Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

dusya

ой в нашем концлагере макароны невкусные

 С начала года я медленно, но упрямо читаю автобиографию Йонаса Мекаса "Мне некуда было идти": во-первых, в ней есть некая духоподъемность (учитывая биографию Мекаса, который чудом спасся из концлагеря, а потом таким же чудом стал одним из главных киноавангардистов Нью-Йорка, основал Anthology Film Archives и вообще стал знаковой фигурой), во-вторых, братья Адольфас и Йонас Мекасы плотно связаны с арт-магистратурой Бард Колледжа - Адольфас, как я выяснила косвенно благодаря посту chingizid, вдохновившему меня почитать его биографию, вообще один из ее отцов-основателей (он и похоронен на территории колледжа, если что; и к могильному камню его прикручена медная кино-катушка, которая тихо-тихо вертится в ночи, когда по кладбищу гуляет ветер и проносится неслышный лесной олень), старичок Йонас же до сих пор там частый гость и почетный лектор. Ну и еще, надо сказать, когда я работала редактором белорусского журнала "Доберман", мы опубликовали там интервью с Йонасом Мекасом, и, наверняка и точно, мы были первыми в Беларуси, кто это сделал. Вторыми это еще никто не делал, но ничего, скоро кто-нибудь из белорусов заново его откроет и напишет про него, как в первый, потому что в этой стране (я все еще пишу про Беларусь "в этой стране", ха-ха) в культуре каждые 5-7 лет все происходит в самый первый раз. Страна первого раза, прости господи.

Так вот, к вопросу о концлагерях и выживании. Я когда-то читала у Бруно Беттельхайма про психологию узников концлагеря - что для того, чтобы остаться в живых, необходимо постоянное усилие по периодической артикуляции своего истинного, отдельного "я", ну и важно цепляться за бессмысленные идентифицирующие мелочи, важные для утерянной жизни, в которой отсутствовал этот обезличивающий кошмар выживания. Грубо говоря, необходимо помнить, что ты любишь, когда ты - это ты, а не часть этого всего, что пытается как-то справиться и выдержать. Что-то похожее, возможно, происходит и после смерти: мне, например, часто снится, что меня заставляют заполнить что-то вроде анкеты с почти что школьными вопросами. С кем из мальчиков хотела бы я сидеть за одной партой, что бы я сделала, если бы случайно нашла 5 тысяч долларов, моя любимая песня, это вот все (отвечая на вопрос про пять тысяч, я придумываю что-то неправдоподобное, но потом оказывается, что я вспомнила правильно; после смерти воображение превращается в воспоминание, я это точно знаю).

Мысль о том, что даже в аду выживания вы должны всегда помнить о том, что вы - маленькая балеринка (ну или просто где-то там скакали в матросочке своей) - хорошая и спасительная; по-моему, кое-где она даже превратилась в поганый коучинг-мем, не очень связанный с книжками Беттельхайма, но Йонас Мекас немного пошатнул мою уверенность в том, что хватает лишь памяти про внутреннюю балеринку (я подозревала!). Короче, Йонас и Адольфас, спасаясь от того, что происходило в годы оккупации в их литовской деревушке, попытались сбежать в Европу, там попали, ясное дело, в лагерь принудительного труда, оттуда снова сбежали, попали в концлагерь, потом снова сбежали и еще куда-то попали - воспоминания Йонаса состоят во многом из его довольно-таки отчетливо и ясно сохранившихся дневников тех времен, когда они сбегали и куда-то попадали, теряя по пути по книжечке свою сверхценную библиотеку (да, они всюду таскали с собой книжки, с которыми и сбежали из Литвы). Так вот, судя по Йонасу Мекасу, ключ к спасению, выживанию, счастливому переезду в Нью-Йорк и тусовкам с Уорхолом и Ленноном, даже не в том, чтобы все время помнить о том, кто ты есть. Ничего подобного. Йонас, понимаете ли, все время ноет. Он ноет! Я серьезно! Ему нихера не нравится в поезде, который везет их в трудовые лагеря. Плохой, неудобный поезд! Ему не нравится ничего в трудовом лагере. Ой плохо-плохо все, каждая мелочь не то, не устраивает! Ему не нравятся соратники, надзиратели, сокамерники, ему не нравятся итальянцы (шумят, ужасно себя ведут, орут, мешают спать, играют в азартные игры), не нравятся русские (тоже что-то не так делают), не нравятся даже литовцы, тем более не нравятся немцы (убивают! унижают! гитлера любят!), не нравятся всякие там словаки и поляки (свиньи! просто свиньи!), он постоянно скандалит, возмущается, бурно осуждает во всех отсутствие человека (это его бесит больше всего: когда в борьбе за выживание люди превращаются в животных, и он так и пишет: жуткие, грязные животные! как они могут себя так вести! как можно было до такого опуститься! невозможно смотреть! как противно! фу такими быть!), ему не нравятся кровати, казармы, еда не нравится (серьезно! как такое можно есть! чем они вообще людей кормят?!). Совсем юный литовский мальчик буквально брюзжит как старичок, постоянно артикулируя звенящее свое недовольство тем, как устроены лагеря; в концлагере для военнопленных возмущения становится еще больше: там и еда хуже, и работа гаже, и люди неприятнее.

