Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

dusya

I don't even wanna haunt this place

В таком потоке новостей все вокруг, кажется, начинают осуществлять некое коллективное бойкое упражнение на рефлексию - я же, наоборот, замолкаю. Возможно, все эти катаклизмы, коронаужасы и обнуления специально дизайнятся для выжимания из обычного человечества необходимой времени рефлексии о нем же. Читаю "Дар" Набокова (последний раз я сталкивалась с ним в еще нашем Крыму в 2012-м), думаю о том, что ему было столько же лет, когда он это писал, но в Нью-Йорк он еще не уехал. Разный опыт, разный.

Еще две недели назад мы ездили в Сонную Лощину на концерт Blue Oyster Cult, а теперь это уже как будто прошлая жизнь. Кстати, говоря о концерте как о каминг-ауте, у меня было подозрение, что, может, это стыдно. Может, это немного как Песняры (хотя нет, Песняры это не стыдно), точнее, Стас Михайлов или Владимир Леонтьев (стоп. как звали Леонтьева? невероятно, получается, и правда можно во временной фальшивой эмиграции забыть имя Леонтьева? помню, художница Люба Д., эмигрировавшая из Львова подростком, однажды на вечеринке совсем пьяная вспомнила Кобзона - точнее, забыла Кобзона - и, задумавшись на полминуты, выдала: "Был еще такой певец. Ну. Как его. Был. КОБЗОЙ. Короче, у меня эффект Кобзоя, как эффект бабочки-мнемозинницы).

- Нет, это не стыдно, - сказала Сара, моя американская подруга, с которой мы по понедельникам едим пасту в кафе Eataly, теперь отчасти в знак поддержки Италии (Сара приезжает из апстейта в сити к терапевту по понедельникам).  - Это вообще круто. Это не стыдное. О, скажу коллегам что была в Eataly, они меня отправят на карантин на две недели, ха-ха. Не стыдное, в общем.

Мы все уже давно знаем, что тут стыдное. Стыдное - это пойти в Мэдисон Сквер Гарден на Dave Matthews Band. Но я - та самая разновидность человека как вида, которая не боится выглядеть лажово. Какой там еmbarassment, когда мы были самые молодые люди в этом зале (молодость молодостью, но про мем More Cowbell я узнала, честно скажем, запоздало).

Может быть, потому, что Тарритаунский мьюзик-холл - это самый старый музыкальный театр в Вестчестере (я думаю, что вы теперь знаете, что такое Вестчестер - его уже закрыли на коронавирус, и патрулируют улицы конными полицейскими - без головы, подсказывает нам Вашингтон Ирвинг), мне всю дорогу казалось, что осуществляется один из моих самых диких снов: про концерт какой-нибудь любимой группы из детства в школьном актовом зале, ДК "Сукно" Камвольного комбината, ДК Тракторного Завода, КЗ Минск, ТЮЗе или дворце пионеров и школьников: все эти полузаполненные актовые залы неумолимо одинаковы, как полузапомненные сны, с их валкими траекториями костюмированных манекенов и плавающей в воздухе призрачной лепниной из гипсокартона. Blue Oyster Cult выступали в ДК Тракторного Завода, и я точно знала, что когда я выйду из зала - я проснусь, и будет 2005-й год, один из самых мерзких годов прошлого, и я пойду домой по этому чужому, агрессивному, вечно ноябрьскому, выстроенному чужими взрослыми Минску. Черт, я мало что так ненавижу, как нулевые в Минске. Это был самый чужой в мире город, весь битком наполненный, как банка кислыми огурцами, чужими людьми. Возможно, Минск стал таким милым уже потом, потому что он вдруг перешел всем нам, и его стали создавать и улучшать мои ровесники. В 90-х его тоже держали довольно крепкие чуваки. А вот в нулевых Минск принадлежал каким-то скользким демонам, клянусь.

Черт, я не знаю, почему я про Минск, это я просто выдавливаю из себя рефлексию по капле, а из Минска выдаиваются буквально литры рефлексии, он удивительно щедрый на неприятные воспоминания!

Еще до зомби-апокалипсиса успела выпить в собачьем баре "Том и Джерри" с минским поэтом, терапевтом и основательницей кафе смерти Катей З (такое ощущение, что мы живем в одном городе, сказала я, просто раз в полгода где-нибудь выпиваем в Сохо!), погулять по Ред Хуку с "Голосом Америки" в качестве героя микро-передачи, в отчаянии купить новые страшные кеды, которые в концептуальном смысле еще вчера пружинили на рэйве в тех же 90-х, когда мир вокруг держали довольно крепкие чуваки.

Но вообще в целом февраль и кусок марта прошли пусто и грустно. Все время было такое ощущение, как в тех снах, когда скоро уезжать, а вещи не влазиют в чемодан. Не влазиют. Что тут еще скажешь.

Читала статью в Нью-Йоркере про европейских писателей, которые от войны бежали в Калифорнию (Алекс Росс, который однажды написал рецензию на то, как я артистически продала ему свечу). Помимо того, что я окончательно убедилась в том, что визовый и эмиграционный режим в США тогда был еще бесчеловечнее (про суицид Беньямина все, я думаю, знают), попутно выяснила, что это Томас Манн придумал белое пальто. Вот когда он говорил о том, что двух Германий не существует - и вот когда мы стоим красивые и осуждаем нацизм и плохую гадкую Германию, потому что мы хорошая добрая Германия - так это, в общем, белое пальто, и его надо снять. Связь белого пальто и исторической вины неотменима.

Про этот вездесущий ковид я толком не знаю, что сказать. Когда я была в арт-резиденции в Вирджинии, у нас была чума, жестокий норовирус (это можно отмотать и почитать), так называемая "круизная болезнь". Поскольку норовирус косил всех подряд, и довольно жестко, в режиме "театр закрывается, нас всех тошнит", но с адскими болями в животе, температурой под 40 и другими спецэффектами, о которых вы не хотите знать, мы пошли на беспрецедентные меры. Мыли руки сто раз в день. Обрызгивали все дверные ручки антисептиком - реально каждый раз перед тем, как открыть дверь. Ели за отдельными столами: сделали чумной стол, стол для выздоравливающих, стол для здоровых людей и стол для карантинных (тех, кто делит ванную с заболевшими, но еще не блюет). Не подходили друг к другу больше, чем на метр. Не устраивали чтений и открытых студий. За две недели мы победили чуму жесткой самодисциплиной. Кто бы нам сказал, что это была репетиция две тыщи двадцатого!

Хотя нет, кто-то точно сказал. Обычно это я озвучиваю такую хрень.

- Завтра в CVS выбросят санитайзеры, - говорит мне коллега, - Мне сказала клиентка, которой сказала подруга, которая там работает. Ровно в 9.00 к открытию надо прийти, стать в очередь, тогда успеешь. Сходи и возьми на меня тоже. Когда в следующий раз выбросят, не понятно.

Держали, держали наши 90-е, и не удержали.

dusya

ой-вей, вы покидаете ноябрь

Депрессивность этого ноября бьет все рекорды - днями лежу с классической, скучной, лишенной волшебных аур и радужных сияний мигренью; пожаловаться в целом некому (у всех болит голова, у всех депрессия, все лежат, болеют ангиной и могут разве что антидепрессанты посоветовать, хотя в наше-то сложное время поднять жопу и посоветовать другу антидепрессанты - это тоже триумф воли, моей личной воли уже не хватает ни на что - скажем, я хотела записать что-то из блокнота, но я не могу подняться с дивана, дойти до этого блокнота и раскрыть его, так что придется вспоминать по памяти). В голове постоянно крутится, как елочный шар с колючими ледяными фугу-иглами наружу, мысль о том, что жизнь почему-то стала тяжелым пальто, которое и носить тяжело, и сбросить невыносимо, да и тревожно, что будет навсегда холодно без пальто - сбрасываешь это пальто (по-моему, я раньше когда-то сбрасывала) всегда в подъезде, где ремонт (реальность это всегда подъезд, где ремонт), и страшно, что забелится, запылится, краски какой-то на себя наберет молочными всполохами, да и не надеть его назад потом никогда, уже все. Если бы Джон Леннон выжил после выстрелов, он бы наверняка написал песню "Жизнь - это тяжелое пальто".

