги и руки постоянно кровоточат; во всяком случае, меня преследовало ощущение того, что с каждым шагом в чем-то вязком и белом я отдаю этой субстанции что-то еще более вязкое, но при этом грязное, липкое и бурое, и так, с этими воображаемыми ранениями по всему телу протаскалась весь день по неописуемой погоде (жара? дождь?), сидела часа три в хипстерском кафе около кинотеатра "Победа" (там очень хорошее хипстерское кафе без толп и вечеринок, оно немножко Вильнюс - пожалуй даже, теперь мое любимое место в городе, потому что помимо тысяч сортов кофе и сладостей, там дают картофельные пирожки со шпинатом, ледяное белое вино в тяжелых, гремучих бокалах, а еще замороженный йогурт с ягодами - ну что, получилось написать как в этих городских журналах? получилось же? тут дают линя, там приносят мыло!) и размышляла о том, что надо бы изменить вообще все - во всяком случае, нынешние попытки все изменить уперлись в невозможность возвращения к этим попыткам, они как бы разовые, серия разрозненных духовных мероприятий по упорядочиванию всего - первичный импульс обращается в холодное равнодушие и беспамятство; и какой смысл записывать вещи, к которым уже никогда больше не возвращаешься? Моя текстовая личность (подозреваю, у каждого человека есть некая отдельная субличность, активизирующаяся в момент текстовой рефлексии) непрерывна и линейна - когда в ней намечается фатальный пунктир, она рассыпается; и таким образом целесообразнее не писать ничего вовсе, чем писать некие важные вещи и не возвращаться к ним потом никогда - это то же самое, что не писать. Возвращение же к важным вещам подразумевает повторное, кропотливое выстраивание этого текстового "я" фактически заново, из ничего. Написать персональную историю еще раз - задание духоподъемное, но невыносимое, потому что у меня практически нет времени (то ли в связи с работой, то ли его в принципе уже нет). Но я стараюсь, честное слово. Жаль только, что минуты старания растворяются в неделях бездействия.

Это похоже на попытку написать роман, например - бросаюсь что-то записывать в кромешном фейерверке озарения, а потом, через месяц, перечитываю записанное и ничего не узнаю, и даже не знаю, могу ли я туда что-то добавить, неузнаваемый вообще совершенно текст и непонятно, кто его написал. Потому что человек записывающий непрерывен и краткосрочен, а возвращающийся к пунктирному записывающему читающий человек - беспомощен и слаб. У меня никогда не получится большой текст, потому что мне вряд ли хватит времени и терпения постоянно - месяц, два? - являться тем самым человеком, который пишет этот большой текст. А пунктирно, эпизодически - нет, не прокатит. Разве что в режиме редактуры. Получается, что для меня выход один - или и правда бросить все (никто не даст мне отпуск на месяц, увы), уехать и непрерывно побыть тем человеком, который сможет написать большой текст, не отвлекаясь на другого человека (того, которым я, о ужас, все-таки притворяюсь) - того, которому это больше всего нужно.

Три фотографии: прислонившись к стене кинотеатра "Победа", говорю в телефон о том, что хватит уже вообще; сижу около самой красивой ивы в городе в сквере у Красного Костела; захожу во дворик на Комсомольской и понимаю, что на Комсомольской достаточно много двориков, где можно просидеть всю жизнь и тебя никто не заметит.

Вечером зашла к фикусам; грустная вечеринка и очень немноголюдная. Оказалось, что второй фикус - это лавр.
dusya

i wish i knew i wish i knew

Вчера давала в затемненном, как во время авианалета, пэн-центре интервью о том, почему от ЖЖ ничего не осталось; с ужасом обнаружила (sic!) себя говорящей о том, что конец ЖЖ обозначает окончание эпохи текстоцентричности и благодатной анонимности, которая заинтриговывает и создает иллюзию причастности к неведомому, неясному чему-то, странному и магическому, только неким краем, тенью, пеленой смутного понимания мазнувшего нас по лицу пустыми страницами - а Фейсбук, напротив, рождает не менее иллюзорную иллюзию полной информированности и понимания: вот человек, вот его фото, вот его душа, а вот его дед шелестит газетами за барной стойкой в ультрафиолете. Все ясно, свет можно не включать. Эта иллюзия осведомленности расслабляет, в то время как иллюзия зацепки за нечто невыясненное, недосказанное, невыраженное заставляет стоять (стоять! не трепетать!) лицом к лицу (точнее, уже лицом к стене) наедине с этим текстом - вытянувшись, как струна.