Это может показаться избалованностью или белым пальто, но откуда избалованность в деревенском хлопчике. Я много думала о том, почему Йонас именно что ныл и возмущался - и почему ему было важно не только записывать во всех подробностях, что и почему его так невыносимо, неистово бесит в окружающем его концлагерном человечестве и обстановке: то есть там, повторяю, нет масштабного и пафосного обличения ужасов фашизма, а именно такое бытовое, совсем локализованное ежедневное возмущение обстановкой и окружением. Сужение пространства нытья. Плохая невкусная еда, а не ужасный Гитлер. Освиневшие люди, а не как нас всех фашизм переломал. Жуткая бюрократия при работе с трудовыми мигрантами в Гамбурге, а не пиздец развалили Европу. Возможно, именно энергия локализованного возмущения - причем даже не публичного, просто артикулированного возмущения - дает гораздо больше памяти о себе настоящем там, где речи о себе настоящем и быть не может? Возмущение как не-принятие, как высказанное вслух "я всегда помню, что так, как сейчас, быть не должно". Это какая-то экстравертная версия балеринки, мне кажется - вместо направленной внутрь артикуляции "на самом деле я не просто биологический объект, но еще и Я Сам" включается направленное наружу "на самом деле окружающий мир не таков, не может и не должен таковым являться, все происходящее вокруг глубоко неправильно, и я не должен забывать об этом ни на мгновение". Никакой адаптации: ныть и возмущаться! Он уже год в концлагере, допустим, но ему все равно продолжает возмутительно не нравиться еда и чудовищные разговоры, которые ведут паршивые итальянцы перед сном! Ему не нравятся бомбежки в 45-м! Бомбят и бомбят, сил никаких нет, надоело, шумно, громко, спать не дают, бомбы падают, все горит, снова не выспались, как так можно вообще.

Может быть, эта незабываемость об искаженном, неправильном мире, в который тебя временно забрасывает, и является ключом к этой временности, кто знает. Может быть, когда мы не прекращаем всем возмущаться, мы не только сохраняем себя, но и немного спасаем мир, фиг знает. И эта вот распространенный социальный императив "не ныть! действовать!" не работает там, где нельзя действовать или где действие равно смерти - там, где действовать не получается, нытье приравнивается к действию или его превосходит (или нет?). В общем, очень интересная штука, хочется про нее думать снова и снова.
dusya

Медовый пост

Бродячая продавец меда Иосана уже третий раз была выдворена из женского монастыря Шкшк, пойманная на его территории, и что с ней поделать? Что с ней поделать, пожимает плечами настоятельница монастыря, Бабушка Шк, как с ней быть, вы что, не понимаете? Но бродячая продавец меда Иосана тоже пожимает плечами, и с каждого плеча у нее взлетает по две тяжелые, медоносные пчелы – тугие и мохнатые, как воробьи, они вьются в нехорошем, сдавленном воздухе вокруг головы Бабушки Шк и сообщают ей что-то вроде телеграммы: «Они ведь сами зовут меня, чистая бабушка, чистая правда, мы – чистый желтый лист, залитый солнечным медом, наши помыслы ярки и прозрачны, как стеклянная банка медвяных слез, ежедневное омовение, купание, прощание с каждым цветком, как с бывшей матерью, солнценосная ярость, ультрафиолетовая резня, шуршащий полог клеверных одеял, и никакой страсти, никакой глубины, никакого искушения, и твое лицо сквозь этот янтарный аквариум цветочных выделений сочится пониманием, да?».

Нет, отвечает Бабушка Шк, не сочится, ну сами посудите, сколько можно? Монашки наши юны, неопытны и искушаемы. Часто, откушав меду, начинают размышлять о прочих сладостях, о сладости как категории и вероятности, о метафорической сладости недоступного, и что же дальше? А то, что Апалачия недавно ночью украла из спальни Матери Виолы циановый парик и карамельную тушь для бровей, нарядилась клоунессой и хохотала в камине, как сова, пока ее не обнаружили утренние обходчики, и когда мы целовали Апалачию в уста, чтобы сомкнуть и успокоить их хохот, они были сладки, как этот закатный ваш клевер, вот что.