- Мне так грустно и странно сейчас в Нью-Йорке, - сказала я недавно кому-то, не помню вообще кому, - Что я придумала уникальный арт-проект, перформативную нон-спектакулярную практику, которую осуществлю спустя некоторое время. Когда я буду ровно в том же возрасте, в котором застрелили Джона Леннона - 40 лет и 30 дней - ровно в то же время, когда его застрелил Марк Чепмен, я приду ровно в то же место, где он его застрелил. Потому что я хочу знать, каково это - когда ты переехал в Нью-Йорк, прожил в нем несколько лет, и вот тебе 40 лет и 30 дней и ты стоишь около Дакоты и Центрального Парка, и это последняя минута твоей жизни. Может, я даже застрелюсь там, ха-ха. Это была бы отличная штука.

Временно - или даже навсегда - приостановили нашу работу над проектом со сценариями, где я в качестве автора-призрака писала истории про знаменитостей для телеканала Россиюшка, отмазывая этих самых знаменитостей от ада посредством сложной системы доводов и аргументов. Я про это уже говорила - с любой медиа-работой мне нужна некая миссия (поскольку согласно книге Люиса Хайда про экономику дарения и мир творчества любой креативный акт - это в первую очередь дар, а уже потом инструмент или объект маркетинга; дар необходимо передавать дальше), иначе все превращается в маркетинг, я чахну и теряю мотивацию; с историями про знаменитостей миссия была ясна, как хлеб - я отмазывала этих скорбных несчастных людей от ада, некоторых уже после смерти, а некоторых - до (во всяком случае, смерти физической), и почти всегда - получалось. Я как бы была их адвокат на Страшном Суде. Вот я точно так же отмазала Кобзона когда-то, но более сложным образом. Мы недавно с нашим редактором Асей и вторым автором-призраком Анной, которую я привела в эту адскую канцелярию, когда уезжала в резиденцию, обсуждали это неожиданное прекращение марафона и конвейера - чувствуем ли мы облегчение? Поскольку я почти весь месяц в основном лежу и ничего не чувствую, я поначалу ничего не сказала. Ася сказала, что два года работы над проектом научили ее писать популярные посты для массового читателя в Инстаграм (это правда, Ася очень популярный блоггер, у нее 30 тысяч подписчиков) и меньше снобить - ничем он, массовый зритель, не хуже нас, эстетических фашистов. Бедная Анна, которую боженька тоже заслал в кущи лакшери-ритейла в Нью-Йорке, напротив, сказала:

- Для меня эти сценарии были редкими проблесками интеллектуальной работы. Как же они меня спасали в звонкой тупизне моих сотрудниц в бутике! Они были мыслительным спасением, эти сценарии.

- Да, в этих упражнениях для ума больше толка, чем может показаться, - согласилась Ася.

- Фиг знает, - ответила я. - Может, они и помогли мне написать роман? Ведь я написала роман ровно в период полутора лет, когда работала на этом проекте. Может, они мне помогли поверить в себя как в человека, который может делать невозможное? Я до сих пор в шоке, что писала, блять, для 40-миллионной аудитории! И оно прокатывало! Теперь я понимаю, что я не злоебучий артхаус, а нормальный человек, с гибким стилистическим диапазоном! Может, поэтому я подумала: ну, если я для сорока миллионов россиянушек могу, тогда я, наверное, и роман смогу? Но вообще это для меня было все-таки упражнение не на интеллект или стиль, а на эмпатию. Я отмазывала их от ада! В смысле, я не упражнялась. Я реально их отмазывала. И в результате я их всех спасла - перенесла на тот берег через горящую реку на руках.

Может быть, мне так плохо сейчас, потому что у меня усталость супермена, хе-хе - болят натруженные руки.

Когда я отмазывала Тома Уэйтса (судьей и диаволом в этой ситуации была я сама - я как будто явилась к себе самой и начала доказывать себе, что Том Уэйтс достоин того, чтобы попасть в тихий аккордеоновый рай после смерти), я прочитала и посмотрела несколько десятков его интервью - с актуальным диаволом я до такого редко дохожу, обычно диаволу можно просто что-нибудь спиздеть в моем случае, и он на это поведется, и Бон Джови с Брюсом Спрингстином смогут избежать огненных гиен с пылающими леопардами; но я сама - слишком строгий судья, меня не наебешь, мне нужны были серьезные доводы о том, что Том Уэйтс - бедная зайка, временно заплутавшая в звездной пыли. И я нашла ключ! Ключ к Тому Уэйтсу был для меня в том, что он бросил однажды Лос-Анджелес и уехал в Нью-Йорк - буквально чтобы попытаться спасти самому себе рассыпающуюся, ускользающую жизнь.

- И как оно, жить в Нью-Йорке, в большом городе? - спросил его один журналист на ток-шоу.

- Отлично! - улыбнулся Уэйтс.

- Как бы вы описали город? - уточнил журналист.

- Город - как большой корабль, - с серьезным видом сказал Уэйтс. Журналист закивал. - Только вода - горит. И все в огне. И корабль тоже в огне.

Ох, поняла я, кажется, все это время Том Уэйтс отмазывал от адских мук меня саму. Спасибо, спасибо.

На работе номер два, в сказке лакшери-ритейла, происходит удивительное: новое французское начальство придумывает какие-то залихватские штуки, нацеленные на улучшение продаж. Я отлично помню эту лебединую песню еще по работе в медиа - по большому счету, всюду все одинаковое. Всегда, поверьте мне, всегда, когда умилительный и вполне работающий элитарный продукт вдруг начинает хиреть и закатываться, однажды всем представляют Веселых и Активных Новых Людей, которые Разбираются в Маркетинге и Сейчас Все Будет Заебись. Вдруг с подачи этих бойких людей появляются какие-то новые планы, идеи, стратегии, дикие адские правила и совершенно сумасшедшие инновации, придуманные словно пьяными школьниками. В общем, когда начинается эта восторженная хуйня про маркетинг и Сейчас Мы Введем Дохуя Изменений, чтобы Повысить Надои, я интуитивно чувствую - пора съебывать, хорошо уже не будет никогда. Апокалиптический вестник распада, момент Пьяного Школьника наступает в любом бизнесе - в каждом журнале, где я работала редактором, рано или поздно появлялись Пьяные Школьники в рекламном отделе, и начиналась безумная свистопляска, где живые завидовали мертвым.

Да чего там далеко ходить, даже мою любимую "Белгазету" разорили именно Пьяные Школьники - они как-то самозародились, будто плесень, в редакции, когда там стало туго с выплатой гонораров, и в итоге пожрали совершенно все, даже умудрившись избавиться от самого главного редактора.

Сбылась твоя мечта, Татьяна, теперь ты будешь без работы в Нью-Йорке, сидеть с жуками под забором и редактировать свой роман, ай-на-нэ. Забор необходим, чтобы отделять тебя от ада, потому что Том Уэйтс тебя уже отмазал, не переживай.