Также, рассуждая о смерти ЖЖ, с ужасом обнаружила (это жанр! это жанр, называющийся "с ужасом обнаружила, что", сюда можно подставлять все, что встречается вам на пути, от утреннего кофе до тюбика зубной пасты с вколоченными в него на манер хэллрейзера гвоздями), что не хочу знать всего того, что пытаюсь в данный момент сформулировать. Верю ли я в то, что говорю? Кто я такая вообще? Должна ли я в знак борьбы с самой собой написать сюда что-нибудь, хотя я потеряла и интонацию, и ориентацию, и скорбный мой язык свернут набок, не говоря уже о челюсти.

В последнее время меня занимает множество очень неудобных вопросов - иногда я их сюда пишу, потом смотрю на то, что написала, и удаляю пост. С другой стороны, а почему бы не писать? "Знаете, почему я ничего не пишу? - говорю вчера, - Если честно, это потому, что все мои друзья, которым было одно время важно, что я там написала (и не только я), потом и сами перестали писать, и меня перестали читать, относясь к моим постам как к некоей окололитературной придури и чему-то со мной не связанным, это все перестало быть способом отражения жизни и коммуникации, а чтобы писать это для самой себя, нужно обладать качествами, которыми я не" - тут обрыв. Но если что-то очень хочется делать, но делать это совершенно не хочется, приходится делать это через силу. Короче, я снова попробую сюда что-нибудь писать, но, пожалуйста, не печальтесь, если не будет так хорошо, как раньше. Все уже давно не так хорошо, как раньше!

Последний день зимы, между прочим: птички поют, над аркой, через которую я хожу несколько раз в день, висит убийственных размеров сосулька (не могу избавиться от мысли, что она предназначена лично мне), уже не хочется постоянно пить триптофан (корнет, молчать), а еще сегодня вдруг захотелось послушать альбом Tommy The Who, потому что это был мой любимый диск, когда мне было 15. Но ничего, с желанием что-то переслушать можно успешно бороться. Тем более, что неделю назад я уже послушала Once Upon A Long Ago Пола Маккартни, до сих пор вся душа в соплях! Плюс вялотекущий грипп, постоянно тридцать семь и мир разбух как ягодка совсем - винная, кислая ягодка, закупоривающая горлышко. Черт, ну нет. Должны же быть хорошие новости. Сейчас наскребем, внимание.

Вот, например, заметила прекрасное - чтобы в новый плейер заселить бога шаффла, нужно попользоваться им как минимум четыре с половиной месяца. По сути, через четыре с половиной месяца, видимо, с тобой заговорит любой предмет, если постоянно держать его на одном и том же месте.

Да, и еще хорошая новость - 5 марта Стив Райх презентует в Лондоне Radio Rewrite, симфонию, основанную на двух моих любимейших трэках Radiohead, один из них про лобзик (опять же, кому я это пишу? наверное, фанатам Radiohead - вот и повод им наконец-то послушать Райха).

Еще на днях случилось то, о чем я давно мечтала - появился фильм-короткометражка, снятый по пьесе про ограбление в парикмахерской! Не пропала, стало быть, пьеса. Я как-то за нее всегда ужасно переживала, мне она казалась никому не нужной, хотя ее тепло принял Мостовщиков и напечатал в Последнем Номере Крокодила, но все равно. Фильм снял украинский режиссер, не Кира Муратова, конечно, но все равно круто. Фильм я еще не смотрела, я хочу посмотреть его в какой-нибудь компании, но у меня уже нет никакой компании. Ой, это не очень хорошая новость, давайте хорошую.

Еще хорошая новость - в марте я лечу в Лейпциг на книжную ярмарку и у меня нет аэрофобии. Хотя, возможно, это плохой знак.

Еще неплохая новость - я наконец-то определила, в каких областях восприятия у меня каша и синестезия - когда я осознанно что-то нюхаю, пытаясь определить, чем это пахнет, я плохо воспринимаю звучащие слова (то есть, я слышу какие-то звуки, но они не категоризуются до понятий), а когда я слушаю музыку в наушниках, я почти не идентифицирую запахи и мне часто кажется, что вокруг пахнет гарью.

