Category: искусство

dusya

и у нас есть имена

Я уехала из резиденции ровно неделю назад, и за неделю только сейчас нашла впервые целый час времени, чтобы хоть как-то побыть собой отрефлексировать происходящее: меня с размаху погрузило в сплошной рабочий ад. Оказалось, что в любимых свечах Апокалипсиса образовалось новое руководство, которое иерархически зависло где-то между мной, отсутствующим до сих пор менеджером и французским начальством, и в отношении заменяющего меня Фурканчика у него случился импринтинг утенка (правда, вышло так, что с новым руководством мы в недалеком прошлом делали совместные ивенты и я с этой девочкой множество раз беседовала про копченый чай, потому что раньше она занималась копчеными чаями, такое -  мир и правда тесен и чудесен! - но в качестве нашего нового сэйлс-менеджера ее утенком стал Фурканчик, или просто, что более вероятно, он очень хочет им стать, кря-кря). Хожу всю неделю и бешусь - какая я была добрая и хорошая! в августе я целую неделю уговаривала французское руководство не побояться еще раз довериться Фурканчику и позволить ему заменить меня на месяц (они уже дважды его увольняли). И тут я возвращаюсь, в бутике срач, Фурканчик делает загадочное лицо и в ответ на любой вопрос о том, почему ничего не сделано, обиженно отвечает: "Я делал бюджеты!". Почему по стенам ходят тараканы? Таня, я делал бюджеты. Почему я не могу ничего найти, и тут 117 (серьезно) нераспакованных коробок! Таня, я делал бюджеты. Куда делись 150 капсул неспрессо, которые я купила перед отъездом? Таня, я был в стрессе и я делал бюджеты. Почему перед тем, как сделать самое простое действие, ты пишешь письмо новому сэйлс-менеджеру, хотя ты получил от меня инструктаж? Бюджеты?

- Тебя уволят, - мрачно сказал Фурканчик, притащившись в конце рабочего дня прямо в момент, когда я заканчивала заполнение каких-то финансовых таблиц. - Готовься. Ищи новую работу. Я как друг предупреждаю. Мне тебя так жаль. Тебя уволят. Они избавятся от тебя при первой же возможности. Вот увидишь. Ты будешь безработная и бездомная. Тебя выбросят, как собаку. Вышвырнут умирать в нищете. Твой контракт ничего не значит. Ты уже лучше прямо сейчас подыскивай себе работу. Я говорю это, потому что ты мне очень нравишься, и я тебе сочувствую. Тебя скоро уволят. Бедная ты бедная. Беда пришла.

- Отъебись, - сказала я. - Выключи паранойю. Я тебя наняла заменить меня. Зачем ты приходишь и говоришь, что меня уволят? Ты метишь на мое место? Это я и так знаю.

- Они от тебя избавятся, - с ледяными зелеными огоньками в глазах говорит Фурканчик. - Я просто тебя жалею. Я уже чувствую, что тебя выбросят. У меня нюх.

- Счастье, что у меня есть и другая жизнь, помимо этой, - вздыхаю я. - Давай ты уйдешь и дашь мне закончить мой рабочий день.

- Уволят тебя, вот посмотришь. Им наплевать на людей. Им плевать на всех. Ты для них ничего не значишь. Тебя уволят.

- Ну, почти три года не увольняли, - говорю я.

- Потому что тебя было некем заменить! - кричит он.

- ПАЛЕВО! - хохочу я. - А ТЕПЕРЬ ЕСТЬ! Все, слушай, давай иди домой, спасибо тебе, что заменил меня, дал месяц побыть писателем.

Во всяком случае, говорю я себе, я дописала роман.

Блять, этого не может быть, говорю я себе снова, неужели это правда.

В общем, я правда дописала большой текст, пусть он и ужасно сырой пока что - но законченный, тем не менее. Я потом отдельно про это попытаюсь как-то порефлексировать. Оказывается, чтобы написать большой текст, нужно совсем не то, что пишут во всяких руководствах о том, как пишутся большие тексты. Все не так, все не то.  В моем случае мне помогли совершенно простые вещи: сияющее знание о том, что какие-то прекрасные люди оплатили мне месяц в резиденции (ответственность перед ними), страх не договорить, а еще понимание того, что в большой текст просто невозможно втиснуться обратно, если выпадаешь из него. Целую неделю я просто перечитывала уже написанное в течение прошлого года, пытаясь как-то попасть обратно в текст. А когда попала - то поняла, что выпав из такой громадины, я больше никогда не проникну в нее снова, это просто невозможно. И я в каком-то кромешном делирии, в измененном состоянии сознания, из которого я практически не выходила, по 15-20 тысяч знаков в день, закончила все за 20 дней ровно.

1 октября я написала последнюю строчку, и у меня от компьютера отвалилась буква О.

0, подумала я, над0 же. В0т как 0н0, 0казывается, пр0исх0дит.

Я выпила стакан вина, прислушалась к себе - чувствую ли я, что закончила большую работу? Но нет, я ничего не чувствовала. Меня разве что немножко бесило, что мне еще пару месяцев как минимум придется редактировать написанное - огромный сырой распадающийся текст, где не совпадают даты, времена года, биографические факты и истории персонажей - все это нужно четко определить, упорядочить, сто раз проверить эти 40 авторских листов (господи, это что, правда?) на предмет соответствия самим себе, научным фактам (тут тоже момент беспокойный), внутренней логике текста, таймлайну текста и настоящему историческому таймлайну.

Последние два дня резиденции я ничего не делала - валялась на качелях, пила лимонад, играла в "Терапию" и "Крокодила" с новыми друзьями, придумывала ужасно смешные шутки (так странно, в резиденции я была прямо королева смешных шуток! никогда не подумала бы, что у меня получится быть смешной на иностранном языке!), уже привычно вытряхивала в стакан десятки мраморных вонючих клопов (они добрались до Нью-Джерси, между прочим - вчера читала в новостях, что уже прямо вот через реку Гудзон наблюдается невиданное нашествие вонючек, которых мы в последние дни уже с некоторой снисходительной ласковой заебанностью называли просто stinkie - какая-то аномалия на Восточном Побережье в этом году) и думала: что я чувствую? Я же всю жизнь хотела написать роман - и вот что? Что я чувствую? Но я просто чувствовала, что какое-то время побыла кем-то, кто написал роман, и это было какое-то высшее человеческое и нечеловеческое счастье.

Вернувшись в Нью-Йорк, я отработала день на галерах (в любимых свечах) и тут же укатила в компании еще троих бедных художников из Бушвика (вру, одна из нас закончила аспирантуру MIT по квантовой физике и бактериям, и если бы я была умнее и моложе, то это должна была быть моя судьба, моя! но нет, я бедный художник в матросочке скакал, увы) на свадьбу подруги Насти в Пенсильванию. Ночью накануне свадьбы мне приснилось, что меня приносят в жертву на каком-то торжественном мероприятии - перед жертвоприношением я со всеми прощаюсь, обнимаюсь и говорю всякие прощальные напутственные слова. Страх смерти это нормально, рассудила я, это точно как-то связано с написанием большого текста (оказалось, что страх смерти - самый мощный движок и мотивация; почему мне этого никто не сказал? чтобы дописать большой текст, достаточно просто начать - а потом вдруг осознать свою смертность). Теперь мне кажется, это был какой-то пророческий сон. Мы доехали на электричке до Трентона, самого криминального города в Джерси, и взяли Убер до Пенсильвании. Нам достался упоротый водитель - буквально. Он не мог говорить, что-то отстраненно мычал, смотрел в пустоту и не отвечал на вопросы. Думаю, это была синтетическая марихуана. За рулем. За рулем была синтетическая марихуана, огромный разваливающийся косяк. Когда косяк уже разогнался и куда-то мчал, не реагируя на наши тревожные повторяющиеся вопросы о том, куда мы едем (он, правда, один раз ответил, буквально сказав "куда доедем, туда и ехали"), бедный художник из Бушвика Полина сказала: ЧТО ПРОИСХОДИТ! РЕБЯТА, КУДА ОН НАС ВЕЗЕТ?