*
Заметила странную штуку - меня немного расстраивает, когда люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Нет, не то. Когда известные и знакомые мне хорошие люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Шит, я прозвучала сейчас, как зажравшаяся селеба, которая насыпала миллиону людей корзину сладких автографов, вовсе нет. В общем, не так давно я придумала классную штуку - выслать всем минчанам, кто купил мою книжку и хотел бы получить автограф, наклеечки с персонализированными, личными автографами - мне показалось, что это хорошая и правильная благодарность тем, кто купил книгу, ну и какая-то возможность коммуникации, рукопожатия - что я нахожу вообще сверхценным в данном случае; я ведь не могу, так сказать, пойти на чертову встречу с читателями, а контакт мне нужен! Я договорилась с прекрасным минским книжным "Сон Гоголя" - они согласились дать приют моим наклеечкам - подписала около сорока наклеек, и передала их с хорошим человеком Викторией в Минск. И вот наклеечки стали постепенно попадать к читателям! И я заметила странное - если читатель, получив наклейку, потом пишет мне личное сообщение и благодарит, я всегда страшно радуюсь. Но многие, если честно, просто радостно вывешивают эти наклеечки-записки в социальные медиа. И всякий раз, когда я вижу в Фейсбуке или Инстаграме свой почерк и наклеечку с текстом на фото, я будто сжимаюсь - это же личное, думаю я, это же я лично тебе написала вот прямо тебе! тебе, не кому-то еще! Подруга Настя предположила, что это обычная реакция - знаменитость дала автограф, ура! Надо поделиться. Но я же этих людей почти всех знаю лично или виртуально - и я каждому словно подписала очень теплую личную открытку. И для меня это почему-то выглядит, как будто люди выкладывают содержание моих открыток для них лично на всеобщее обозрение. Я понимаю, что это какая-то штука, скорей, про меня саму и мои постоянные, уже наверное неизлечимые проблемы и беды с коммуникацией с людьми - я все, наверное, воспринимаю слишком лично. Даже эти автографы - для меня это коммуникация один-на-один с человеком, и я, очевидно, рассчитывала на связь и контакт, теплую обратную записку или просто "спасибо!" в личном сообщении. Я не была готова к тому, что читатель просто похвастается автографом в социальных сетях! Как на такое реагировать? Лайкнуть? Да, я лайкаю и молчу. И мне почему-то неловко. Короче, с этим надо разбираться - похоже, что читатели и правда очень радуются и им приятно поделиться радостью с другими. Ничего такого.

Но блять, если бы я знала, что это для публичного просмотра - я бы писала не такие личные записочки!

С другой стороны, если бы я написала усредненные полуавтоматические записки-автографы, эти люди бы и не делились ими в публичном режиме.

Получается, что именно через углубленную персонификацию и переход в область межличностной коммуникации один-на-один можно создать какой-то повод или прецедент к выводу этой коммуникации в публичное поле - но публичное поле закрывает возможность личной беседы. Расшар в инстаграм как стоп-слово. Я еще подумаю об этом - может быть, и правда, я уже настоящий писатель с читателями, а мне до сих пор кажется, что это междусобойчик с друганами. Но как же еще жить и писать, если не через междусобойчик с друганами? Маркетингу меня уже не обучить, стоп машина.

Решила в качестве мести самой себе за нытье и недовольство прелестью обретения настоящих читателей в годовщину смерти Питера Кристоферсона выложить в Инстаграм автограф, который он мне дал в 2008-м. Там написано "Милая Таня, спасибо тебе за прекрасный вечер. Питер Кристоферсон". Хоть пойму, что чувствует человек, который выкладывает в сеть автограф селебрити. Особенно мертвой. Особенно через 10 лет. Ой нет, уже 2019-й, надо же, тогда одиннадцать.

*
Недавно посмотрела какое-то совсем свежее видеоинтервью с Полом Маккартни и опешила (даже не от его акцента, который я в силу четырех лет жизни в Нью-Йорке почти перестала разбирать) - у него какая-то невозможно ясная, пронзительная рефлексия касательно себя и своей идентичности; я такого не встречала никогда и ни у кого. Журналист у него спрашивает: вы понимаете вообще, что вы - это вы? (господи, какой хороший журналист, такой вопрос вообще надо задавать всем и каждому). Мол, вы смотрите в зеркало, и вы такой - блять, это же Пол Маккартни! Да, говорит Пол Маккартни, я как бы понимаю, что я - это я. Но при этом есть как бы две версии меня. Один я - это тот я, который был мальчик маленький в Ливерпуле, и вот я до сих пор этот мальчик, точнее он - это я и есть. И это я и есть. А есть еще один я - который "он". И вот "он" - это Пол Маккартни, страшно знаменитый чувак, суперзвезда. Есть настоящий я - и есть он - и я отлично это разделяю. Когда я просыпаюсь и читаю новости - я это я.

И еще тоже меня зацепил момент с тем же Джоном Ленноном. Речь зашла про травмы и невозможность их выговорить (Пол Маккартни неожиданно выдал: кто знает, может песня Yesterday на самом деле плач об умершей маме: "почему она ушла, я не знаю, она не сказала"), потом про смерть Леннона (да, он снится мне до сих пор, сказал Пол), а потом о том, кто же был злом. Короче, сказал Пол Маккартни, после распада Битлз я читал всю эту прессу о нас, и там многие писали, что зло - это я, и что мы не друзья. И у меня пошатнулось понимание реальности, я думал: а может, мы и правда не друзья? может быть, и правда - зло это я, и я все разрушил своими руками? Понимаете, я в это поверил и я так и считал. И уже после смерти Леннона я посмотрел на фотографию, где мы вместе, и вижу - а на фотографии мы друзья ведь! Там сразу понятно - что я не зло, что мы друзья. Я так удивился - я верил непонятно чему, а на фотографии же вот вся правда, как есть.

Мне надо было в свое время написать какую-нибудь научную работу по диссоциации в самовосприятии Пола Маккартни, но ничего, мы еще про это поговорим, точно-точно. Ой поговорим.
dusya

нафталин пахнет англией

Когда иду через лес относить обратно на кухню плетеную корзинку - здесь всем писателям привозят к дверям студии плетеные корзинки с ланчем, я уже говорила! - меня все время разбирает смех, потому что это немного Красная Шапочка! Оказалось, что всех здесь разбирает точно такой же смех - есть что-то неумолимо прелестное и нелепое в том, чтобы каждый день фигачить с громоздкой, плетеной корзиночкой через реликтовый лес с дикобразами.

У всех такое же - это мой рефрен, припев два раза и светлое откровение. Никто ни от кого не отличается, и у всех один и тот же вопрос к Оракулу. И это при том, что сюда же выбирают людей, ох, выбирают. Долгий и мучительный выбор, а кого не выберешь - все одинаковые.

- А ты откуда?
- Из Доминиканы.
- Ого. Круто. Ну ладно, а живешь ты где, в смысле сейчас?
- Живу в США уже давно.
- А где именно?
- В Бруклине.
- Класс! А где именно в Бруклине?
- В Бушвике.
- Круто! А где в Бушвике?
- Около Центральной Авеню поезда "М".
- Я тоже там живу!
- О господи! А ты откуда?
- Из Беларуси.

Все пути сходятся в Бушвике. Беларусь, Доминикана - не важно.

Заметила, что запахи иногда вызывают ассоциации с местами, где в последний раз была в почти забытом детстве - скажем, в библиотечном коридорчике-шлюзе всегда нестерпимо пахнет Англией. Английская принцесса-драматург Корделия объяснила мне, что это на самом деле запах нафталина, сама Англия же пахнет несколько иначе.

*

Много думала о том, почему некоторые творческие люди в компании других творческих людей в режиме обычных малых разговоров часто актизивизируют этот межсубъектный дискурс призрачного принадлежания людей другим людям? "Мой муж говорил, что...", "моя бойфренд тоже так считает", "мой агент сказал..." - у некоторых буквально каждая третья фраза начинается с того, что принадлежащее им некое человеческое существо осуществило некую разовую или регулярную деятельность в окружающем мире. У некоторых, не у всех. Потом я решила, что это терапевтическая фигура речи - нацеленная не столько на то, чтобы уверенно дать понять себе и остальным, что ты не одинок, сколько на то, чтобы вспомнить, что тебе мнимо принадлежат какие-то люди. Возможно, это какая-то остаточная фигура речи со времен рабовладения, кто знает: мой кофе, мой терапевт, мой агент, мой муж, мой бойфренд. "Моего мужа кузена жена как-то однажды поехала куда-то на машине..." (я прекращаю слушать, но отмечаю: ей принадлежит огромное количество людей! это своего рода богатство!).

Мне никто не принадлежит, я никому не принадлежу. Даже про кофе я так и не научилась здесь говорить, что он мой, потому что ты никогда не знаешь, твой ли этот кофе на самом деле.

Кофе наверняка не мой - первые три дня в Колонии я по ошибке пила на завтрак кофе не из того баллончика - оказалось, что там был безалкогольный кофе из Колумбии. То-то я несколько дней ходила не проснувшись и лежала на всех горизонтальных панельках в библиотеке (а там очень много специальных горизонтальных панелек для любителей безалкогольного кофе!).