Продавец меда Иосана пожимает плечами, выпуская еще парочку пчел (эти пчелы более книжные – пахнут размоченными в фиалковом настое страницами) – причастна ли я к искушению, спрашивает она, если Апалачия просто захотела украсть? Мой ли мед вынудил ее решиться на кражу? Нет, отвечает Бабушка Шк, при чем тут кража, кражи мы отмаливаем на раз-два, как и убийства, и чревоугодие (пусть хоть банку меда съест, это за две-три службы все чистится), гораздо страшнее тот факт, что пока Апалачия не решилась на кражу парика и туши, у Матери Виолы никогда не было ни туши, ни парика, ни этой латексной пижамы. Которая потом, кстати, камин забила, отопления не было три недели. Продавец меда Иосана ничего не понимает и от безысходности предлагает оплатить три недели отопления, для нее это мелочь, двое суток на пасеке провозиться. Тогда Бабушка Шк рассказывает еще более дикую историю – молодая монашка Авсклентия, нажевавшись медвяной альпийской соты, под утро приснилась ключнику Григорию, беженцу из какой-то славянской страны, и в таком яростном, неистовом сне приснилась, что у ключника Григория  потом ни один ключ никуда не подошел, и не было доступа ни к погребу с консервами, ни к компьютерной комнате, ни к библиотеке, и ввиду отсутствия доступа к библиотеке при необходимости ежедневных упражнений в чтении пришлось разделить всех монашек на две части – одни что-то писали, а другие что-то читали, и в итоге те, кто что-то написал, писали только об одном – о Григории, в частности, о некоторых деталях его биографии, и вышло так, что сложилась из этих текстов вся биография целиком, закончившись на этом чудовищном сне и последующем эпизоде с ключами, а ведь Григорий даже ее не видел Авсклентии, его функция – открывать и закрывать двери до и после того, как ими воспользовались. Теперь же такое ощущение, что эти двери воспользовались всеми нами, и как теперь жить? Григория пришлось уволить, все его ключи искривились, а биография его изобиловала такими кошмарными эпизодами, что оставаться в монастыре не было никакого смысла, это мы не отмолили бы – сложили в коробку, не сшивая, все эти листы, отдали ему и выгнали. Он, кстати, потом издал эту биографию, живет теперь в Швейцарии, купил там замок и половину озера.

Замок, к которому не подходит ни один ключ, тихо и нехорошо пошутила продавец меда Иосана, которая все это время крутила завязочки своего чепца вокруг указательного пальца. Иосана, почти расплакалась Бабушка Шк, вы и правда меня не понимаете, вы живете в мире слов – ударение в слове замок мы ставим на первый слог, но вы, кажется, меня даже не слышите, вы воспринимаете все, что я говорю, как написанный текст. Что опять же убеждает меня в том, что вам не нужно сюда приходить и торговать медом, от этого у нас чудовищные проблемы – не считая этого дурацкого бестселлера, который мог бы прокормить нас всех, а вместо этого кормит дурацкого Григория, который в пятьдесят шестом такого натворил, что лечь и умереть; не далее, как вчера, например, юная Амина помыслила о суициде, но не совсем правильно поняла то, что ей наговорили соседки по спальне, и в итоге выпила бутылочку оливкового масла и подвесила ее на тонком шелковом шнурке там, где обычно сидит хор, наверху, и когда хор пришел рассаживаться в субботу утром, в бутылочке нашлась записка, это была,  представьте себе, новая глава уже напечатанной биографии Григория, черт бы ее побрал, ведь она заканчивалась этим медовым, мягким сном, сплетением локтей, жужжанием мышц на закате, и уже фактически маячил Нобель, но теперь новая глава, уже про Швейцарию, нефтяную нимфу Виолу Альтшмерц, фальшивый договор с американским издателем и подмену паспорта – зачем нам про это знать? Что нам делать с этой главой? Высылать ее Григорию? Он знаменитость, он знать нас не знает теперь, нам никто его адреса не вышлет. Для чего нам, особенно хористам, нужна эта информация? Хорист – женщина, как правило, нерешительная, ей хватает буквально мелочи, чтобы поменять в жизни вообще все, но так и не решиться признать это. В результате – сбежали, три штуки. Но так этого и не признали – сидят, поют, в партитуры всматриваются. Лица такие светлые, как сахарная пудра. А сами уже проституцией в Румынии занимаются, а одну там уже зарезали, никакой пудрой не замазать уже. Чудовищно. Чудовищно.

Так она ж не меду напилась, эта ваша Амина, бормочет Иосана, она пила кислоту? А нет, уксус. Масло. Хорошо, и при чем тут мед? Вы поймите. Мне просто приходит заказ, записка. Каждую неделю заказ, сорок имен в записке. Я складываю сорок баночек, кто какой заказывал: фиалковый, из мать-и-мачехи, гречишный, одуванчиковый. Прихожу, они сами открывают, разбирают потом все. Думаете, я деньги с них беру? Нет, не беру. У них нет денег.

Вот в том-то и дело, кивает Бабушка Шк, вы у них берете то, что у них есть, но если бы не ваш мед, этого бы у них не было.

Так я и беру, по сути, то, что мне принадлежит, разводит руками Иосана. Зачем запрещать мне это делать?

Проблема в том, говорит Бабушка Шк, что это – живые люди, это не пчелы, они не обязаны приносить вам определенное количество контента раз в неделю, несмотря на то, что вы обеспечиваете их всем необходимым, пусть даже и по их собственной просьбе.

Проблема в том, поправляет ее Иосана, что если вы не отдадите мне следующую главу, я буду приходить три раза в неделю. У нас контракт с издателем, сколько раз повторять.

И Бабушка Шк, погрустнев, в который раз послушно идет в музыкальную комнату за новой главой, по дороге остановившись около комнаты связи, чтобы вызвать полицию, но как ее вызовешь, если  нет даже ключа от комнаты?