Я подняла голову и увидела, куда. Он вез нас на тот свет! Мы на большой скорости ехали по односторонней дороге против движения. Как я узнала, что против движения? А нам в лоб ехал огромный хромированный трак. Односторонняя дорога была рукавом съезда с хайвэя. Увидев тормозящий трак, я спокойно сказала: "О, мы едем по встречке", после чего задумалась, пока трак тормозил. Оказывается, в таких ситуациях жизнь и правда проносится перед глазами! В смысле, время замедлилось. Я долго и вдумчиво размышляла о том, кто погибнет сразу (непристегнутая девочка Таня из MIT и бедный художник из Бушвика и Пуэрто-Рико Хералдо, сидящий впереди), потом раздумывала, останемся ли мы с Полиной инвалидами или нас сокрушит сразу. Пришла к выводу, что есть шансы все-таки умереть быстро, успокоилась. Потом подумала про свой сон, вспомнила его в деталях. Потом подумала, что как хорошо, что я не только дописала роман, но уже и выслала его кое-кому на хранение, как чувствовала что-то. Еще подумала: только не у Шубиной! И не в Ад Маргинем! (и правильно подумала! небось, отредактировали бы!). Потом я словила себя на том, что не могу поверить в то, что это все. Как интересно, восхитилась я, даже в последнюю минуту жизни человек не верит в то, что это все, что все закончилось. И да, действительно перед этим думаешь: да ладно, неужели все. Да не может быть, блять. Что, вот прямо так? Да нет, пацаны, вы чо. Обычное дело, неверие в собственную смертность и одновременное принятие ее, пришла я к выводу. Ну, хорошо хоть, что не страшно. Даже пожалеть не о чем. К тому же, это так похоже на известную нам всем песню The Smiths. Take me oooout, toniiiight.

Трак успел затормозить. Мы выскочили из машины и оказались в гетто. Кругом были сожженные деревянные дома, кучи мусора и какие-то зомби. Через 10 минут нас, еще даже не сообразивших, что произошло, подобрала веселая 60-летняя шлюха из Пуэрто-Рико, немного выпившая и размалеванная, как персонаж раннего Альмодовара, но по крайней мере соображающая и говорящая.

- Парни, что вы делаете в нашем гетто? - с интересом спросила она, рассматривая нас. - Это самый опасный район во всем США. Тут знаете какая статистика убийств?

- Знаем, - участливо сказали мы. - Нас как раз только что чуть не убил водитель убера.

- Тут недавно водитель убера убил девушку, - сказала она. - Изнасиловал, а потом медленно зарезал. Давайте, залезайте. Довезу, куда вам надо. Откуда ты, красавчик? Из Пуэрто-Рико? НО ВЭЙ БЭЙБИ!!!

Дальше она перешла на испанский и уже не уходила с него. На английский она перешла только один раз.

- Вот вас двоих зовут Таня, - сказала она мне и другой Тане. - И я не могу понять. Девчонки. Какого хера. Вас. Зовут. Таня. ПОТОМУ ЧТО ТАНЯ - ЭТО НАШЕ ЛАТИНА-ИМЯ БЛЯТЬ!

- Татьяна, - вздохнула я. - Называйте меня с этой минуты Татьяна.

"и мы живые, и у нас есть имена"

теперь бы надо продолжить, но -

dusya

Лето 53, 54, 55, 56, 57

Так, я стала пропускать недели. Тем не менее!

Лето 53, понедельник, 23 июля.

Написала рассказ в txt-me, который на самом деле, кажется, не совсем рассказ, а праздничная открытка для прекрасных соавторов Нины и Аси, а еще - это я уже потом поняла, как ни странно - для мамы, у которой 23 июля день рождения (и с которой мы как-то действительно нашли кусочек безлюдной Венеции!). Рассказ потом показался мне каким-то и правда открыточным и простым, я даже начала пытаться расстроиться, что не успела написать ничего монументального (у меня были очень сложные рабочие дни), но потом вспомнила: гордыня! надо усмирять гордыню! сколько раз я говорила Вере в похожей ситуации: не переживай, что ты не смогла или не успела написать огромный текст-монумент, ты имеешь право написать что-то обычное, не ныряя слишком глубоко, и более того - твой текст имеет право не быть идеальным! А вот себе это говорить сложнее, хотя и правда, мы все не только можем, но и иногда даже должны не быть идеальными и при этом все равно очень стараться, конечно же.

Писала сценарий сюжета про Вуди Аллена - кажется, полюбила его обратно, до этого немного разлюбив. Сценарий приняли.

Лето 54, 24 июля

Утром села в поезд и уехала в Бард. Я очень хотела посмотреть выпускную выставку нынешних выпускников (это те, с которыми я училась два года из трех, то есть, фактически родные все) - и, о черт, весь мой летний невроз как рукой сняло, и все сразу же стало понятно - ну да, конечно же, это ПЕРВОЕ лето за три года, которое я провожу не там, поэтому мне так тоскливо все время.

Как только я сошла с поезда, я поняла: тут! я тут на самом деле! и всегда была тут. невероятно.

Меня встретила Сара, отвезла на выставку - у нее там был уютный аутичный уголок с винтажными креслами и черным гитлеровским дисковым телефоном, покрутив который (инерция, с которой палец всегда, на всю жизнь помнит пружинистое сопротивление диска телефона, удивительна), можно услышать в трубке голоса призраков, крики и саму Сару, строго отчитывающую своего текстового мертвеца. Над этим всем висела флюоресцентная икона и скворечник, внутри которого были разные видео с подглядывающими в видеокамеры птицами; рядом была инсталляция аргентинца Алана, которая ужасно шумела всеми языками мира, а сбоку мигало девятью гигантскими экранами видео Джона Вэнга, в котором трансовая модель подвергается харрасменту со стороны одной из стихий - ее мучает и насилует вода как субстанция и агрессор. Все это было очень масштабно и завораживающе - я натянула наушники и села под экраны - через пять минут, правда, туда же пришла глава моего писательского отделения Энн Лаутербах и сам Джон Вэнг, у них был студийный визит прямо в инсталляции. Удивительно, но Энн так искренне мне обрадовалась, обняла меня - пока я училась, ничего подобного не было до того самого моего финального момента, когда она - и я это чувствовала - по-честному мной гордилась (до этого она общалась со мной, как с прокаженной! возможно, до момента получения Светланой Алексиевич Нобеля она и вовсе считала, что Беларусь это какая-то распоследняя жопа). Я тут же воспользовалась ситуацией и сказала, что я первый пруфридер Джоновых сценариев и он со мной консультируется в вопросах сюжета (это правда), вдруг это как-то ему поможет. Потом пошла смотреть остальную выставку - всюду огромные экраны и гигантские дорого выглядящие видео. И это при том, что у них выпускается семь скульпторов! (и только одна писательница: Сара. так бывает!). Пару скульптур я нашла только в исполнении Рин Джонсон - какие-то скользкие пластмассы висели на стене, и ветер гонял листья вдоль кружочков из кирпича - я восхитилась, явно же Рин планировала (или планировали? теперь Рин мужчина и гордый отец маленькой девочки Сидни Ни То Ни Другое) что-то такое, с мятущимися листьями снаружи, танцующими вокруг скульптуры; еще была скульптура, где кто-то начистил картошки внутрь надувного прозрачного матраса - и все! Я вспомнила, что в прошлом году на нашей выпускной выставке все было буквально заставлено скульптурами из говна и палок. Выглядели они круто, но, честно говоря, выдавали довольно скромное материальное положение нашего класса - я полагаю, у нас был самый нищий класс (надеюсь, мы разорили колледж), а вот этот класс - самый богатый. Я потом так и сказала честно: ребята, у вас все очень па-багатаму, а у нас были просто домики из говна, ваша выставка круче! (хотя, конечно, все поняли мою иронию: несмотря на то, что это был the most diverse class ever - видимо, ребят выбирали по цвету, как собак на выставке, о чем и возвестили очень гордо - они все как один оказались из богатых семей, кроме палестинского парня Кайса, который был настолько бедный, что получил полную стипендию, 60 тысяч - и абсолютно заслуженно).