В дни, которые у меня начинались с безалкогольного кофе, я проводила каждое утро в полном делирии, беспомощно черкая болящей правой рукой (отсутствие привычки аналоговых письменных практик, о да) какие-то нелепые фразы в огромном японском блокноте.

Одна из этих фраз - видимо, я писала дневник? - меня потрясла, будучи прочитанной уже на нормальную кофейную голову.

"На завтрак был авокадо-тост, - написала я в восемь утра после трех живительных чашек безалкогольного кофе, - ВЫПЬЕМ ЖЕ ЗА ЭТОТ ОХУЕННЫЙ МЕКСИКАНСКИЙ АВОКАДО!"

Ну, понятно, чего именно выпьем, хе-хе.

Теперь я научена горьким, как кофе, опытом, и на завтрак выпиваю две чашки алкогольного колумбийского глубоко прожаренного. Но не моего, нет.


А как же мой прости господи роман, мой текст, мой метафикшн? Вчера целый день редактировала огромный кусок этого чортового метафикшна - когда я успела написать 50 тысяч знаков? Тем не менее, я бы хотела писать больше, постояннее, беспрерывнее. Но оказалось, что в этом санаториуме многие (такое у всех!) мучаются чувством вины, смешанным с горькой благодарностью - здесь слишком прекрасно для того, чтобы не использовать каждое мгновение подаренного времени. Но использование каждого мгновения этого времени - как выяснилось - это не только написание текста, вот что удивительно. Для меня - и для многих других, как я выяснила, робко поспрашивав - это в том числе и про какую-то тотальную чистку входящего восприятия от беспорядочных информационных потоков и раскладывание всего по умозрительным полочкам. Не то, чтобы я перестала читать ленту Фейсбука по утрам, о нет. Но она стала какая-то лишенная наполненности. Неинтересная. Я начинаю читать - и мне быстро перестает быть интересно.

Что действительно интересно - это полное собрание сочинений Оливера Сакса, которое он собственноручно сюда притащил, а также книжка "Animal Acts: Performing Species Today" под редакцией Юны Чадхури, где с нежностью и трепетом разложены межвидовые перформативные практики (я все время думала раньше: может ли существовать книга-хрестоматия по interspecies performance? но да, в мире, где всем неслышно правит хтонь и Донна Харавэй, существовать может все).

Немного переживаю из-за того, что никак не попадаю на концерт "Ляписа Трубецкого" в Бостоне (о Нью-Йоркском концерте их и речи быть не может, ехать пять часов! до Бостона всего два) - у меня нет машины и способа ее добыть. Есть шальная мысль пригласить "Ляпис Трубецкой" на квартирник в лес, но что-то мне подсказывает, что это не сработает. А ведь это мой Ляпис! Наверняка мой! Я так ужасно обрадовалась, когда мое студийное Радио Нулевых включила мне их песню "Холодная мамба" из двухтысячного, что ли года - как будто птичка в окно постучала. Хотя там и птичка в окно постучала, чего уж.

*

Читаю книгу Оливера Сакса про глухих и про знаковые системы, которыми они общались раньше и общаются сейчас - это вполне объяснимо, потому что проект, над которым я как бы по идее и приехала сюда работать - про оглушение, немоту и выход за пределы речи. Так вот что интересно - я никогда не задумывалась над этим, как и сам Оливер Сакс, пока не начал писать ту книжку! - ведь до того, как для глухих изобрели речь и знаковые системы, они не могли мыслить. Это чудовищно, если задуматься. До середины 18 века, оказывается, глухие были абсолютно исключенным из общества меньшинством, причем полностью ментально инвалидизированным - из-за того, что у них не было системы знаков и речи (впрочем, для общения друг с другом они как-то придумывали какие-то вернакулярные знаки всегда, что важно), у них не было и мышления - ни конкретного, ни абстрактного. Вроде бы это так просто и ясно - что человеческое мышление всегда привязано к знаку, символу, языку - что мы не задумываемся о том, что вот же целая категория людей с сохранным интеллектом и выключенным мышлением. По сути, это состояние очень близкое приобретенной афазии - когда интеллект сохраняется, но выключается язык - и, что самое жуткое, вместе с языком полностью выключается мышление как мы его понимаем.
Еще я поняла, почему глухих людей в английском языке всегда исторически называли deaf and dumb - глухотупые! - я раньше даже по ошибке (выстроив аналогию с "глухонемыми", что является такой же ошибкой аттрибуции - глухие никогда не немые в смысле производства звуков - они немы в смысле производства смыслов и речи; это не мутизм и не обеззвученность, но невозможность языка и выражения!) считала, что слово dumb на английском - это "немой" (и даже использовала его в этом значении, думаю, до довольно взрослого возраста уже). Но нет, это глухотупые - глухоидиоты, глухоимбецилы - потому что лишенный возможности категоризовать мир через знаки, глухой человек оказывается в депривации мышления и не мыслит. Следовательно, не человек в каком-то смысле. Но если обучить его языку даже во взрослом возрасте - он моментально начинает мыслить и категоризовать (что тоже невероятно). Меня в каком-то смысле потрясло, что это состояние полной неконтактности и "дебильности" - преходяще за счет языковых систем. И еще, оказывается, глухие люди в режиме постижения мира иначе учатся - у них нет "фонового обучения" вещам, как у слышащих детей - они запоминают в процессе обучения только то, что их просят запомнить. Все, что они знают о мире - это то, чему их целенаправленно обучили как знанию о мире.
Я как-то никогда не думала об этом раньше - ну, глухонемые и глухонемые. Но ведь и правда - это совсем другая ментальная реальность! Ирина Сандомирская писала о мемуарах слепоглухонемой женщины-самоисследователя Ольги Скороходовой (об этом много есть в ее книге про биполитику афазии, а еще вот перевод ее англоязычной статьи про Скороходову), но та все-таки имела некий предыдущий опыт слышания и восприятия - с ней весь этот кошмар погружения в бездну случился после болезни в детстве - а вот как существуют и воспринимают мир те, кто изначально в тишине и невозможности языка? Короче, все это очень интересно и странно.

*

Для дела мне нужно было посмотреть какую-то смертную бюрократию, статистику, строчку из песни Blue Oyster Cult "Don't Fear The Reaper". Оказалось, что в мире в год приблизительно умирает 50 миллионов человек, а рождается - приблизительно в два-три раза больше.

Выяснив эту информацию, я вдруг подвисла, потому что поняла, что это первый раз в моей жизни (и снова тут проскальзывает что-то мое, что удивительно - первый раз в моем кофе!), когда я вообще заинтересовалась этим вопросом: сколько людей умирает в мире в год? Почему этому не учат в школах? Почему статистика не дается в конце каждого календарного года - мы все провожаем такой-то год, в этом году нас - человечества! - стало меньше на 57 миллионов, а стало больше на 146 миллионов зато! Нет такой обязательной статистики, все вообще за кадром как-то происходит, а ведь понимание масштаба в этом смысле как-то важно, наверное.
dusya

Лето 22

Адская жара куда-то исчезла, не продержавшись и пары дней. Похоже, первое мое Большое Лето в Нью-Йорке рискует быть каким-то не особо типичным. Я планировала утопать в лужах пота и умирать от жажды. Вместо этого я покупаю очередную дождеупорную куртку. Жажда не за горами: я все жду, когда опухшая слюнная железа перестанет работать.

*

Писала колонку для белорусского журнала, который не платит мне гонорары. Я как-то вяло пыталась намекнуть, мол, вначале выдайте мне деньги, что ли (они мне задолжали около двухсот долларов), а потом я пришлю вам тексты. Видимо, я знатный скандалист, потом что на следующий день от журнала мне пришло $55,57 от какого-то неизвестного человека. Это что, в ужасе спросила я, это вы ошиблись и чьи-то чужие мне деньги перевели? Мои деньги были другими, их было больше, ярче, насыщеннее! Журнал печально ответил: это все, что у нас есть, наскребли что могли. И потом добавил: у нас завтра финальный дедлайн, заливаем номер, без тебя там будет пустое место.