Вернувшись с большой зеленой бутылкой, в которой будто бы плавает очередная глава, Бабушка Шк вдруг начинает бить этой бутылкой Иосану по голове, по лицу, по пчелам, вмиг облепившим, будто мухи, ее окровавленные щеки. Только когда пчелиное покрывало перестает шептать, шевелиться и вздыматься шерстяным ковром, Бабушка Шк прекращает поднимать и опускать бутылку. Внутри бутылки теперь будто бы плавает что-то намного более объемное, чем очередная глава – возможно, там даже целая повесть, или роман, или отдельная глава чего-то совсем нового – это, кстати, большая удача, если так.

Убийство ничего не значит, объясняет сама себе этот эпизод Бабушка Шк, это отмаливается и отпевается буквально за два-три дня, гораздо страшнее тот факт, что пока я не решилась на убийство, у меня не было ни этой бутылки, ни этой чертовой разбухшей рукописи, ни даже этой проклятой надоедливой торговки липкой глюкозой – ее вообще не существовало до этого мгновения.  Но что поделать – что пожнешь, то и посеяли те, кто был тобою до тебя. Бабушка Шк осторожно разбивает ставшую очень хрупкой бутылку о кончик ногтя, достает рукопись и понимает, что от усталости почти ничего не видит – надо немного отдохнуть, понимает она, но в любом случае все это уже закончилось, а времени на чтение – целая вечность.
dusya

котловка тревоги нашей

Прошла купальский трансграничный обряд посвящения "Страх и ненависть в Котловке". 

Грустно признавать, что больше всего страха и ненависти вызвали в Котловке русские люди. Вот стало тебе плохо, например, не успел в нужное мгновение завести машину - в то место, в которое ты должен был ехать, уже сверхскоростной русский человек въехал и стоит: ловкий, успешный, усиленная быстрота внимания, фабрика амфетамина в мозгу. Вот ты чуть зазеваешься, выпьешь валидола, тряхнешь головой - жив ли? дышишь ли? - а перед тобой еще пятеро русских князей вбились (до этого они стояли на обочине, как грифы, и выжидали, кто отключится, упадет пустой головой на руль, перед кем можно выстроить терем с куполами и оборонительную крепость "нас тут семеро") и вытесняют тебя в лес, в поле, на обочину, с волками жить. Говоришь им: русский человек, что же ты делаешь? А он оказывается стоголовой гидрой - все головы высовываются из микроавтобуса, хохочут, кричать: "Бацька! Бацька!" и водку какими-то отдельными руками ритмично в эти головы вливают, и все прямо искрится от этого, дышит жаром и скоростью, как речной трамвайчик "Выпуск во взрослую жизнь". Сердце ведет себя так, как будто оно вынуждено вместо того, чтобы гонять кровь туда-сюда, разжевывать колючие, будто из горячего каменного льда, карамельки.

И как мне про это написать, подумала я, кому про это сказать, никому и не скажешь. Ведь все мои русские друзья обидятся на меня, такое уже было однажды, я написала, почему не хочу эмигрировать, и обиделись друзья-эмигранты. И я сдерживалась, конечно, и сейчас тоже вижу во всем тогдашнем некоторую уютную петрушевщину, железную длань фатума, парад всех версий ожидаемого. И раньше, в калининградском поезде, когда я обнаружила, что стоит только отбежать, отлучиться - на твое место тут же ляжет огромный жирный русский человек с барсеткой на цепи златой и тут же уснет блаженным сном "Нижняя Полка Теперь Моя", я тоже решила, что это не трагедия. Но как с ними договариваться? Назад, осади давай назад, напряжанными пьяными голосами лаяли они на границе, и смотрели такими пустыми деревянными взглядами, что я поняла: вот, надо же, я вернулась в этот болезненный жесткий мир, в котором действуют прямолинейные и грубоватые животные правила, и мне здесь не то, чтобы прямо вот так не место, но уже точно не время. 

Все настолько откатилось назад, в давным-давно прожитое и поэтому исчерпанное, что я отчетливо понимаю, что сейчас мне не по пути даже с теми, кто в последнее время тоже решительно против всего того, чего я была против еще давным-давно, изначально. Просто они против, потому что в их животно-полевые правила сурового выживания, в их уютную домашнюю энциклопедию ловкой витальности вклинился разрушительный ломик, вызывающий дискомфортное жжение в желудке и океан кровавых мотиваций - а мое тихое старинное против было осознанным, в нем не было ничего от физиологичности (скажем, изменений условий питания и режима сна); к нему так просто было в любых необязательно-триумфальных спорах применять сокрушительное "тебе что, плохо живется?", да нет, конечно же, не плохо, да и теперь не очень-то плохо, но с мнимыми попутчиками уже совершенно не по пути, все чужое, все чужие. 



dusya

крестовый поход в кибермаркет "европа"