Увидела инсталляцию Рагнхильды (она пропустила год и заканчивала только сейчас) - она выстроила музыкальную машину из дудочек, органных труб и какой-то фарфоровой лепнины.

Периодически видела знакомых, все бросались мне на шею, так что я начала натурально разбухать окситоцином - когда шла из выставочного пространства пешком в кафе, вдруг подумала: что у меня с лицом? у меня что-то с лицом! с лицом что-то не так!

Достала телефон, включила режим селфи: а это я улыбаюсь, оказывается. Улыбка это у меня, вот как. Ну, отлично.

Зашла в кафе Taste Budd's, заказала ужасный бутерброд с тунцом (в салат с тунцом они по-прежнему кладут курицу) - и вдруг заиграла песня Porcupine Tree "Lazarus". Улыбающийся человек начинает рыдать. Приехали. Я тут же вспомнила, как в самый первый раз, когда три года назад пришла в это кафе, тут играла песня Porcupine Tree "Stars Die". Больше никогда и ни при каких условиях эта группа тут не звучала и не могла звучать - они британцы, их тут никто не знает, этой музыки здесь просто нет и быть не может.

Поехала на кампус с Шарлоттой и какой-то новой профессоршей, которой в прошлом и позапрошлом году тут не было - такая пожилая женщина-художница. Мы о чем-то болтали, и она вдруг сказала:
- А я ведь помню твою презентацию первого курса. Так круто было. Вообще невероятно.
(это та, где мы с Настей Колас придумали штуку с интерактивным синхронным двойным переводом, а я читала текст на русском)
- С ума сойти, - сказала я. - Так не бывает.
- Бывает, - ответила она. - Бард, такое дело.

Это немного меня успокоило, потому что до этого внутри видеоинсталляции Виолетты Деннисон (которая недавно показывала в Новом Музее на триеннале просто омерзительную скульптуру из водорослей) я встретила скульптора Холси, который был в моей выпускной комиссии, и Холси спросил, в каком году я закончила, прошлом или позапрошлом. Ну ничего, зато именно с Холси у меня были самые полезные и содержательные разговоры про sci-fi и работу со временем - не удивительно, что он сам как-то странно чувствует время.

На кампусе я первым делом встретила Рагнхилду и ее парня, мы начали разговаривать, но потом просто помчали в водопад и нырнули в его чорные воды. Рагнхилда начала вспоминать, как они с Каммисой два года назад напиздили медных тарелок у оркестра Уинтона Марсалиса и купали их пьяные в водопаде, с грохотом швыряя их о скалы, я тут же вспомнила, как мой чемодан впитал семь галлонов разлившегося оливкового масла в нашем общем грузовичке с вещами - и тем самым спас деревянные Рагнхильдины органные трубы. Хорошее было время.

После водопада я пошла в писательские студии - очень странное ощущение, честно говоря: я много раз ловила себя на импульсе "пойти в студию заварить чаю" или "сесть на велосипед и заехать в общежитие взять накидку от дождя", и вдруг с изумлением понимала - мне тут некуда пойти? я что, тут не живу? думаю, призрак Ханны Арендт, похороненной тут среди сосен, точно так же себя ощущает все время - как может быть так, что я дома, и мне при этом некуда идти?

В студии пообщалась с Риэл, очень по ней скучала - оказалось, что она в этот раз приехала в Бард из Мексики на своей старенькой машине с ручной коробкой передач. Какие прекрасные дети это вот поколение девяностых (Риэл всего 23! это невероятно! обычно у нас в школе всем нормально за 30). Потом пошли на презентацию Сары - в ожидании, пока все соберутся, она сидит на крылечке в серебряных штанах, немного нервничает и курит - в какой-то момент к ней подошла Энн Лаутербах (а надо понимать, что Энн выглядит как старушка-одуванчик - вроде Тильды Суинтон через лет 130-140) и строго выхватила у нее из пальцев сигарету - и затянулась сама. "Я делаю это раз в 10 лет" - сказала Энн. Я чувствовала себя странно, потому что ко мне все продолжали и продолжали подходить и обниматься, это было как-то слишком трогательно. Удивительно еще и то, что многие говорили, что помнят мою прошлогоднюю презентацию и она была очень хорошая - я пару раз отвечала: "слушайте, да ладно вам", но кто-то мне строго сказал: "ладно не ладно, но мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО периодически ее вспоминаем, все-таки у нас редко бывают стоячие овации". То есть, конечно, я себя немножко ощущала рок-звездой на пенсии, но это было все равно хорошо - я так замучалась за эти летние месяцы, что почти забыла, что здесь мне рады, что здесь мое место, что - черт - наверное, мне было бы правильно сюда вернуться, например, чтобы преподавать (и это не совсем недостижимая цель, что важно! я даже представила, как меня хоронят рядом с братьями Мекасами и Ханной Арендт в том оленьем лесу, где вороны учат своих подростков медленно летать среди могил).

После презентаций оказалось, что третий курс снова устраивает бар с нежными растениями во дворике Фишера - традиция! - Роберт приготовил латкес (драники, тут же сказала я, это же драники) с яблочным соусом, прибежала собака Кокосик (обычно все в этот момент кричат: КОКОСИК!), Марина и Виолетта делали коктейли с чувствительными цветами - лаванда, анютины глазки, клевер, календула, еще какие-то едкие хвощи, Ли включила песню Coco Jumbo, и вообще никто ничего не почувствовал, но я подошла к Ли и сказала: это мое детство, мои чертовы 15 лет и детский лагерь в Венгрии - Ли молча меня обняла; ее родители эмигрировали из Москвы в Израиль, а потом в Калифорнию, когда Ли было буквально два года (русского она не понимает, что не мешает ей петь в караоке песни группы Тату), но вот Coco Jumbo у нас как-то совпало немыслимым образом. Меня кусали комары, ни у кого не было комариной смерти в баллончике с ддт (потом я найду у себя на ногах малиновые дорожки укусов, будто от клопов - явно все в Нью-Йорке будут думать, что свечный человечек живет в трущобах среди клопа! будут бояться соприкасаться со мной подолами!) и комары кусали всех подряд, собака Кокосик жевала драник, меня обнимали те, кто не успел пообнимать раньше, я начала прямо уже интоксицироваться окситоцином (надо так называть альбом, "интоксикация окситоцином"), поэтому мы с несколькими профессорами, студентами-писателями и моим тайским другом Джоном поехали в городок Тиволи в бар "Чорный лебедь" пить и праздновать Сарин успех - Сара и правда читала замечательно. В "Чорном Лебеде" нам сказали, что кухня закрыта, поэтому мы пошли в наци-пиццу за углом, спрятали за пазуху ломти пиццы и так вернулись в лебедя, но нас тут же раскусили по жировым пятнам на футболках и прогнали во двор доедать пиццу - светила оранжево-малиновая, как кружочек пепперони, луна, Джон отскабливал пластиковой вилкой с куска пиццы слой сыра. Потом вернулись в Лебедя, я познакомилась с новыми писателями-первокурсниками - все трансгендеры и пишут научную фантастику, класс! Звали их как-то вроде Аристильда, Финист-ясный-сокол и Хмлн Фшпрйнь, очень милые.

Еще вспомнила, что Сара долго и всерьез доказывала, что у директора нашей программы Артура Гиббонса деревянная нога и что он благодаря этому был моделью в юности и показывал мужские трусы. Все решили, что наутро я должна прокрасться в офис Артура и подсмотреть, какая у него нога, ведь я больше не студент и могу быть отважным исследователем. С нами сидела пара профессоров, которые имели дело с ногами Артура - у него две ноги, возмущались они, это нормальные ноги, мы видели, мы купались с ним в озере.
- Это просто правдоподобный, художественный протез, - уверенно сказала Сара. - Вот увидите.

Кажется, я поклялась таки выяснить, липовая ли нога у Артура. Не понимаю, зачем.