Я полезла гуглить неизвестного человека: это их арт-директор! То есть, у журнала совсем нет денег, и они отобрали последние 55 долларов 57 центов у несчастного арт-директора, чтобы хоть как-то уломать меня, алчную шантажистку, написать колонку и закрыть пустое место. Возможно, это даже была вся зарплата арт-директора. Я в ужасе молниеносно написала колонку, конечно же. Что-то мне подсказывает, что именно благодаря такому подходу к выбиванию денег я какой-то самый малоимущий представитель своего круга! Вот мои друзья - у них свои бизнесы, они покупают квартиры, несколько раз в год путешествуют, покупают новую красивую модную одежду каждый сезон, а я какая-то бедная, и понятно ведь, почему! Я должна уметь требовать свои деньги, черт подери! Но нет. Если в Америке я еще худо-бедно научилась их требовать, то с белорусскими журналами этот номер не прокатывает.

Как сказал редактор "Белгазеты", когда я однажды попросила у него гонорар: но зачем тебе гонорар, ведь ты же в Америке?

Хочется приложить сюда замечательное видео про бедность.



Немного выпивала с товарищами по скайпу.
- Ты видела новость? - спросили товарищи (знающие, что у меня есть телеграм-канал про звериные новости и Апокалипсис). - В пакете с замороженными куриными шеями нашли человеческий палец! Фото прилагается!
- Меня в этой истории заворожило другое, - ответила я. - Детективная составляющая. Чтобы выяснить, кто виноват, следователи объездили все птицефабрики. Они искали человека БЕЗ ПАЛЬЦА. И, ясное дело, они его нашли. Что-то в этом есть от этих пионерлагерных историй и теории сказок Проппа. Наверное, они приезжали на птицефабрику, собирали всех работников, выстраивали их шеренгой и говорили: а ну-ка теперь все покажите свои ладошки.
- А мне нравится сенсационность, - ответили товарищи. - Вы не поверите! После потери пальца человек снес яйцо!
- Я запишу, мне это нравится, - обрадовалась я.

(Утром я перечитала записанное, там было: после потери памяти человек снес яйцо. Долго пыталась понять, в чем дело)

*

Перед сном посмотрела фильм Вуди Аллена Wonder Wheel, чтобы убедиться, что я все-таки разлюбила Вуди Аллена. Но нет, несмотря на общую скучность фильма, у меня возникло острое сочувствие и эмпатия к старику. Он такой потерянный, задумчивый, циклично, как это самое колесо, выдает каждый год истории с похожими сюжетами (и все они как один немножко трамвай желание), ведь я занимаюсь по сути тем же самым! Да и Кони Айленд в этом фильме такой нежный, красивый, дешевая локация, опять же - там удобно снимать кино про 50-е, он с тех пор не менялся. Я тут же подумала: а вот чертов неизменимый Минск так поменялся архитектурно (через поломку и переделывание, а не эволюцию и текучесть), что фиг в нем снимешь кино про 90-е! (впрочем, некоторые пробуют). Опять же - у оператора Аллена получилось снять этот закатный Нью-Йоркский свет, который я так люблю - огненно-золотистый, почти медный. На этот фильм нужно идти в грустном летнем Минске, возможно даже вместо церемонии переоткрытия галереи Ў - я смотрела фотокарточки с открытия, очень много, листала их в метро вниз, вниз, вниз до самого дна и ловила себя на мысли: так много белых людей с одинаковыми лицами и одинаковыми прическами в однотипной современной одежде одних и тех же брендов, как вообще можно там любить и дружить, если все одинаковые? Как там находят людей вообще? Но потом увидела фото Саши Романовой, Вадима Прокопьева, еще кого-то, кого я знаю лично, и подумала: ну нет, может быть, все-таки не такие уж и одинаковые все.
dusya

Май 20, 21

Сходили на Mad Max. Оказалось, что это феминистический дизель-панк. Возможно, поэтому Артем проспал всю вторую половину фильма. На сценах погони он спал в позе спящего человека; ближе к окончательному торжеству феминизма в Австралии неожиданно стал спать в позе крайне заинтересованного зрителя, сложив руки и сделав напряженное лицо (глаза его под специальными кино-очками не просматривались). Поэтому я была уверена, что он в курсе, чем все там закончилось. Оказалось, что нет. Возможно, подобные фильмы так и стоит смотреть - всполохами, мгновениями, отдельными сценами. Лично мне он тоже запомнился как одна нескончаемая сцена погони. Только в какой-то, пожалуй, самый тихий момент фильма, где на экране явилось глубокое и нескончаемое серебристое болото с шагающими по нему в полумраке ходульными фигурами, я негромко сказала: "Беларусь". Иногда, если видишь что-то необъяснимое и родное, необходимо тихо говорить: "Беларусь", это такая разновидность невроза, опять же.

Нью-Йоркское метро забрало у меня крохотного жестяного воробья на шпильке, служившего мне оберегом и талисманом все эти месяцы. Возможно, жестяной воробей стал чем-то вроде разменной мелкой монеты, звонкой копеечки, за которую я приобрела у города нечто ценное, но непостижимое еще. Смутно связываю это с выходом книжки, но не умею правильно сформулировать и выразить.

В хипстерском кафе "Диллинджер" только и разговоров, что про shoot in the face. Наконец-то что-то всколыхнуло весь Бушвик. Если пройти к заветному месту, где лежал застреленный в лицо латиноамериканский человек, то там на углу будет стоять пылающая полицейская машина. Вероятно, это такая разновидность мемориала - на месте твоей смерти ровно сорок дней будет стоять полицейская машина, переливаясь холодными золотами огнями.

Рассказываю Артему и его друзьям:
- ... В общем, они меня попросили сделать это для них бесплатно, и я решила, действительно, сделать это бесплатно.
- Как, ты разве не давала клятвы бюрократа?! - перебивает меня Артем.
- Клятвы Герострата! - кричу я. - Это предательство, работать бесплатно!
Бесплатной работой, между прочим, можно оправдать любую подлость - вот и предательство. "А почему в интервью у тебя вопросы такие злые?" - "Так это я работала бесплатно!" "Я тут почитал твою колонку и решил, что ты слишком предвзята" - "Вообще-то я ее написала бесплатно!". И никаких больше вопросов. Обычно всем кажется, что человек пишет гадости только за денег. В написанные бесплатно гадости все почему-то безоговорочно верят.

Настал, наконец-то, тот самый день, когда мне перестали помогать какие бы то ни было лекарственные средства Борисовского Завода Медпрепаратов. От всех возможных недомоганий. Я давно подозревала, что борисовская фармацевтика действует лишь на тех, кто время от времени обменивается биоматериалом с борисовщиной: дыхание, слезы, микроскопические клетки кожи.

Погода немного осенняя; грустно мигают самолетные огни над заливом Овечьей Головы, летают строгим клином вечерние канадские гуси. Не очень понятно, что еще написать.
dusya

нью-йорк. плохие фильмы, которые на нас повлияли.

Каждый раз, когда я приезжаю в Нью-Йорк, я покупаю в магазине Strand маленький молескин и записываю каждый день впечатления - какая-то невротичная совершенно традиция. Разумеется, я это не перечитываю, но вот у меня лежит стопочка из трех молескинов и я решила все же в них покопаться теперь. Так трогательно, что, наверное, надо найти время, набрать руками какие-то мелочи из первых двух как минимум и запостить - тем более, что я совершенно не помню, к чему там заметки в духе "данясі мяне дахаты, David Bowie", "моя сестра гречка", "следующая остановка slaughtery plaza" и "в Нью-Йорке изобрели вестибулярное метро!", не говоря уже о фразе о том, что американцы - единственная нация, приручившая смерть (впрочем, на днях нашла автора, который целый месяц был моим соседом по подъезду!).