А, и самая прекрасная новость! Меня никогда не хвалил за мои репортажи А.Помидоров, напротив, только ругал. А тут недавно я решила сделать репортаж с поэтического слэма в виде комиксов - так ко мне подошел на каком-то мероприятии Помидоров и сказал: "Это ты сама рисовала? Очень хорошо получилось. Рисуй и дальше". Короче, это вот точно неплохой знак - возможно, на моей суровой репортажной стезе и правда придется перейти на комиксы, если тексты уже эы, ыжаъы, не складываются, короче.
dusya

черновик автоматически сохранен

Скажем так, этот мир активизируется вместе со всей своей сокрушительной системой ценностей только в момент своего мнимого исчезновения - так, наверное, умирая, мы на мгновение будто освещаем эту порядком поднадоевшую жизнь секундным прожектором осмысленности и стройности. Когда все нормально, кажется, будто ничего уже нет, и меня нет - но как только оказываешься на краю бездны, так становится жаль эту версию себя, которая, кажется - вот тут стояла, и все было так хорошо, пока стояла вот тут - хотя нет, не в этом дело. Скорей, это как когда, выходя из комнаты навсегда, вдруг неким ретроспективным, кровавым зрением видишь сразу все содержимое этой комнаты: книги, шкафы, картины, ящики, камни в паркетных щелях и коллекции фильмов под обойными слоями - а пока находился внутри, просто смотрел в одну точку и думал о том, как бы понять, кто тут вообще происходит. Хочу, чтобы мне было двадцать, хочу слушать Radiohead, хотеть велосипед, впадать в грех переписки и бояться самолетов. 
dusya

22 mei

Просто чтобы не забыть, точнее, наоборот - забыть. Я не могу сказать, чтобы фильм Коэна Мортье "22 мая" был совсем уж плохим - но в нем не содержалось ни одной новости лично для меня: тот редкий случай, когда тема близка (меня очень волнует тема моментов, в которые все необратимо меняется навсегда и леденящего застывания людей и предметов во времени вокруг этих моментов, а также вопрос того, можно ли вернуться в прошлое и все изменить - и если да, то не будет ли это прошлое альтернативным миром, искаженным особенностями нашей памяти), но сообщение не проходит - потому что для меня в этом нет сообщения, нет информации, я это все и так знаю - и что?

Подобным же образом я уловила пугающую неинформативность фильма Веса Андерсона "Королевство полной луны" - фильм был, скорей, обо мне, чем не обо мне (в конце-то концов, когда мне было лет 14 и я была в скаутском лагере, у меня была похожая история - да и у кого не было?), но я и так знаю все про эти штуки с горными озерами, побегами и опасными девочками с ножницами в зубах, поэтому для восприятия остается лишь чистая эстетика - желтизна пленочного песка, осенние краски, смесь охристого и розового (неудивительно, что Артем, например, заснул, пока мы с Сашей это смотрели). Эстетика Мортье тоже прекрасна - к тому же, мне нравится, как он обращается с мнимой пластичностью времени - но это было похоже на перечитывание книги, которую я прочитала и забыла. Вероятно, этот фильм надо смотреть в более остром, пост-травматичном состоянии - думаю, если бы "22 мая" мне показали после 11 апреля, он бы сработал как чахоточный бинтик - это фильм про теракт и про те десять секунд, в которые можно было бы что-то изменить, и герои фильма на протяжении полутора часов пытаются что-то выжать из этих десяти секунд, но потом приходят к выводу, что их же тут никто не слышит и не видит - и это послесмертное суетное смятение мне очень понятно и близко, да и вообще, я с теплотой отношусь к фильмам, где все главные герои с самого начала уже мертвые - но меня почему-то зацепило только начало и финал, все. Краткое содержание: охранник супермаркета зазевался и пропустил суицидника, взрыв, все умерли и весь фильм, впадая в особого рода жаркий экстаз беспочвенного, отчаянного спора, пытаются понять, можно ли было этого избежать, а также решить проблему с потерей близких людей как некой биографической данностью, то есть, что с этим делать и как с этим жить. У Мортье это уже было в "Экс-Драммере", в финальной сцене, где все мертвые герои появляются по одному и произносят подытоживающие монологи, отличная сцена - а тут, стало быть, весь фильм такой: тихий, мучительный и медленный, полный безысходности и спокойствия. И никакого катарсиса или объяснения: пустые улицы, каменные дворы, все пытаются понять, как это с ними случилось и,собственно, почему, а под конец ничего не выясняется, ничего не выстреливает, закрываешь этот фильм, как книгу, с полным безразличием: да нипочему, просто так, дело случая.