Ну нет, почему обязательно ужас, просто надо уметь видеть во всем красоту и справедливость: вот я взвешиваю на руке сыр и обнаруживаю, что он, как часы, стекает с ладони вниз на кафель, вот толпа мужчин в черных шапочках, так называемые "черношапочники" дерутся с артелью воинственных старушек-пальтоносцев из-за неловко передаренного за полконя места в многолюдной очереди в вечно пустую кабинку обменника, вот на крайнюю левую полосу выгрузили пиво из великобритании всего-то за какие-то копейки - со вкусом шотландского вереска, с изображением северной пчелы, вот хлеб пекарь испек и забыл, вот вместо кофе появился у нас шанс купить ячменную крошку "Садко", а вот мужчине понадобился пакетик, и он подошел к продавщице и сказал: "Выбейте мне просто так вне очереди пакетик. Потому что я на вас жениться хочу. Потому что я просто хороший человек. Потому что, хотите, я прямо сейчас в зале вам песню спою?". И спел бы, и, видимо, уже пел в каком-то смысле, но слова были не слышны, их перебивал тягучий, будто из-под земли доносящийся речитатив "мы четыре дня, четыре дня мы стояли, и затем ли мы четыре дня стояли, чтобы кто-то кому-то место передавал-то, разве за этим мы тут четыре дня стоим". 

Нет, бойко грохочет сердце в груди, не за этим, не за этим мы четыре дня стоим, нет. 

Зря, дядя, мы им болонку отдали. Ой зря. 
dusya

Голос Америки

Вообще, вначале я забронировала билет в Нью-Йорк на 20-е число. Мне хотелось отдать свой голос хоть куда-нибудь, чтобы его не использовали неправомерным образом, сходить на Площадь, а потом уже с чистым сердцем уезжать. Хотя, конечно, я подозревала, что наутро 20-го никаким чистосердечием пахнуть и не будет, я проснусь злая, невыспавшаяся, и еще счастье, если проснусь дома, а не в каталажке. Поэтому я поменяла билет на 15-е, справедливо решив, что если в 1994-м, во время Выборов, Когда Лукашенко Пришел, я была за границей, то теперь, если я снова во время выборов за границей, есть небольшой шанс, что на этих выборах Лукашенко Уйдет, хотя куда ему идти? Впереди - Москва, идти некуда. Так или иначе, я расценила происходящее как кармический бутерброд, который всегда упадет революцией вверх - можно пожертвовать своим присутствием на родине в момент Великой Победы во имя этой самой Победы - если я останусь, поняла я, все будет, как в 2006 и 2001, а если уеду - случится нечто невообразимое и я буду локти кусать, что променяла пушечные залпы тотальных перемен на унылый перекресток Хаустона и Лафайетт (они вообще пересекаются?).

И вот, собственно, я уехала, и все эти три дня до выборов, в основном, мучалась температурой и простудой, шатаясь по улицам среди невообразимых рождественских толп, говорящих преимущественно по-польски.

19-го я встретилась с Марией С., которая сейчас живет в Нью-Йорке и учится тут журналистике, и мы с ней пошли голосовать в Нью-Йоркское белорусское консульство - как же иначе? Я мало что соображала, пила кофе стаканами и ничему не удивлялась - даже завидев Соколова-Воюша аккурат на необходимом нам перекрестке 44-й и 5-й, вначале подумала, что это некая картинка Соколова-Воюша в будущем, лет через 30.

- А я раблю экзіт-полл! - обрадовался Воюш. - Вы за каго?

Я уже хотела ему сказать, за кого я, но выяснилось, что вначале надо проголосовать. Мы вошли в холл здания, отметились у швейцара на первом этаже, он объяснил нам, что консульство находится на 20-м этаже. Около лифта я встретила Женю, который раньше играл в группе "Без Билета" на барабанах - в самом первом их составе. Я тоже особо не удивилась - хотя, кажется, последний раз я видела Женю в 1999-м году, когда во время "Марша Свободы" мы с группой "Без Билета" дружно улепетывали сквозь Парк Горького от толпы разъяренных ОМОНовцев с дубинками.

Мы поднялись на 20-й этаж, консульство оказалось чем-то совсем скромным, трехкомнатным, с блестяшей шильдою.


Сотрудники консульства оказались чрезвычайно радушными и милыми - согласились сфотографировать нас возле урны, накормили вкусными белорусскими конфетами, спросили, учимся ли мы в Нью-Йорке или работаем ("А я и не учусь, и не работаю, - радостно ответила я. - Приехала сюда просто так в отпуск!"), много улыбались и вообще были зайчики, честное слово. Только один раз спросили меня, почему я фотографирую газету  "Час" и соломенного зубра, на что я искренне ответила: "Ну, я хочу показать друзьям фото того, как я голосую в Нью-Йорке!". Вот, показываю, собственно.





Вот мы с Марией С. фотографируемся на фоне достаточно неплохо сделанной картонной урны. Вообще, это было такое нежное, уютное голосование! Мне очень понравилось!


Потом нам раздали бюллетени и я, разумеется, сделала свой выбор.


Вот я опускаю свой выбор в урночку, которая уже даже вся пружинит изнутри - в ней тесно от бюллетеней таких же сознательных, как мы, граждан, которые не поленились прийти с утра пораньше на третью Авеню! Кажется, я на этом фото незаметно визуально перекликаюсь с портретиком, который там сверху висит, нет?