Но дело не в этом, стоп, это про другое. Этой весной я наконец-то вспомнила, как мне впервые пришла идея вообще туда поехать - при всей моей любви к американской культуре и литературе 50-х-90-х я всегда была не особенным дистанционным поклонником американских красот в смысле поездок-прогулок-приобщения, принципиально игнорировала все эти воркнтрэвелы (каждую весну мама буквально умоляла меня подать заявку, но натыкалась на мое суровое: чтооо? посуду в этой твоей америце мыть? я и дома ее не особенно-то мою, нет?!), с усталой ненавистью писала письма тем, кто Уехал и Остался и вообще находилась во власти стереотипа о некоем бессмысленном рае колбасных эмигрантов. То есть, это было последнее место, куда мне было бы интересно поехать: скорей, я мечтала об Индии, Таиланде и прочих одухотворенных азиатских пространствах, плюс Великобритания (в детстве немного была там, давняя такая непрожитая жизнь, постоянно снился Лондон и все такое). Все усложнялось тем, что двое моих детских друзей уехали в США - один эмигрировал со всей своей большой еврейской семьей в Чикаго, когда мне было 14, другой - классический студент-оставанец с долгой травматичной историей легализации и относительным хэппи-эндом.

И вот что интересно - идея поехать в НЙ (в качестве гостя-туриста, по приглашению легализованного оставанца) пришла ко мне спонтанно и чрезвычайно странно, во время просмотра чуть ли ни самого отвратительного фильма в жизни. Это меня немного беспокоит - выходит, отвратительный фильм, случайно где-то увиденный, может сильно поменять мироощущение, ударив в нужную точку нужным оружием, где-то изящно вспороть нужный шовчик. Я не визуал никоим образом, во всем вижу текст, но здесь случилось что-то вроде инсайта: кажется, это был 2002 год, фильм "Ванильное небо", который притащил кто-то на видеокассете в качестве мистического интеллектуального кино о несбыточном. Все было не то, не так, мне ужасно не нравился Том Круз, не нравилась компания (хотя я не помню, что это была за компания - может, однокурсники пришли, может, еще кто-то), не нравился сюжет (в финале фильма, когда оказалось, что ничего этого не было, я и вовсе начала ругаться и не могла никак себя остановить: категорически запрещается снимать фильмы для взрослых, запутывая все так, что единственный способ распутать ситуацию - сообщить, что главному герою все привиделось, а так не было вообще ничего), не нравилось, что это ремейк, Пенелопа Крус тоже не нравилась, не нравилось также, что пристойный саундтрэк (Radiohead, черт возьми!) наклеили на такую разлапистую малину - но вот случился один непредвиденный момент. Помните, там Том Круз в белой пластиковой маске, хромой, несчастный и пьяный, то ли вламывается в лофт к героине, то ли просто выясняет с ней отношения на улице под дождем, и все плохо, ничего не выходит, все не так, он падает, и там еще эти трамвайные холодные рельсы без трамваев, и политая дождем брусчатка, и невысокие дома-склады, и меня вдруг буквально оглушает, когда камера показывает это с ракурса лежащего под дождем человека. Я поняла: так вот оно, это же здесь! Еще я поняла, что мне нужно обязательно туда поехать, просто катастрофически, мне туда надо. Как будто это место - брусчатка, призрачные трамваи, лофты, склады, узкие улочки где-то у подножия непонятного моста (топография города меня не интересовала тогда, понятное дело - да и вообще, издалека НЙ мне не казался красивым) - включило на минуту что-то очень важное в подсознании, пронзив целый пласт призрачной, не моей памяти. Это была картинка откуда-то из послежизни, послесмерти - возможно, дело в мастерстве оператора, в соположении улиц с мостами и рекой - но никогда и ничто в моей жизни не ударяло меня визуально так, как это. Оно не было красивым, не было узнаваемым (никоим образом не Greenwich Village и не все эти открытки с Уолл-Стрит, нет), оно вообще было про отчаяние и одиночество, но уже что-то сцепилось, схватилось и зажало - я почти разрыдалась на этих кадрах, такими они были щемящими и невыразимо ясными. Ну, потом снова ругалась на фильм, уже до конца. И забыла о нем. Помнила только про то место, те кадры, потому что они были про что-то невыразимое, про существование в некоей сновидческой и бесконечно знакомой реальности. Есть места, в которых невозможно побывать, но которые можно вспомнить - и это будет воспоминание такой внеличностной и внежизненной силы, что оно превращает тебя в кучку пепла, благодатное ничто. Этот дождливый кусок Нью-Йорка преследовал меня все эти годы. Разумеется, я туда поехала, как только смогла - спустя 7 лет после того момента -  но про этот инсайт с брусчаткой почему-то не вспоминала ни разу: он пронесся, как метеорит, разметав на своем пути все живое, но ничего не изменилось и ты двигаешься дальше, потому что в момент столкновения твое сознание как бы переходит в метеорит, а не тот пустой кошмар, который он оставил после себя.
Я вспомнила про ужасный фильм Vanilla Sky только этой весной, когда посмотрела такой же туманный и неприятный фильм на ту же извечную тему размывания и стирания памяти и личности с тем же вечнозеленым Томом Крузом - как же его? Элизиум? Эквилибриум? Обливион? - в общем, после этого я села его пересматривать: что это была за чертова брусчатка? Почему меня это так задело тогда? Заденет ли эта сцена меня сейчас? Отчего вообще плохие фильмы, в которых не нравится ничего, делают с людьми такие важные вещи иногда? Ну и вот, фильм закономерно остался все таким же ужасным, разве что альбом Kid A на расстоянии в 12 лет выглядел еще более революционным. Ну и вот. Доходит до этого подросткового дождя начала нулевых, и я просветленно говорю вслух - черт возьми, ЭТО ЖЕ ДАМБО. Бруклин. Потрясающе. Это перекресток Jay St и Water St. Мост - это Мнхтнбрдж, точнее, его опоры. Я там столько раз гуляла, там так здорово. И эффект точно такой же - только на этот раз ты узнаешь это место и тебя начинает туда еще сильнее тянуть. Теперь это было что-то вроде ностальгии, но не менее мощной. Как можно было так снять этот несчастный Дамбо? Или это просто что-то очень личное у меня с этими кадрами случилось? Или с Дамбо у меня что-то личное?
Сразу после этого я, разумеется, начала собирать документы на визу, получать визу, покупать билет на самолет и это вот все.
Но теперь меня беспокоит еще и эта вот история с плохими фильмами - возможно, у многих такое бывает, когда ты случайно видишь некий размытый локэйшн в совершенно не впечатляющем тебя фильме, и вдруг он в тебе прямо все напрочь переключает, вгрызаясь ревущими ковшами во все эти замогильные пласты почвы, которую ты внезапно начинаешь ощущать под ногами? (я бы с радостью послушала подобные истории). У меня, кажется, такое было пару раз, еще с Вендерсом был какой-то тяжелый эпизод (тут тоже надо пересмотреть, чтобы вспомнить), но все равно удивительно. А еще удивительно, что они снимали именно Дамбо - в 2001 году это был совсем не такой популярный райончик, как сейчас. Хотя, кажется, арт-фестиваль там уже начал понемножку проходить - и вот опять же там бедная художница жила в фильме, наверное, это еще такой совсем ранний Дамбо? Спасибо, в общем, Тому Крузу за наше счастливое ничто. 
dusya