Мортье считает, что фильм - об искажениях реальности воспоминаниями (там много шероховатостей - каждый персонаж помнит, как все случилось, совершенно по-своему, вероятно, поэтому все они, даже собравшись вместе, так и не смогли договориться и предотвратить катастрофу), мне вообще-то кажется, что фильм - о том, что бельгийцы снимают чертовски похожее кино ("Any Way The Wind Blows" Тома нашего Бармана - в точности такой же, я не шучу!), а еще про эти вот десять секунд, которые каждый из нас хранит в памяти всю жизнь, и часто перед сном прокручивает их в голове, будто мучительнейший, в сотый раз не принятый продюсером, киносценарий, пытаясь исправить самую главную ошибку, после которой примут, и так толком и не понимая, где она - запятая? эта вот буква? эта фраза? - и чем дальше, тем более это все становится выдуманным, пустым и несущественным, потому что наши потери - только наши, всем наплевать, и "ее жизнь стоит только одной жизни - моей". Ну что ж. Третий фильм зато хороший снимет, зуб даю.
dusya

а-э-ро-вафля

"Когда я слышу, как включается двигатель самолета, меня начинает немного трясти, я как будто обмираю. Видимо, у меня до сих пор авиафобия. С другой стороны, это объяснимо - мой первый перелет был в полном одиночестве, через океан, и с аварийной посадкой. Но, выходит, я все-таки отважный человек, если с авиафобией полетела совсем одна через океан?".

Мою биографию можно было бы написать в виде изящного и компактного перечисления непреодоленных фобий, к каждой из которых прилагался удивительный отважный поступок, нацеленный на преодоление фобии, но на деле ведущий в другой мир - скажем честно, лететь через океан только для того, чтобы перестать бояться лететь через океан, было бы глупо.

2012 год все еще комфортен: порекомендовала только что сестре посмотреть фильм Ex-Drummer. Выходит, вечные ценности все же существуют - сиблинги, непереводимость, фильмы Коэна Мортье. 
dusya

рождественские встречи

Не могу молчать - еду сейчас в электричке; переживаю страшный инсайт, потому что ровно год назад я тоже ехала в электричке - это была рождественская святочная электричка Grand Central - North White Plains, там было празднично и торжественно, за окном высились метровые сугробы, машинист, объявляя остановки, представлял себя Санта-Клаусом и заливисто хохотал, выходило как-то так: "The next ho-ho-ho stop is Bronxville ho-ho-ho!", это отчасти бесило, но отчасти смешило, и все пассажиры были немного помятые, но нежные и сонные, как гномики из сугробчика, мне казалось, что они все, как и я, ночевали не дома, и едут теперь по домам в свои тихие бронходеревеньки.

Сейчас это электричка Минск-Борисов, и объясните мне, пожалуйста, заодно - почему я так боюсь в святочный снегопад и совсем незаметный, легкий ледок ехать куда-то за 70-80 километров по трассе? Я трус? Мне стыдно признаться, но я трус. Я не могу себя заставить сесть в машину и поехать в снежок и ледок куда-то по трассе, потому что, если по-честному, мой водительский стаж - около двух месяцев (первый месяц я провела фактически в отпуске, так было бы три), и я боюсь, что всякая нештатная ситуация вызовет у меня отупение, онемение, цепень, мрак, сон. Если бы объяснил кто, как перестать трусить и отважно мчать в метель и сугроб, притворяясь региональными железнодорожными линиями штата Нью-Йорк, не задумываясь о рождественских лихих гонщиках, ледяных полупрозрачных статуэтках вдоль обочин и большом количестве Других Людей, которые тоже по этой трассе куда-то едут и обгоняют меня, задумчиво ползущую со скоростью 70, каждые 2 минуты, позволяя мне смотреть как я чертовой улиточкой создаю на дорогах аварийные ситуации! - "Ну давай, - кричала я в прошлый, менее ледяной вояж, - Обгони меня, веселое Вольво! Мчи вперед! Вот я даже сместилась на обочину! Ой, нет, не надо! Ты на встречной, а там самый медленный автозак во Вселенной! Давай назад! Вот, я снова на обочине! Уф, мы успели, ура". А вот не надо было его искушать, надо было ногой на газ и вперед. В общем, как не бояться, я не знаю. Ездить научилась, даже ездить без пассажира научилась, а перестать бояться не могу.