А вот Сокалаў-Воюш вносит мой выбор в свой экзит-полл! Какая прелесть!




Собственно, это веселая часть моих нью-йорских элекций. Потом мы пришли в библиотеку университета, в котором учится Мария, и там я, мучаясь неуклонно повышающейся температурой, в некотором оценепении листала твиттер и ЖЖ, в котором все посты были  исключительно от эмигрантов - в Беларуси отключили ВООБЩЕ ВСЕ. Когда я поняла, что всех уже разогнали, избили и увезли, и что больше ничего не будет, и что моя температура уже где-то на уровне тридцати девяти (это я поняла по дикому пульсирующему шуму в ушах), я поехала на Гранд Сентрал, купила там баночку супа из фасоли, села в поезд и вернулась домой - суп, точнее, необходимость постоянно ковырять в нем ложкой и заставлять себя есть, мне был нужен для того, чтобы не проспать свою станцию и не уехать в North White Plains какие-то, на конечную.

Дома я еще немного поистерила (температура же), поела мяса и легла спать. Мне ничего не снилось. Утром я посмотрела видео, где Романчук читает по бумажке про то, как все вчера нехорошо себя вели, и мне стало нечеловечески страшно - что надо было сделать с человеком, чтобы он это прочитал? Чем надо было ему пригрозить? Уж лучше об этом и не задумываться.

Единственное, в чем я уверена - в какие-то моменты там было очень здорово и весело, и, конечно, жаль, что я там не присутствовала. С другой стороны, какая разница, где валяться с температурой - под заснеженным зданием КГБ с бело-красно-белым флагом или у камина в Нью-Йорке? Разницы, ха-ха, никакой. Подумать только, в этом посте, на самом деле, нет иронии.
dusya

мы с мишкой в гитлера играли

Пыталась сегодня научить Вериного ребенка Еву говорить. Клала с этой целью ей слюнявчик на лицо, младенца это страшно веселило, еще бы.
В какой-то момент, когда я приподняла слюнявчик, младенец Ева бодрым звонким голосом сказала: "Кгоффффь!".
- Кровь, кровь! - обрадовалась я и побежала в гостиную, где Верин муж Евгений уже пятый час доказывал кому-то в Интернете, что он не прав. - Евгений. Поздравляю. Твоя дочь только что сказала свое первое слово. КРОВЬ.
- Крот, - попыталась сгладить ситуацию Вера, - Это слово "крот".
- Вера, ну какой крот, откуда ребенку что-то знать про крота, где она видела крот? А кровь - она везде, она в тебе, она во мне, она в ребенке, в каждом из нас! - пыталась урезонить я Веру, но она немного напряглась, я это заметила, поэтому я тут же, чтобы как-то отвлечь всех, начала учить младенца Еву другому слову, благо это было несложно - младенец Ева постоянно говорил: "Ги! Ги!"  и смешно плевался.
- Гитлер! Мы тогда сейчас разучим слово Гитлер! - обрадовалась я тому, что фюрер практически сам шел к нам в рот. - Ева! Гитлер! Гит-лер! Е-ва! Гит-лер! (соглашусь, была в этом какая-то историческая достоверность)
- Гиииихль!! - радостно завизжала Ева и начала смеяться и махать ручками, это называется "комплекс оживления", очень классно.
- Евгений! - вбежала я в гостиную. - Удивительное дело! Твоя дочь только что произнесла уже свое ВТОРОЕ слово! Угадай, что за оно? Конечно же - ГИТЛЕР! 
Евгений посмотрел на меня с некоторым укором. Черт, мне кажется, они будут против занесения этой информации в семейную историю. Чтобы сгладить ситуацию и объяснить, что в Гитлере - много детского, и вообще это почти Агния Барто, я начала красиво декламировать стихи Дмитрия Александровича Пригова:
- Мы с мишкой в Гитлера играли
вот он со свастикой во лбу
выходит!
а я в платье бальном!
его невестою иду!
и он идет живой и строгий
как месяц молодой в ночи
а я ему кричу в восторге - мой Гитлер!!
а он мне - Молчи!!!
говорит
и я затих

Евгений тут же начал искать в Сети юзерпик Альгиза со свастикой во лбу. Но не нашел. Оказывается, у Альгиза давно уже нет такого юзерпика. Черт знает что.
Ну ладно. Уходя, я пообещала в следующий свой визит разучить с младенцем Годзиллу. Выросла, стала детский логопед.
dusya

videotapes

Отдала давнему другу Сереже все свои детские видеокассеты, потому что (оцените!) по ночам он лежит в кровати и смотрит видик! (ретро, ностальгия). И уже все свои видеокассеты пересмотрел. И скучно, и тоска. Нагрузила его под завязку видеокассетной башней из лихих девяностых ("Король-рыбак" Терри Гиллиама! Берешь? А вот "Семейка Аддамсов", ооо! Боже, а ЭТО мне записывал Олег Джаггер в 1995-м году, С УМА СОЙТИ!"), он выходит в подъезд, потом возвращается: "Слушай, прости, дай мне непрозрачный пакет, пожалуйста: я просто представил, как я иду по городу один, в мороз, в декабре 2009-го, с ВИДЕОКАССЕТАМИ в руках...".