Лето 38, 39

Очень мало работы, холодает, анабиоз: внимание, лето снова перестало быть летом; никаких поездок, ненавистный город, Ботанический сад как осенне-весенние мысли о лете, всякий раз безнадежно растворенном в этом параличе воли; весь понедельник проработала в хипстерском кафе "Зерно", обнаружив, что там и правда самый вкусный кофе в городе и самые деловые хипстеры. Я там была, кажется, одна из двадцати совершенно одинаковых посетительниц с совершенно одинаковыми макбуками. От души надеюсь, что мой - самой ранней, отжившей, дряхлой модели.  Официантки "Зерна" - всегда какие-нибудь мои знакомые; бормочешь что-то про холод и лед этого кофе, а потом - ой, привет! да-да, два эспрессо! я кинокомедия Джармуша!
Вечером ходили с Верой и Сашей в кино на новый фильм Софии Копполы: тот, где золотая молодежь ходит в гости в дома калифорнийских знаменитостей, пока они на гастролях и вечеринках.
- Какой прекрасный фильм! - радовалась я, - Это же девственницы-самоубийцы! Только наизнанку все! Тоже компания девочек - но их всюду пускают. У них все хорошо. Им все разрешено. Вместо уныния и тоски - восторг и золотые цепи! Вместо смерти - веселая калифорнийская тюрьма! Вместо любви - Пэрис Хилтон! Хочу снять такой фильм в доме Медитатора, говорят, у него там хрустальные люстры, как у Пэрис!
- А мне понравилось точно так же, как нравится листать глянцевые журналы в состоянии психического упадка, - сообщила Александра. - Смотришь, радуешься: столько красивых вещей! Теперь я тоже как будто полистала, посидела в красоте, глаз отдохнул.
Только Вера была мрачной и ей ничего не понравилось. Оказалось, что в фильме, по ее мнению, было мало достоверности и множество логических неувязок. Тут я, конечно, сморозила чушь, сказав, мол, ну что могут какие-то белорусские девушки знать о логических неувязках в фильме девушки клана Копполы, снятом про жизнь золотой молодежи в Беверли-Хиллз или что там еще! Вера стала еще более грустной и сказала со значением: между прочим, там не только золотая молодежь. Я загрустила, потому что до этого отвесила самый идиотский комплимент в своей жизни ("Вера, какая офигеть прекрасная расцветка у твоей кофточки!" - "Спасииииибо!" - "Почему спасибо, ты чо, сама ее разукрашивала, что ли?" - "...") Так или иначе, мы даже не распаковали колыбель хрустящих подушечек и почти не гремели карамельной жестянкой, которая в роли гремучей змеи прилагалась к племени маленьких чипсоедов. Завораживающая магия кинематографа.

Вторничное лето было еще более мучительное: я часа три заполняла визовую анкету, а потом оказалось, что подтверждение анкеты нельзя отправить себе на почту - неожиданная, внезпная, фатальная ошибка. Правда, в ней есть трагическая человеческая логика - живешь, живешь, а потом оказывается, что на выходе только какой-то штрих-код, да и тот нельзя отправить себе на почту из-за фатальной ошибки.

У всех постоянно падает давление: люди здороваются, встречаются, накреняются, шарят глазами в супе и не узнают его: это не я заказал! Я неожиданным для себя образом поправилась на 2-3 килограмма (как всем известно, на почти невесомых людях эти килограммы чудовищно бросаются в глаза), но не чувствую своего веса совершенно: земля плывет, прилавки плывут, вокруг разлито тошнотворное зеленоватое море и слева уже мерещится шальной пьяноватый капитан в вязаной шапке. Вчера пошла в какой-то детский магазин мерять джинсы, ни одни джинсы размера XS не налезли, также почему-то перестали налазить некоторые джинсы, которые обнаружились уже дома и раньше были мне верные товарищи, индейцы и золотые кареты с прозрачными лошадьми. Стараюсь вспомнить, как себя ведут в таких ситуациях: не едят на ночь огромное количество пирожных? Или проблема в том, что с ноября по апрель я практически не могла есть (это правда), а теперь могу и на радостях постоянно ем? Вообще, почему я не написала ни одного текста про человека, который не может есть? Отличный сюжет: еда останавливается в горле и превращается в наказание и предельно невыносимый объем материи. Смотришь на тарелку цыпленка и оцениваешь цыплячий объем - каким образом это все может оказаться внутри человека, пройдя через ничтожно, предельно малое отверстие, как это вообще происходит? Завораживает. Цыпленок топорщится клювом и пушит перья прямо в горле, пытаясь воспроизвести нечто вроде пра-кукареку, это смутная генетическая память о непрожитой утренней копоти. Вязаная капитанская шапка уже здесь, понимаешь ты, и сплевываешь прямо в тарелку - действительно, вязаная шапочка, шерстяная, хранящая холод и возвращающая тепло. Так становятся вегетарианцами? Я всегда подозревала, что вегетарианство - это невроз. Ну, или самая безобидная форма его выражения.

Вчера официант принес мне испорченное розовое вино. Я не знала, что вино испорченное, но почему-то сразу же восприняла его как объект - просто долго-долго смотрела в него, как в бездну. Пить его даже в голову не приходило. Как будто официант принес, допустим, золотую рыбку в стаканчике или розу в кувшине или там, не знаю, свечу зажег (многие так делают - приносят свечу и зажигают). Потом я сказала: "Какое красивое мутное вино". Через минут 20 я понюхала и восторженно резюмировала: "Пьяный сад". И снова на что-то отвлеклась: вспомнила, как недавно днем в этом ресторане через террасу пробегала трехцветная кошка, держа за голову крошечного покорного котенка, раскачивающегося на манер перезрелой груши. Потом прибежал испуганный официант, выхватил вино и куда-то умчался с ним - оно на лету переливалось бенгальскими всполохами, как бикфордов шнур. Я сильно удивилась: почему-то было сразу понятно, что вино принесли для красоты и дурманящего аромата, было странно подумать о том, что это пьют. Потом уже принес нормальное, но я немного грустила по тому испорченному бокалу, с которым мы вместе провели замечательные полчаса полунамеков. Возможно, это даже были идеальные летние полчаса - сеанс тихого, правдивого взаимоотношения с диковатой субстанцией, вобравшей в себя все эти нотки и ароматы лета: шерсть трехцветной кошки, мучающейся родами, скошенное сено, смородиновый жмых, кровавые черничные зубы, свиная чума и утиный конфит (там в меню был неведомый "утиный конфит", так вот, я уверена, что в вине содержался в том числе и он, веселый утиный конфит, приглашающий выпившего на танец, дуэль и трансатлантический перелет).

И самое главное недовольство недели: прогнозы погоды уже шестой день обещают дождь или грозу - и ничего этого не происходит. Стихийное бедствие.
dusya

Лето 31

Кажется, это был очень грустный и холодный день (тем более, что я пишу о нем спустя два дня). Казалось, что метет снег, и что ноги и руки постоянно кровоточат; во всяком случае, меня преследовало ощущение того, что с каждым шагом в чем-то вязком и белом я отдаю этой субстанции что-то еще более вязкое, но при этом грязное, липкое и бурое, и так, с этими воображаемыми ранениями по всему телу протаскалась весь день по неописуемой погоде (жара? дождь?), сидела часа три в хипстерском кафе около кинотеатра "Победа" (там очень хорошее хипстерское кафе без толп и вечеринок, оно немножко Вильнюс - пожалуй даже, теперь мое любимое место в городе, потому что помимо тысяч сортов кофе и сладостей, там дают картофельные пирожки со шпинатом, ледяное белое вино в тяжелых, гремучих бокалах, а еще замороженный йогурт с ягодами - ну что, получилось написать как в этих городских журналах? получилось же? тут дают линя, там приносят мыло!) и размышляла о том, что надо бы изменить вообще все - во всяком случае, нынешние попытки все изменить уперлись в невозможность возвращения к этим попыткам, они как бы разовые, серия разрозненных духовных мероприятий по упорядочиванию всего - первичный импульс обращается в холодное равнодушие и беспамятство; и какой смысл записывать вещи, к которым уже никогда больше не возвращаешься? Моя текстовая личность (подозреваю, у каждого человека есть некая отдельная субличность, активизирующаяся в момент текстовой рефлексии) непрерывна и линейна - когда в ней намечается фатальный пунктир, она рассыпается; и таким образом целесообразнее не писать ничего вовсе, чем писать некие важные вещи и не возвращаться к ним потом никогда - это то же самое, что не писать. Возвращение же к важным вещам подразумевает повторное, кропотливое выстраивание этого текстового "я" фактически заново, из ничего. Написать персональную историю еще раз - задание духоподъемное, но невыносимое, потому что у меня практически нет времени (то ли в связи с работой, то ли его в принципе уже нет). Но я стараюсь, честное слово. Жаль только, что минуты старания растворяются в неделях бездействия.