Ой, ой, но нет, пост не об этом. Собственно, почему я уселась это писать прямо в электричке, несмотря на то, что рядом сидит бабушка в дубленке и смотрит на меня, как на говорящего язя. Тут творится чертовщина. Дело в том, что всю дорогу я слышала через проход где-то от меня некие странные звуки, как бы электрический стрекот, похожий на металлическое дребезжание, шелест деревянных страниц и вой ветра в ржавых арктических петлях; но проблема в том, что этот стрекот был - при всей своей механистичности и какой-то надмирности - живым. То есть, это был совершенно мертвенный, нечеловеческий звук, который теплокровные животные издавать не умеют в силу неразвитости их аппаратного строения - но судя по тому, КАК ИМЕННО он звучал, приступообразно, сердито, бессмысленно - было понятно, что его издает живое существо. Или условно живое - например, такое, как морской огурец или саранча. Вот, кстати, это близко к саранче или цикаде, но намного более громкое и, скажем так, ЖУТКОЕ. 

То есть, звук этот был биологического происхождения, и навевал на меня непонятный ужас. Видимо, биологический смысл и предназначение данного стрекота эволюционно заключалось именно в наведении беспричинного ужаса - потому как я уже прямо на стенку собиралась  лезть, начало мерещиться всякое. То есть, вот вы слышите какой-то треск, и понимаете, что треск издает некая биологическая структура, вероятно, живая - но понять, что это и почему это, вы не можете.

Больше всего это напоминает звуки из фильма "Чужой" и еще какие-то страшные фильмы, где действуют насекомоподобные твари-убийцы или просто инопланетные чудовища. В фильмах ужасов о чудовищах земного происхождения такие звуки почти не используются.

Спустя полчаса мне полегчало - оказалось, что стрекочет сумка какой-то женщины. Сумка стоит у нее на коленях, в ней прячется полупрозрачный пластиковый короб с отверстиями для дыхания. Посредством дыхания (значит, эта штука ДЫШИТ) то, что сидит у нее в сумке, поддерживает себя в состоянии этого непрекращающегося механического стрекотания, судорожного, злобного. Интеллекта - например, в том случае, если бы стрекотала птица (хотя, вот правда, мне что-то не вспоминается ни одна птица, которая могла бы издавать настолько зловещие звуки; птицы попросту физически на такое не способны, к тому же, звук издается не ГОРЛОМ, это очевидно, это именно трение каких-то крупных перепончато-хитиновых оболочек и канатиков) - в интонациях звука не ощущается, как не ощущается и страха - в то же время бесстрашия в этом тоже нет, вообще эмоциональные категории из интонационных особенностей данного стрекота выключены, существо, издающее его, обладает неразвитым сознанием, его цель - напугать, если повезет - убить. Это я так расшифровываю сигналы, которое оно издает. 

Женщина посматривает на сумку с опасением. Возможно, у нее там котенок. Не будем думать о том, что с ним случилось и почему - так. Стрекот иногда становится таким громким, что слышен на весь вагон. Помимо озвучки фильма "Чужой", он напоминает звуки джунглей, но тоже такие, где, например, передача о том, как в джунглях непролазно, страшно и кто-то кого-то жрет. Еще это похоже на гигантского кровожадного кузнечика или сатанинскую саранчу - но с какой стати простая белорусская женщина будет везти в Рождество куда-то в сумке гигантскую саранчу?! Это, то есть, рождественский подарок? 

На станции "Чырвоны сцяг" женщина и То, Что Было У Нее В Сумке, вышли. Поезд дернулся, проехал пару метров, остановился. Объявили о непредвиденной стоянке на 15 минут, похолодало, начал сыпать снег. Бабушка-соседка положила в рот карамельку "Северная" и начала ее жевать, так и жует до сих пор. Думаю, я столкнулась именно с тем, с чем я столкнулась, и нет смысла гадать. Время чудес и прекрасных встреч, Рождество. За окном только что пробежала черная собачка со шкатулкой в зубах, а за ней следом - мужик в тулупе. Бежит-бежит, догнать не может. Привет, Westchester, меня тут нет.