Потом немного посидели у Джона дома с Риэл, Риэл ушла (вид у нее был возмущенный, потому что наша коммуникация в основном состояла в том, что Джон жег ладан, убирал кошачье дерьмо из шкафа и многословно жаловался на палестинца Кайса, якобы он монстр, хотя по-моему Кайс вообще святой!), а я осталась ночевать у Джона на диванчике. Выспалась второй раз за три месяца. Первый был в мае, когда я ночевала в этих же краях у Сары в доме, полном змей.

Интересная штука: всякий раз, когда я кому-нибудь рассказываю, что Сара снимает дом, где подвал полон змей, и всюду висят, как новогодние гирлянды, змеиные шкуры, меня спрашивают: "Она держит змей как питомцев, да?".

Что-то надломила в ней эта чортова змея, о да.

Лето 55

Джон сказал, что за то, что он меня приютил, я должна помочь ему написать сценарий.
- НЕТ, - закричала я. - Я НЕ БУДУ ПИСАТЬ СРАНЫЙ СЦЕНАРИЙ НИКОГДА И НИКОМУ.
- Что с тобой? - спросил Джон.
- Травма, - ответила я. - Я приехала в потерянный рай восстановить силы, поэтому я не могу писать никакой сценарий.

В итоге, мы немножко написали сценарий устно за завтраком - Джон хочет снять фильм про азиатскую девочку, которая всех убивает дымовой машинкой, похожей на мемори-стик, это и есть мемори-стик по сути.

Мы обсуждали это в кафе.
- Жертв должно быть пять, - сказала я. - И все на кампусе.
- Я не хочу так много жертв на кампусе, - сказал Джон, - Это займет много времени. Можно в салоне ногтей пару человек замочить. И вообще я за три жертвы. Три - это красиво.
- Пять - это справедливо, - сказала я. - И из пяти разных смертей трудно выстроить систему. А если убить троих, сразу будет понятно, зачем именно этих людей убили.
- Тогда давай планировать трех жертв или пятерых.
- Давай уйдем из кафе, я забыла, что они могут вызвать полицию и будут правы.

Поехала встречать Сару после защиты - ну, защитилась, это понятно. Выпили сакэ с зеленым чаем в каком-то новом баре в Ред Хуке.

Гуляла в садах Блайсвуда, видела колибри, ходила на кладбище, попала в грозу, трогала пальцем крошечную изумрудную жабу в пруду, гипнотизировала бурундука, лежала на столе в тихих круглых комнатах музея и думала: как же так, почему я так переживала из-за какой-то ерунды, каких-то свечек, каких-то редакторов, разбитой мебели и разбитых же надеждах - я ведь тут совершенно целая, не надломленная, я здесь полностью в порядке и на своем месте, как будто бы мой внутренний контейнер, который обычно наполнен и пуст душой ровно наполовину, здесь переполнился настолько, что ледяная прохладная душа просто хлынула через край, превращаясь в реку и впадая в Гудзон.

Видимо, мне здесь было так хорошо, что мне теперь здесь будет всегда хорошо, что бы со мной ни случалось. И я тут всегда целиком, как группа "Битлз" в лучшие времена и в полном составе - как будто она никогда не распадется и никого не застрелят в Нью-Йорке.

Шла в студию к Риэл, видела, как мимо меня медленно проехал на машине Артур Гиббонс, директор программы. Артур был ужасно рад меня видеть, он даже притормозил и начал жестикулировать. Я подошла к нему и стала, улыбаясь и щебеча, заглядывать внутрь машины, чтобы понять, правда ли Артур тормозит резным серебряным протезом. Но там зияла какая-то чернота, видимо, Артур существует вообще до половины, и это нормально.

Риэл показала мне свою работу - работы у нее и правда огромное количество: метеориты, оплавленные солцем океанические куски мусора, карты из майанского календаря, сожженные дневники, потерянные блокноты, цитаты из неведомо кого, сотня книг, украденных из библиотеки, планеты, засушенные насекомые и гобелены с плененным единорогом - но текстов там нет, нет текстов. Некоторых это вымораживает, но я восхитилась.
- Это так хорошо, что у нас наконец-то есть писатель, который не пишет! На других дисциплинах это нормально: киношники делают скульптуры, скульпторы вот в этом году все делают видео, художники обычно делают фото, а фотографы тут НИКОГДА не фотографируют. И только писатели всегда были в стороне, потому что они писали тексты (что чудовищно). И вот, ура, у нас наконец-то тоже есть интердисциплинарный художник! Писатель, который не пишет.
- Просто для меня это все - язык, - объяснила Риэл. - Я ищу во всем систему, и если я найду систему и пойму, как она устроена как язык, я смогу, используя элементы системы как язык, сказать на нем что-то такое, что будет воспринято более высокого уровня системой.

Риэл, как и я, увлечена синхронией, квантовым воскрешением и зверями, которые возвещают различные знамения. Мне она кажется ужасно хорошей, хотя в прошлом году мне все говорили, что я зря, ой зря, взяла шефство над трудным ребенком.

- И я пришла в стиралку, - рассказывала Риел свои душевные терзания, - А там был Этот Человек. И он на меня посмотрел. И у меня в сушилке тут же ЗАГОРЕЛСЯ И ВЗОРВАЛСЯ МАТРАС, понимаешь? А потом на меня из лесу вышел олень. И у него прямо в рогах была луна! А за ним вслед шла лисица с пылающими очами! И они все были как сообщение, но каждый из них не был никакой конкретной буквой алфавита!

Ну чисто я в 23, серьезно. Или даже позже. Ой, не хочу об этом даже думать.

Мы бы еще несколько часов говорили, но мне пришлось уезжать. Поезд, как назло, опоздал, и я еще час сидела на берегу реки на насыпи, вдыхая запах рельс.

Похоже, это были лучшие два дня этого лета. Жалко, что я записываю их, когда у меня температура, поэтому все выглядит немного сумбурно.

Когда я приехала в Нью-Йорк, я чуть не расплакалась от обиды: ну как так?

Лето 56

Гуляли по Ред Хуку (да, мой любимый район Нью-Йорка называется так же, как городок около Барда) - поняла, что на самом деле он больше всего похож на сочетание Одессы и Ужуписа. Как если бы художникам Ужуписа сказали: ребята, срочно переезжаем в Одессу, все можете брать с собой - даже улицы с перекрестками, а также большие пустые пространства, если они вам нравятся и зачем-то нужны на новом месте. Ну, в общем, понятно, кого я туда потащу, если этот кто-то доедет до Нью-Йорка. Тем более, что в Ред Хуке жил Лавкрафт, когда писал Ктулху!

Хотя буду ли я сама в Нью-Йорке - вот вопрос. Говоря о синхрониях, странно, но который уже раз во время таро-расклада от совершенно разных людей я вытягиваю именно карту The Fool - ноль, для меня это абсолютный ноль - пытаясь понять, почему я продолжаю находиться здесь в некоем подобии лимба. Наверное, еще не время покидать лимб. Каким-то немыслимым образом карта шута становится картой про стабильность - собачка зависает над пропастью, мы все зависаем над пропастью, но поскольку мы там три года уже висим, это самая устойчивая в мире система.

Лето 57

В ожидании очередной попытки Икеи доставить вагон ломаной мебели осуществила самый быстрый в мире марш-бросок на пляж - доехала туда за час, еще ровно час плавала почти без перерыва в теплом океане, пока меня не толкнула в плечо тугая коллоидная медуза размером с казан - еще полчаса сохла (также подбежала Лена и принесла оживляющих ягод), потом час ехала обратно. Все получилось!

Вечером выяснилось, что за эти полтора часа я полностью обгорела, потому что забыла солнцезащитный крем. Короче, начала писать этот текст я с температурой 37.1, а теперь уже 37.7, то ли еще будет!
dusya

Лето 35, 36

Лето 35

В голове уже несколько недель крутится альбом The Who "Quadrophenia" - действительно, при внешней музыкальной депривации мозг начинает подгружать то, что вы любили, наверное, лет в 14-15. Когда шла к реке (иногда вечером очень нужно пойти к реке - ведь важно помнить не только о том, что это город на океане, но это еще и город, где река! причем фактически НЕ ОДНА, ведь мы все одиноко живем на островах!), услышала квадрофению не внутри, но снаружи, ревущую и исчезающую за поворотом - оказалось, она гремела со спины бравого велосипедного мессенджера, лихо заворачивающего куда-то на канал-стрит. Надо же, кто-то в 2018 году слушает эту музыку!