Это похоже на попытку написать роман, например - бросаюсь что-то записывать в кромешном фейерверке озарения, а потом, через месяц, перечитываю записанное и ничего не узнаю, и даже не знаю, могу ли я туда что-то добавить, неузнаваемый вообще совершенно текст и непонятно, кто его написал. Потому что человек записывающий непрерывен и краткосрочен, а возвращающийся к пунктирному записывающему читающий человек - беспомощен и слаб. У меня никогда не получится большой текст, потому что мне вряд ли хватит времени и терпения постоянно - месяц, два? - являться тем самым человеком, который пишет этот большой текст. А пунктирно, эпизодически - нет, не прокатит. Разве что в режиме редактуры. Получается, что для меня выход один - или и правда бросить все (никто не даст мне отпуск на месяц, увы), уехать и непрерывно побыть тем человеком, который сможет написать большой текст, не отвлекаясь на другого человека (того, которым я, о ужас, все-таки притворяюсь) - того, которому это больше всего нужно.

Три фотографии: прислонившись к стене кинотеатра "Победа", говорю в телефон о том, что хватит уже вообще; сижу около самой красивой ивы в городе в сквере у Красного Костела; захожу во дворик на Комсомольской и понимаю, что на Комсомольской достаточно много двориков, где можно просидеть всю жизнь и тебя никто не заметит.

Вечером зашла к фикусам; грустная вечеринка и очень немноголюдная. Оказалось, что второй фикус - это лавр.
dusya

i wish i knew i wish i knew

Вчера давала в затемненном, как во время авианалета, пэн-центре интервью о том, почему от ЖЖ ничего не осталось; с ужасом обнаружила (sic!) себя говорящей о том, что конец ЖЖ обозначает окончание эпохи текстоцентричности и благодатной анонимности, которая заинтриговывает и создает иллюзию причастности к неведомому, неясному чему-то, странному и магическому, только неким краем, тенью, пеленой смутного понимания мазнувшего нас по лицу пустыми страницами - а Фейсбук, напротив, рождает не менее иллюзорную иллюзию полной информированности и понимания: вот человек, вот его фото, вот его душа, а вот его дед шелестит газетами за барной стойкой в ультрафиолете. Все ясно, свет можно не включать. Эта иллюзия осведомленности расслабляет, в то время как иллюзия зацепки за нечто невыясненное, недосказанное, невыраженное заставляет стоять (стоять! не трепетать!) лицом к лицу (точнее, уже лицом к стене) наедине с этим текстом - вытянувшись, как струна.

Также, рассуждая о смерти ЖЖ, с ужасом обнаружила (это жанр! это жанр, называющийся "с ужасом обнаружила, что", сюда можно подставлять все, что встречается вам на пути, от утреннего кофе до тюбика зубной пасты с вколоченными в него на манер хэллрейзера гвоздями), что не хочу знать всего того, что пытаюсь в данный момент сформулировать. Верю ли я в то, что говорю? Кто я такая вообще? Должна ли я в знак борьбы с самой собой написать сюда что-нибудь, хотя я потеряла и интонацию, и ориентацию, и скорбный мой язык свернут набок, не говоря уже о челюсти.

В последнее время меня занимает множество очень неудобных вопросов - иногда я их сюда пишу, потом смотрю на то, что написала, и удаляю пост. С другой стороны, а почему бы не писать? "Знаете, почему я ничего не пишу? - говорю вчера, - Если честно, это потому, что все мои друзья, которым было одно время важно, что я там написала (и не только я), потом и сами перестали писать, и меня перестали читать, относясь к моим постам как к некоей окололитературной придури и чему-то со мной не связанным, это все перестало быть способом отражения жизни и коммуникации, а чтобы писать это для самой себя, нужно обладать качествами, которыми я не" - тут обрыв. Но если что-то очень хочется делать, но делать это совершенно не хочется, приходится делать это через силу. Короче, я снова попробую сюда что-нибудь писать, но, пожалуйста, не печальтесь, если не будет так хорошо, как раньше. Все уже давно не так хорошо, как раньше!

Последний день зимы, между прочим: птички поют, над аркой, через которую я хожу несколько раз в день, висит убийственных размеров сосулька (не могу избавиться от мысли, что она предназначена лично мне), уже не хочется постоянно пить триптофан (корнет, молчать), а еще сегодня вдруг захотелось послушать альбом Tommy The Who, потому что это был мой любимый диск, когда мне было 15. Но ничего, с желанием что-то переслушать можно успешно бороться. Тем более, что неделю назад я уже послушала Once Upon A Long Ago Пола Маккартни, до сих пор вся душа в соплях! Плюс вялотекущий грипп, постоянно тридцать семь и мир разбух как ягодка совсем - винная, кислая ягодка, закупоривающая горлышко. Черт, ну нет. Должны же быть хорошие новости. Сейчас наскребем, внимание.

Вот, например, заметила прекрасное - чтобы в новый плейер заселить бога шаффла, нужно попользоваться им как минимум четыре с половиной месяца. По сути, через четыре с половиной месяца, видимо, с тобой заговорит любой предмет, если постоянно держать его на одном и том же месте.

Да, и еще хорошая новость - 5 марта Стив Райх презентует в Лондоне Radio Rewrite, симфонию, основанную на двух моих любимейших трэках Radiohead, один из них про лобзик (опять же, кому я это пишу? наверное, фанатам Radiohead - вот и повод им наконец-то послушать Райха).

Еще на днях случилось то, о чем я давно мечтала - появился фильм-короткометражка, снятый по пьесе про ограбление в парикмахерской! Не пропала, стало быть, пьеса. Я как-то за нее всегда ужасно переживала, мне она казалась никому не нужной, хотя ее тепло принял Мостовщиков и напечатал в Последнем Номере Крокодила, но все равно. Фильм снял украинский режиссер, не Кира Муратова, конечно, но все равно круто. Фильм я еще не смотрела, я хочу посмотреть его в какой-нибудь компании, но у меня уже нет никакой компании. Ой, это не очень хорошая новость, давайте хорошую.

Еще хорошая новость - в марте я лечу в Лейпциг на книжную ярмарку и у меня нет аэрофобии. Хотя, возможно, это плохой знак.

Еще неплохая новость - я наконец-то определила, в каких областях восприятия у меня каша и синестезия - когда я осознанно что-то нюхаю, пытаясь определить, чем это пахнет, я плохо воспринимаю звучащие слова (то есть, я слышу какие-то звуки, но они не категоризуются до понятий), а когда я слушаю музыку в наушниках, я почти не идентифицирую запахи и мне часто кажется, что вокруг пахнет гарью.

А, и самая прекрасная новость! Меня никогда не хвалил за мои репортажи А.Помидоров, напротив, только ругал. А тут недавно я решила сделать репортаж с поэтического слэма в виде комиксов - так ко мне подошел на каком-то мероприятии Помидоров и сказал: "Это ты сама рисовала? Очень хорошо получилось. Рисуй и дальше". Короче, это вот точно неплохой знак - возможно, на моей суровой репортажной стезе и правда придется перейти на комиксы, если тексты уже эы, ыжаъы, не складываются, короче.
dusya

черновик автоматически сохранен

Скажем так, этот мир активизируется вместе со всей своей сокрушительной системой ценностей только в момент своего мнимого исчезновения - так, наверное, умирая, мы на мгновение будто освещаем эту порядком поднадоевшую жизнь секундным прожектором осмысленности и стройности. Когда все нормально, кажется, будто ничего уже нет, и меня нет - но как только оказываешься на краю бездны, так становится жаль эту версию себя, которая, кажется - вот тут стояла, и все было так хорошо, пока стояла вот тут - хотя нет, не в этом дело. Скорей, это как когда, выходя из комнаты навсегда, вдруг неким ретроспективным, кровавым зрением видишь сразу все содержимое этой комнаты: книги, шкафы, картины, ящики, камни в паркетных щелях и коллекции фильмов под обойными слоями - а пока находился внутри, просто смотрел в одну точку и думал о том, как бы понять, кто тут вообще происходит. Хочу, чтобы мне было двадцать, хочу слушать Radiohead, хотеть велосипед, впадать в грех переписки и бояться самолетов.