Действительно, город Борисов не заслужил такой шикарной рождественской открытки, никакой ностальгии, держи пакет, друг.
dusya

дневник. это мы с гитлером придумали гитлера.

Как только случилось это минимальное, но необратимое отделение части текстов, мной написанных, от меня самой, я тут же столкнулась с этим демоном: он называется это-написала-я, это-придумала-я, я-была-первой и я-намереваюсь-выиграть-эту-битву (мясорубку, битву теннисными мячами, бритву опасного чужого папы) - мало того, что меня почему-то задел мой персональный прикроватный Гитлер, трагическими судьбами обнаруженный в чужой постели (это я нарисовала ему усы! у него моя прическа!), так я даже новый роман Пелевина читаю с каким-то душевным волнением - вот, он тоже пишет о том же самом, с ума сойти! Тоже пишет о том, что все мы - Сергей Сергеевич, а не юбочка Сергея Сергеевича, и не плащик Сергея Сергеевича, который он под юбочку запихнул в порыве балетного стыда. Иными словами, я упрямо пою и пляшу о том, что я никто и ничто, и имя мне - радиоприемник (а не авторская радиопередача Семёна Лысого "Свобода для всех"), и от прочих приемников отличаться я могу разве что пропускной способностью и временем работы вне сети (два часа, три часа?) - но как только кто-то другой вдруг пишет о том, что он никто и ничто, и имя ему - радиоприемник, мне кажется, будто меня кто-то опроверг, вычеркнул, слил, чуть ли не предал (с другой стороны, мы сами себя ежесекундно предаем какими-нибудь другими людьми), хотя все мы - одинаково никто и ничто, просто пропускная способность разная, да и то - если подумать - много ли может пропустить через себя громоздкая, шаткая белковая конструкция? Почему нас не могли отлить из свинца в виде маленьких круглых монеток? Лежали бы себе на рельсах, звенели в детских карманах.

Ну, ладно, вопрос не в этом. Вопрос в целесообразности молчания в таких ситуациях, когда понимаешь, что от тебя не зависит вообще ничего (ты в любой момент можешь пропасть, умереть от вируса-мутанта, исчезнуть, уехать жить навсегда чужим человеком в Канаду, попасть под электронно-вычислительную машину, разбиться в самолете "Минск-Минск" - и никакой трагической пустоты ни в чем не возникнет, и мир останется равноценно полон сил, безумия, волшебства и новых альбомов Porcupine Tree) - но если ты не будешь молчать и сделаешь хоть что-нибудь, окажется, что без тебя ничего этого не было бы и что все это зависело именно от тебя, ясное дело. Ну, то есть буквально такой вот временной парадокс - бездействие оправдано, но если его нарушить действием, бездействие никогда не было оправдано.

Жить, осознавая это - большой талант, наверное; у меня не получается (следовательно, много у кого не получается). Разве что я иногда могу сказать себе - если ничего не делать, никто ничего не потеряет, всё это (и, наверняка, даже лучше!) сделают другие люди. Но если все-таки взять себя в руки и сделать что-то - то в прошлом, если бы ты этого не сделал, все бы разрушилось, и никто другой бы никогда не смог, только ты, разумеется. Все поступки, слова, действия и события объективны в самом уничтожительном (для личности) понимании объективности как свойства событий. В тот момент, когда ты сказал себе: "Вчера я любил Петю, а сегодня я решил, что буду любить Олю", реальность становится такой, что ты всегда любил Олю, и даже вчера, в объятьях плачущего от страсти Пети, ты любил Олю завтра и на всю жизнь, а Петя подвывал в подушку уже в качестве квантовой вероятности Пети, а не живого человека, не было живого человека никогда, а эта минутная "вся жизнь" распространяется, как ядерный взрыв, во все стороны.

Ну, и еще раньше я поняла одну важную штуку - если у кого-то дома такие же тарелочки, как и у тебя, и на них одинаковые рисуночки и уголки отбитые, это не совпадение вовсе, и не зловещая кража концепта, и даже не тяжкий труд неврастеника Анатолия по созданию одинаковой модели сервиза в двух различных приветливых домах - на самом деле это просто один и тот же сервиз.