Я попробовала послушать Квадрофению в itunes music, но обнаружила, что треть песен оттуда выброшена по цензурным соображениям. Пришлось слушать Битлз (которых в itunes music и вовсе нет).

Видела в маленьком ратушном парке счастливых японских туристов, которые сидели на скамейке с булочками в руках, и их со всех сторон грязно облепили белки и голуби - все эти твари сидели у счастливых туристов на плечах, на коленях, просто рядом на лавочке рядочком, на голове, на запястьях, какая-то белка уже лазила по сумочке туристки и доставала оттуда, кажется, помаду. Для жителя Нью-Йорка такого рода единение с природой выглядит как человек, облепленный дерьмом, поэтому, конечно, прохожие сторонятся, нервничают. Звери, кстати, тоже нервничают - белки в шоке, им никто не раздает пощечин, не шикает, не отодвигает брезгливо кончиком конверса. Ну, или я была бы более толерантной, если бы эта диснеевская каприкорния включала в себя крысаньку как полноправного участника нью-йоркского уличного дерьма. Но нет, крысаньку им лень приголубить!

Подумала о том, что в социальные сети пришло Поколение Иных Таблеток. Ну, или даже мы сами оно и есть (я все-таки ранний миленниал, точнее, относительно пожилой миллениал, скажем так!). То поколение, которое было до нас (70-е годы рождения), описывая какие угодно спасительные и помогающие адаптации к реальности вещества, в основном концентрировалось на психоделиках, марихуане, грибах, синтетике какой-нибудь опять же, то есть, примиряющие с миром таблетки этого поколения - психоделики, транквилизаторы, химические и аналоговые расширители сознания. Сейчас же в публичном дискурсе - совсем другие таблетки: антидепрессанты, ноотропы, аминокислоты (глицин, триптофан, габа), и это как бы официальная фармацевтическая повестка миллениалов. Если прошлое поколение хотело через вещества выбраться куда-то за пределы себя, то нынешнее через вещества хочет с собой как-то более-менее мирно в этих пределах сосуществовать и мириться. Но в смысле вектора, разумеется, эти фармацевтические концепции максимально разнонаправленны - это даже не разница между внешней и внутренней ориентацией. Возможно, все еще хуже - если бы старшему поколению в 90-х вместо экстази выдали антидепрессанты, есть вероятность того, что до нынешних пор дожило бы несколько больше талантливых прекрасных людей. А вот миленниалам, которые так носятся со своим психическим здоровьем, немножко хочется прописать ЛСД и марихуану. И да, я знаю, о чем говорю: у меня подтвержденная документально генетическая поломка в мозгу, из-за которой на меня не действует ни то, ни другое (и значит, я не знаю, о чем говорю - и поэтому имею право).

(вспомнила, как мы с Юлей договорились меняться таблетками: мексидол? не может быть, офигеть, тебе мама привезла мексидол? и как он тебе? никак? господи, а у меня полон дом фенибута, меня он не берет! давай меняться, ты мне мексидол, я тебе фенибут!)

Очень долго говорила с Верой по телефону о Важном, валяясь на земляной лужайке около Гудзона. Где-то через час поняла, что получила тепловой удар, скомканно попрощалась и побежала искать помещение с кондиционером - где там! оказывается, Запад Сохо - это Мертвая Зона: закрытые кофейни, заброшенные рестораны, нет магазинов - вся эта огромная территория после 5 часов вымирает! Я бегала по абсолютно пустым раскаленным улицам, до горизонта вымощенным призрачной брусчаткой (заодно вспомнила - вот тут я и встретила Гудзя! в пустой Мертвой Зоне!), держась за голову - может быть, я уже умерла, и поэтому исчезли все люди? Где-то через 20 минут этого кошмара и метаний по жаре я нашла крошечный гастроном, где по совету Веры начала прикладывать к локтевым сгибам огромные ломти салями, все это было немножко как во сне. Точно так же я бегала, помню, по Минску, когда меня накрывали панические приступы, но в Минске было сложнее - я совершенно не представляла, куда мне нужно забежать, чтобы наконец-то отпустило.

В метро Нью-Йорка недавно изобрели жанр Неразборчивого Объявления. Объявления, которые Не Слышны, должны звучать трубно и громогласно, как будто треть вод Земли окрасились красным. В них должны содержаться тревожные маркеры. Идеальное Неслышное Объявление звучит так: ATTENTION EVERYONE! SHSHSHSH SHSHSHS F TRAIN SHSHSH SHSHSHS SHSHS BROOKLYN SHSHSHSHSH SHSH! Смысл Неслышного Объявления в том, чтобы напомнить Всякому человеку: ничто не вечно. Не бывает постоянных маршрутов. Знакомые вам поезда - не всегда те поезда, которые отвезут вас в знакомое место. Намереваясь куда-то доехать, не забывайте о том, что некоторые не доедут в этот день никуда - и статистически это можете быть и вы, отчего нет. Доехав таки до дома, говорите себе: чудо, случилось чудо! Возможно, Неразборчивое Объявление - это как раз и есть жанр, манифестирующий чудо и выделяющий его, что ли, специальными неоновыми скобками в прозаическом потоке повторяемого и от этого обманчиво неизменного бытия.

Купила красное вино верде. Никогда так не делайте, слышите? Красное вино верде. Никогда (далее неразборчиво).

Лето 36

Собралась в прекрасной компании на выставку Хаима Сутина в Jewish Museum, но прекрасная компания по одному человеку начала отваливаться по причине здоровья ("Я сегодня выгляжу и чувствую себя, как... В общем, как любой потрет Хаима"). Нет уж, решила я, раз с завтрашнего дня у меня трехдневное свечное бдение, до Сутина я должна таки доехать. Тем более, что погода была подозрительно благостная - прокатилась гроза (если вы думаете, что рабочие, которые возводят у меня за окном Первый Небоскреб Бушвика, приостановились из уважения к Перуну - где там! теперь они гремят киркой, как электро-гномы, прямо в сиянии молний, отскакивающих от алюминиевых перекрытий! новый тревожащий душу строительный образ века - это не "Обед на вершине небоскреба", где рабочие кушают и читают газеты на поперечной балке - а мексиканские строители, стремительно возводящие многоэтажное здание в Бушвике в сильнейшую грозу!), все было масляным и влажным, от асфальта шел пар, свежо пахло собачьей мочой (видимо, дождь как-то активизирует собачкин феромон, я не знаю), по городу будто катком проехалось биение жизни, влажная дырчатая теплота.

Выставка Сутина, конечно, потрясающая. Портретов там не было, были натюрморты, но в основном исполненные насилия: бледные повешенные куры, бьющиеся на веревках жилистые ощипанные индюшки, кровавые туши. Оказалось, что Сутин одно время прямо-таки упарывался по мясным тушам (отчасти копируя великих мастеров, но на реальном материале - скажем, он покупал тушу, подвешивал ее в точности, как на одном из натюрмортов Рембрандта, и копировал - по сути, копируя не картину, а геометрию ее натуры), но рисовал, как ни странно, тщательно и аккуратно, поэтому туши быстро приходили в негодность и для пущей свежести и глянцевитости Сутин периодически обливал их из ведра свежей кровью (он бегал докупать кровь отдельно, то есть, это была другая кровь), чтобы выглядели как новенькие. Однажды к нему даже пришла полиция, потому что на соседей с нижнего этажа прямо с потолка начала капать кровь.

Но больше всего мне понравился натюрморт, где Смерть вцепилась в селедку. По всему видать, Смерть давно не едала селедки! Я совсем недавно ощущала себя ровно такой же Смертью, когда нашла на Брайтоне белорусскую селедочку "Маттиас" и вцепилась в нее ровно таким же жестом, представив, как буду в ночи есть ее с картошечкой (ох).

Посмотрите, какой прекрасный. Он так и называется, "Натюрморт с Селедкой".



На сайте музея, где я нашла эту селедку, под этой картиной написано: "Сутин приехал в Париж из крошечного еврейского местечка на территории современной Беларуси".

(НУ ЛАДНО, ХОРОШО, СПАСИБО)

А потом добавлено: "Из всех натюрмортов выставки именно "Натюрморт с селедками" плотно связан с еврейской жизнью в Европе. А еще с финансовыми проблемами и выживанием - в те времена для Сутина даже три селедки составляли настоящий пир".

Нам ли, белорусам, не знать, какой это пир - три селедки. И да, мы отвоюем свои три селедки даже у вцепившейся в них алчной Смерти.

По этому поводу купила в легендарном еврейском ресторане "Русс и дочери" (расположенном прямо в подвале музея) какой-то знаменитый бублик с селядцами и пошла его есть в Центральный Парк. Мне казалось, что я буду красиво сидеть на скамеечке, смотреть на белочек и птичек и меланхолично жевать бублик, роняющий селедочную слезу на омытый дождями песок (отчасти так и было, причем в селедочном соку тут же начали купаться воробьи), но я выбрала самый мерзкий райончик парка - около метрополитен музея! Поэтому мимо меня в основном ходили русские туристы и пристально смотрели, как у меня из бублика выпрыгивают масляные селядцы! (жители Нью-Йорка никогда не будут рассматривать, что и как человек ест, русскому туристу же все очень интересно, некоторые даже прокомментировали своим товарищам происходящее - тут что, есть кафе? это у нее гамбургер с рыбой? видишь, Маша, офисные работники Нью-Йорка все ходят обедать в центральный парк, я же говорила!). Видимо, я выглядела в точности, как Смерть на этой картинке!

Закончилось все тем, что какой-то эльфического вида светлый юноша спросил у меня, где здесь водопад.
- Тут есть водопад? - изумилась я. - В Центральном Парке есть водопад?
- Я тут впервые, - сказал он. - И я тут хожу и ищу его. Вот посмотрите на карту. Вот тут написано - водопад (он ткнул пальцем: действительно, было написано "водопад"). Выходит, здесь у вас таки есть водопад?
- Теперь есть, - вздохнула я. - Спасибо вам большое. Нам тут и правда ужас как не хватало водопада, если честно.



dusya

Лето 14

Забыла сказать: в свечный бутик приехал с ревизией его владелец Жульен, подарил мне золотую пчелу с открыткой на французском, там написано что-то про мистический символ. Хосе (это писатель и профессор Хосе из лета-2013, из той безумной истории про кофемолку - как он умудрился просочиться в лето-2018 в нью-йорке, вопрос слишком сложный) объяснил, что пчела была, оказывается, еще и символом Наполеоновского дома, а также революции: "пчела - символ труда нового буржуазного мира, сделавшего революцию - типа серпа и молота. так что это наполеоновский комсомольский значок".

Снова ходили на ланч в ашкеназийское кафе около дома Патти Смит, опять же ели холодник с мимозой. Снова много думала о том, какая у меня богемная жизнь на первый взгляд. На самом деле я просто не могу находиться дома, потому что за окном строители возводят многоэтажку - начиная с 7 утра прямо и возводят, каждый чертов день. Раньше на этом пустыре в 7 утра начинали нежно чирикать птицы и почему-то морскими протяжными голосами выть чайки (и тут же отзывался откуда-то с дальних фабричных ручьев пароход!), теперь на нем возводят многоэтажку, и я просыпаюсь от звука забивания металлических свай (мне в голову). В те дни, когда у меня работа, я убегаю на работу; в остальные дни я просто быстро убегаю куда-нибудь в город, чтобы наконец-то дописать там две колонки (но они не пишутся; я даже специально взялась за эту историю с ЖЖ, чтобы как-то себя натренировать на написание колонок, но где там! колонки пишутся теперь как художественные тексты - три месяца обдумываешь, за двое суток пишешь, но эти двое суток не наступают никогда).

Нашла около вашингтон-сквера кофешоп, где наливают такое: два крошечных сургучного цвета шота эспрессо поверх полстакана колотого льда, доливают кока-колой и сверху пшикают что-то типа ангостуры для полноты вкуса. Ну наконец-то. Мы такой коктейль изобрели еще в студенчестве (но мы и мимозу в студенчестве по незнанию изобрели, девяностые в этом смысле было ужасно богемными, вы же знаете - когда с утра на десятерых только одна бутылка шампанского и один пакет одесского сока, приходится что-то выдумывать).

Посмотрела, как А. снимает сюжеты по сценариям, которые я с относительной степенью успешности пишу, побродив с ней по Бедстаю среди граффити. Да, конечно, это все выглядит ужасно стрессово - все эти стремительные съемки стендапов - но телевидение магическим образом нормирует рабочее время и куда-то девает прокрастинацию - видимо, time-based mediums становятся последним пристанищем всех, кто по три месяца пишет колонку. Сценарии я пишу достаточно быстро (и в них огромное количество ненужных слов тем не менее - я просто не понимаю, где лишнее, потому что этой вот эмпатии к зрительской массе у меня тоже нет - я совершенно не представляю, что слышит человек, который это все слышит; я, кажется, всю жизнь писала именно что без этой разновидности слуха, практически наощупь). А. считает, что когда я в совершенстве овладею мастерством краткого телевизионного слова, понятного сорокамиллионной аудитории, это несколько облегчит и сделает понятной массовому читателю в том числе и мою прозу, но тут мы же все понимаем, ох. И ни дай боже, конечно.

И вот к этому же: вечером почитала магистерский тезис писательницы Сары Р., с которой мы немножко дружим (у них же всех сейчас финальное тезисное лето в Барде! и учитывая, что наши все три курса учатся вместе и одновременно, это и следующее лето как бы все равно происходит там со всеми, кого я знаю лично и с кем я училась год или два!), там она цитирует Виттшенштейна, где он говорит, что язык в своем выражении сути обязан быть для нас чем-то вроде лестницы - ты вначале строишь лестницу, потом ты по ней взбираешься, а потом выбрасываешь ее (но не описываешь лестницу, не рассказываешь о ней - скорей, создаешь, показываешь и используешь). Так вот - так стоит относиться к любому тексту и любому высказыванию, говорит она: строишь - используешь - выбрасываешь. Иначе всегда получится манипуляция, доминирование над чужим восприятием и, как следствие, все это массовое потребление нарративов, чего все мы боимся как огня.

А еще у Сары в тезисе было прекрасное слово quiddity. Я начала про него читать (Фома Аквинский! почему у этого слова нет русского эквивалента? как это вообще описывают?), но потом по ссылке вышла на гипокейменон и визуальную агнозию, после чего как-то потерялась. "Все, это кроличья дыра, - грустно сказала Сара. - Я пошла спать". 
dusya

Май 12. Три тысячи миль недовольства собой в час, оффенсия и абраза!

В Нью-Йорк вернулась знаменитая летняя кровавая баня: плюс тридцать два, воздух почти приближается к температуре человеческого тела, и скоро тут будет именно то, за что Питер Кристоферсон так любил Таиланд, температурно сливающийся с кожей всякого мрачного британского мужчины и лишая таким образом его границ и очертаний.

Каждую секунду стараюсь помнить о том, что это мой первый май в Нью-Йорке (и вот запросто может же быть и последний!). Таким образом, у меня тут не было разве что ноября. Все остальное у меня тут уже было. В мае, кажется, любишь этот город больше, чем когда-либо: в мае он весь про смерть. Все, что истошно, крикливо цвело неделю назад, валяется на земле мертвое, душное, бездыханное. Осыпавшиеся голые магнолии ослепительно печальны.

- Да правда! - рассказываю я, - Еще неделю назад! Вот когда я шла по этой дорожке! Магнолии буквально выходили наперерез! Как гопники выскакивали сразу всем райончиком, всей толпой! Окружали и всаживали в горло ножи! Отнимали вещи, четвертачки и фотокарточки! Заламывали руки и уводили за угол! А теперь вот - тихие, голые, строгие, как старики. Будто и не было ничего. Будто и не окружали, рук не ломали, шеи не крутили. Протелела жизнь, как мгновение.