Но это все о какого-то невыразимого порядка вещах и материях, с людьми же, как с более ясными элементами этой картины, всё проще - их надо или любить, или не видеть вообще никогда, а если даже и видеть - то понимать, что это просто функция, просто картинка на стене, всякий человек вне любви - просто функция, не более того.

dusya

покатались и вернулись

Только что пришла в себя после Липок и Москвы. Вообще, такое ощущение, будто я сгоняла в пионерлагерь (я никогда в жизни не была в пионерлагере, но той ночью, когда мы с Женей Добровой рассказывали друг другу страшные истории-из-жизни, а потом просыпались от запаха потусторонних ног и чужих криков в кинотеатре, я прекрасно понимала - да, жизнь прекрасна, когда тебе тринадцать и это всё не ты!). Я даже почти созрела для того, чтобы наконец-то записать ту кошмарную историю про заброшенный санаторий в Одессе (хотя вот сейчас написала это и подумала - нет, я боюсь, я не могу).
*
-
У нас с тобой похожие фамилии, - заговорщицки сообщает Доброва.
- В смысле? Я - Замировская, то есть - за мир. А ты Доброва - типа, добро. Мир, добро. Любовь, понимание.
- Нет, - говорит Доброва, - Не то. В наших фамилиях есть ров.
Странным образом иногда открывается человеку истина - вот ты думаешь: мир, любовь, добро, а на самом деле сквозь все это проложен ров.
*

У Т. есть кошка, половину внутренностей головы которой занимают глаза. Другую половину - уши. По словам Т., между тем и другим также имеется в наличии оперативная память, полтора мегабайта. При этом, что самое чудовищное, в кошке просто какое-то невероятное количество ума, пусть она и смотрит на меня как на говно! Вообще, мне комфортнее с котиками, которые испытывают ко мне ненависть, брезгливость и снисходительное безразличие. От ласковых котиков меня воротит: они неискренние.
*
Пишу из Липок чудовищные, кощунственные, по сути, СМС-ки: "Познакомилась с редакцией журнала ВАЙНАХ"...
*
Меня еще никогда не параноило и не трясло так сильно и страшно, как в эти полторы недели. Приехав в Москву, я даже разрыдалась во двориках около гостиницы "Планета" (очень сердечно разрыдалась, кстати - будто меня сверху в какую-то всепрощающую рясу укутали), но это длилось недолго: утерлась платочком, да и пошла дальше, потому что мимо очень уж мрачный узбек толпой пробегал, не поплачешь особо. Так вот, однажды я сидела в чужой детской комнате и смотрела в потолок, и меня параноило и трясло, а в соседней комнате Т. спасала кого-то по телефону (я не шучу! она по-настоящему спасала человеку жизнь, я это чувствовала!), и тогда я начала просто выхватывать из того, что она куда-то туда говорит, отдельные фразы, и они все мне подходили, и мне становилось все спокойнее и спокойнее и спокойнее и уже где какая боль? где ужас? что?

Ну и вот, получается, когда речь идет о спасении чьей-то жизни, все средства абсолютно универсальны - и подходят, фактически, ко всем ситуациям. Так не заметишь, как вместо одной жизни еще несколько спасешь. Ну, или подклеишь. Спасаешь, например, одного человека, а мимо кто-то другой пробегал - и тоже спасся. Просто праздник какой-то, честное слово.
*
- А морской лев похож на Сталина! - сообщаю я радостным голосом.
И тут же понимаю, что если я и не совсем представляю, как себя надо вести в этой компании, то про Сталина уж точно говорить не надо было, ой.
*
- Вот, я поняла! - говорю я,- Некоторые абсолютно странные, беспочвенные, ни к чему не ведущие чудеса, совпадения, магические знаки и сияющие судьбоносные знамения случаются в твоей жизни вообще ни для чего и ни к чему! Разве что исключительно для того, чтобы ты могла про них написать. Больше ни для чего они не годятся.

И думаю в это время: ура, терапия, давайте и дальше будем давать другим людям те советы, которые так страшно применять к себе!
*
- Ну ты просто отойди от себя на какое-то расстояние, исчезни полностью, посмотри на все издалека - то, что в тебе останется после исчезновения - это и будешь ты сам, а все остальное - нет, не ты.

Латушка больше не живет в Москве, понимаю я, поэтому я превращаюсь в Латушку. Ну, или пытаюсь абсолютно интуитивным и, пожалуй, громоздким образом взвалить на себя его социально-магические функции.
*
Никакой магии: я не иду на концерт Кристоферсона, два раза в одном крестильном тазике не утонешь, даже если очень хочется.
*
Когда нам было совсем плохо, мы просто составили списки Сверх-Людей. В смысле, людей, которыми мы восхищаемся, потому что они меняют реальность и вообще. Записали их аккуратно на бумажку.
Я посмотрела потом в свой список и подумала: боже, какое счастье, я ведь с ними всеми знакома лично! Какие вообще депрессии могут быть, когда такое!
*
Приехала, позвонила маме.
- У меня болит нога целые сутки, - сказала мама, - Очень плохо. Настроение хреновое. Жить не хочется вообще. И разговаривать ни с кем не хочется. Слушай, я тут купила фильм Ларса Фон Триера, "Антихрист", потому что совсем все ужасно, так вот, как ты думаешь, если я его посмотрю, мне станет лучше или хуже?

*
Москву я, во всяком случае, жутко уважаю хотя бы за то, что на ней разговаривал Ленин, то есть нет - за то, что она фактически единственная точка планеты, которая не исчезает, если на нее смотреть из Нью-Йорка. Сложно объяснить, но почти все прочие точки исчезают.
*
От приступов стыда, уныния и самобичевания спасают дневники Паустовского в двух томах. Их нужно обязательно читать до конца. Второго тома не существует.