Сакуры в Бруклинском Ботаническом облетели еще быстрее, чем магнолии - грустные луноликие азиаты, как мертвые шмели, рассыпаны по ковру из вишневого облетевшего цвета, тусклеющего на глазах.  Хотят на прощание прикоснуться к красоте. Среди сирени, которая, как мне теперь видится, здесь цветет в режиме мелкого хулиганства, то есть, несколько суток, пьяновато бродят старушки и опускают лица, как в воду, во всякую гроздь, ибо завтра уже эта гроздь будет мятой душной тряпочкой, влекущей мушку-плясунью и смертную тлю. Хорошо быть старушкой в весеннем Бруклине, стоишь на краю бессмертия буквально - все ежесекундно умирает, а ты остаешься, остаешься, остаешься.

- Господи, - говорю я, увидев пионы. - Они буквально вчера расцвели все сразу, свежие, тугие, а теперь что? Теперь они похожи на одиннадцатикласниц наутро после выпускного - все эти примятые платьица, рассыпавшиеся оборки, ветхий прах, рвань и болтающиеся на ветру кружева.

(смерть и тлен мгновенной кромешной нью-йоркской весны делает меня необычайно поэтичной - я вдруг начинаю выражаться несвойственными себе метафорами, раньше у меня с растениями всего такого не было, более строгие отношения у меня с ними были, деловые даже скорей).

Потом жара устроила мне что-то вроде солнечного удара - возможно, в этом виновато отделение "Чтопы ньюйорка" близ улицы Чемберс, возможно, стертые до кровавых костей пальцы на ногах (теперь понимаю, почему тут все ходят в балетках - другая обувь убивает, кромсает, не прощает), возможно, толпа чернокожих школьников в вагоне метро, вдруг принявшихся так громко обсуждать свой досуг, что всю дорогу мне казалось, что я еду в баре. Только в этом баре нестерпимо холодно (сезон кондиционеров) и все вокруг ужасно потные. Дома поплакала, немного успокоилась, поехала обратно в Манхэттэн уже в кедах, там съела две порции мороженого и ужас немного отступил.

Отступил настолько причем, что я посетила прибежище белорусских актеров, играющих в спектакле в театре La Mama. Том самом, где Патти Смит играла вначале несчастного неудачливого наркомана ("ты что, не можешь уколоться водой, что ли? в смысле, никогда не кололась? то есть ты не джанки?!"), а потом такую же неудачливую лесбиянку ("да обними ее! да лицо сделай нормальное! в смысле, ты никогда не спала с женщинами? то есть что, ты не лесбиянка, что ли?" - в общем, вся моя жизнь как на ладони, в чем-то мы с Патти ужасно схожи - многие искренне не понимают, почему я не могу просто взять и сымитировать некое простое и ясное действие, которое у них со мной прочно ассоциируется и которого я не предпринимала в своей жизни ровно ни разу!), а потом, через тысячу лет мы пришли туда на спектакль белорусского театра, так бывает.

Актеры оказались отличными ребятами: накормили нас с друганами картошечкой с мясом (это был реквизит), разрешили посидеть на чугунной пожарной лестничке, угостили таблетками (в прошлый раз, впрочем, таблетками, в этот - какой-то тонизирующей настойкой из белорусской аптеки). Сидеть на чугунной пожарной лестничке East Village - редкое счастье, простому туристу недоступное. Если бы парни еще не прыгали на лестничку прямо из окна наискось, на тошнотворное мгновение зависая на высоте пятиэтажки над мостовой 4-й стрит, все вообще было бы отлично.

Вспомнила, что во время прошлого посещения актерского пристанища я в некоем порыве дружелюбности написала им душевное письмо на банане. Со мной такое бывает иногда - раздавленная силой искусства, я порой хватаю всякие продукты и начинаю писать на них послания. Возможно, дело еще тогда было в том, что после спектакля всем наливали вино в каком-то сатаническом объеме.

На этот раз я написала послание на яйце гелевой ручкой. Писать на яйце очень приятно - даже более приятно, чем в молескине. Послание заняло половину яйца, другую же половину я превратила в жизнерадостного добряка, ужасно порочного и немного пожилого. "Это веселый и добродушный пидарас с Tompkins Square Park, - сообщила я. - Он заряжен на любовь. Это мой подарок вам". Актеры обрадовались, один из них меня похвалил - вот, говорит, ты развиваешься, раньше просто писала, а теперь уже и рисуешь, молодец.

Я тогда зачем-то начала говорить, что я молодой контемпорари артрит, тьфу, артист, и что это объект, мать его. И все пыталась его сфотографировать, но самый ушлый из актеров яйцо отнял, куда-то припрятал и сообщил, что подаренное произведение искусства, сфотографированное артистом, выпадает из категории подарка, поэтому фотографировать нельзя. И объяснил происходящее: "Это же Нью-Йорк!". Молодец какой.

Тут уже моя вина - в какой-то момент, когда я понимаю, что делаю что-то совершенно необъяснимое, я просто махаю руками и извиняющимся, щедрым голосом кричу: "Это же Нью-Йорк!" ("Тут мы разлили воск по скатерти - но это же Нью-Йорк!" - "Он терпеть не может актеров, пускай и зависит от них материально - но, сами понимаете, это же Нью-Йорк", "жечь сыр на костре здесь нельзя, потому что сейчас включится пожарная сигнализация - но это же Нью-Йорк!"). Изобрели в связи с этим новый хэштэг. Он чем-то похож структурно на #этожеребенок или #онажемать, но несколько мощнее, темпераментнее, всепростительнее. Лучше всего данный тэг работает, когда ты пытаешься сделать что-то хорошо или красиво, но вдруг случайно делаешь это чудовищно и плохо, и вместо того, чтобы прекратить и сбежать, ты вдруг продолжаешь это делать даже как-то еще более бойко и открыто, чо, это же Нью-Йорк!

Также пробовали жечь сыр на огне, обнаружив, что он плавится, как пластмасса. И пахнет потом, как пластмасса. В общем, пластиночный такой сыр мы тут есть больше не будем. Также я сделала Куклу Куллинковича и еще какую-то куклу, не помню уже. И рассказала актерам несколько своих снов - один, например, самый свежий о том, как во время теракта на белорусском летнем пикнике погибло множество местных инди-музыкантов, но больше всего все хипстеры убивались по Илье Черепко. Не знаю, зачем я вдруг  начала рассказывать малознакомым актерам свои сны. Возможно - о господи! - я просто соскучилась по белорусам. Вот когда видишь сразу много белорусов, сразу как-то начинаешь с ними идентифицироваться! Белорусы такие прекрасные, у них такой замечательный юмор - боевой, колючий, жесткий, как на фронте! Они вначале наговорят всякого, а потом извиняются (я сама такая). Вообще, мы еще давно это осознали и осмыслили - этот белорусский черный юмор, совершенно не похожий на российский или европейский. Но помимо стремления как-то абражваць (ну вот, я забыла, как это будет по-русски - offence, абражваць, ну?), белорусы очень искренне стремятся извиняться, потому что им важно, что там про них вообще все думают. Белорус вербально агрессивен, как бультерьер и мнителен, как школьница. Хороший белорус может годами помнить какую-нибудь свою наиболее мощную сцену оффенсии и абразы (оффенсия и абраза! боже, где моя лексика! верните мне мою гарманбазию!), а потом, спустя годы, столь же искренне за нее извиниться.

Например, передо мной вдруг заочно извинился барабанщик группы, в которой играет один из актеров театра.
- Я ему рассказывал, что ты тут, в Нью-Йорке, - сказал актер. - И вдруг он сказал - пожалуйста, попроси у нее прощения за меня.
Я задумалась.
- Слушай, кажется, я знаю, о ком речь. Я вообще не могу представить, зачем кому-то просить у меня прощения, разве что если это не тот случай, когда однажды на фестивале ко мне подошел какой-то человек...
- Да, на фестивале, подошел!
- Вот! Подошел человек и сказал: вот вы, Татьяна, только гадости про все пишете, про всех и обо всем пишете только гадкое и неприятное, и вот сейчас тоже приехали и гадкое напишете! А у меня тогда был такой упадок сил и духа, что я разрыдалась от обиды. Вот совсем была последня капля, вообще. Черт, я это помню! Я это никогда не забуду вообще! Я так расстроилась! Я реально плакала!

Актеры посмотрели на меня уважительно и с некоторой печалью сообщили, что я ужасно ранимая и впечатлительная. Да, блять, я и правда ранимая и впечатлительная! Спасибо, добрый человек, что ты все эти годы помнил, как довел меня до слез, и теперь даже извинился. Извинения за давние минские травмы, принимаемые в Нью-Йорке - что может быть лучше? Нью-Йорк - город, созданный для того, чтобы прощать. Никогда бы в Минске я не простила того, что уже простила в Нью-Йорке. Если стану знаменитой, как Аманда Палмер, написавшая книжку о том, как правильно просить в Нью-Йорке, непременно напишу автобиографический роман "Как простить в Нью-Йорке". С описаниями локаций и типов психотравм. Это лучше прощать в Центральном Парке, это лучше прощайте в хасидском техно-магазине B&H, а что можно простить на кладбище Гринвуд, так вы даже и не представляете. Да, это на всю жизнь. Да, это не работает в обратную сторону.

В общем, вечер с белорусскими актерами был замечательным, мне теперь даже немного жаль, что я не дружила с ними в Минске. Вообще, почему я так мало со всеми дружила в Минске? Видимо, это потому, что я была музыкальный журналист. Попробуй подружи с людьми, которые звонят тебе среди ночи с фальшивыми интервью.

- Ты меня потрясла в первую очередь ответственностью, - сообщил актер П., вспоминая свой давний телефонный пранк в мой адрес, - Мы звоним тебе в 4 утра якобы для интервью или комментария, начинаем задавать тебе, почти спящей, кучу вопросов, ты внимательно слушаешь и говоришь: ребята, я совсем чо-то сплю, давайте я вам в восемь хотя бы перезвоню, ладно? И мы ржем и идем спать, а в 12 просыпаемся, а в телефоне два десятка неотвеченных звонков от тебя.

Ну, собственно, я это так и поняла: если людям от меня что-то чертовски нужно в 4 утра, даже если это пустяковые вопросы, значит, им просто очень надо. А если очень надо, мне не жалко. Да, я идеальный объект для пранка, судя по всему. Но зато и во всем остальном имею некий тайный потенциал идеальности, отчего нет.

Во время обратной дороги зачитываю вслух некие развесистые давние заметки в телефоне:
- Нашла в "заметках" вот что: "фото лица сестры" - это кто? А, понятно кто. Фото лица сестры, фото лица сестры, боже, мантра. А вот еще как круто - "три тысячи миль недовольства собой в час", это кто сказал? Я? Я так круто сказала?!
- Нет, ты так громоздко не выражаешься, это ты тоже за кем-то записываешь.
Записываю тут же следующее: "Боязнь неописанных предметов" (Настя поставила мне долгожданный диагноз), он же "боязнь чистого яйца" (пасхальный синдром: когда я вижу яйцо, я тут же начинаю его описывать, разрисовывать, что правда то правда), "он больший дилетант как писатель, чем ты" (после этого я задумчиво говорю: "Вот, кажется, я тоже скоро начну так же на русском разговаривать, поэтому осуждать не могу!").

Наверное, мне придется прийти туда в третий раз и написать им третье письмо на продуктах. Потому что есть такие люди, которые являются трижды, и трижды пишут некие послания на продуктах, и, как выяснилось, я именно такой человек. Боже, боже, чего только не узнаешь о себе после кратковременного, как всполох, переезда. 
dusya

пришли в чужой офис просто покататься

Моменты жизни, обязанные своим протеканием исключительно тому,  что вы очевидно сделали самый неправильный выбор из всех возможных, больше всего похожи на организованную выездную экскурсию, которую вы не заказывали, в места, которые вам неприятны - но при этом вы почему-то есть в списках, вы за все уплатили, и когда экскурсовод устраивает перекличку, чтобы убедиться, что не все остались в сумрачном придорожном лесу, вы зачем-то поднимаете руку, когда слышите фамилию, похожую на вашу. При этом вас не оставляет ощущение того, что ваше истинное "я" именно что и сидит в летнем и сочном, как живопись Руссо, придорожном лесу, привалившись к дереву, и восторженно считает сияющие автобусные окошечки вдалеке - два, четыре, восемь, просто полоса света, ноль-ноль - ура, наконец-то автобус со мной уехал и я могу теперь делать что хочу.

dusya

современное иск. в мире телевизоров. через год я обо всем этом забуду.

Ходила вчера в новый кабаре-гараж современного искусства. Места там, к счастью, предостаточно: холл, цех, можно собрать всех, нажать на кнопку и всё. В остальном тоже не так ужасно: предметов из говна практически не было (тенденция, которой я страшно боюсь в местном контемпорари-арте - страсть к стремительному, незатратному ваянию предметов из говна, не могу даже объяснить толком), Сергей Пукст показал редкий пример моноспектакулярного искусства (экономическая инсталляция, которую может увидеть только один человек в один момент времени), раздавали бесплатное пиво (благодаря чему литературное светило и супергерой Сергей Патаранский находился исключительно в радиусе раздач и не мешал воспринимать свет и красоту), также я не мучалась социофобией, которой обычно мучаюсь в подобных местах.

Одна инсталляция меня немного травмировала: она называлась "Радиорубка". Там, действительно, было какое-то рубилово, кажется, смесь радиопередач или музыки или просто волн, нужно было крутить колесико и слушать, в списке представленных в этом месиве звуков личностей увидела свою фамилию и подвисла: это еще что? Все остальные - ну, всякие там художники, критики и кураторы, но при чем тут я? Пришлось сесть и начать слушать. Возможно, это была инсталляция, специально сделанная для меня, отчего нет. Было бы круто, если бы каждому человеку она вдруг показывала его имя в списке критиков и художников, и он бы, офигевший, садился и слушал, чтобы понять, при чем он тут. Оказалось, что это передача на радио "Культура" от 30 марта 2010 или 2011 (не помню) года, и я там звонко рассуждаю об эстетических травмах выросшего постсоветского поколения - невероятно, но я об этом ничего не помню! В этот момент я поняла, что человеческая жизнь - это серия странных, сновидческих писем самому себе, написанных случайными поступками в состоянии бессознательной полудремы - и в те моменты, когда нам необходима предельная осознанность либо момент кромешного самоотождествления, эти письма вливаются нам в уши случайным образом, будто выстраивая внутри некий график, шкалу, вот как сейчас, например. Я не понимала, о чем речь, не узнавала свой голос, долго ждала, что скажу сама себе из 30 марта 2010  года (черт, я не помню вообще этот день!) что-то важное, но я ничего важного не сказала. Я слушала около двадцати минут, и меня сфотографировало около двадцати человек. Я понимаю, работа. Вы пришли на выставку современного искусства, и вам надо сфотографировать, как простой рабочий человек, вырвавшись из офисного рая, коммуницирует с искусством. Вот, я вся для вас. Я - человек, который спустя два года слушает радиопередачу со своим участием, и не понимает ни слова, и не узнает ничего вообще. Похоже, это самая унизительная и травмирующая версия встречи с самим собой.

Как-то оправившись от этого ужаса, я услышала, что над всем этим выставочным пространством звучит Стив Райх, если точно, Piano Phase ("Таня, я думаю, ты была вообще единственный человек на этой выставке, который знал не только то, что это Райх, но и название пьесы"), я подошла к человеку за пультом и сказала: "Ну черт возьми". Он успокоил меня: "Скоро будет хаус". Я подумала, что человеку не стоит всюду писать про Райха: теперь это выставочная музыка, а я думаю только о том, как можно двумя руками играть одно и то же с запаздыванием в четверть секунды.

Потом я немного пообщалась с читателями. Один сказал, что он архитектор, после чего спросил, как я отношусь к высказыванию Сергея Летова о том, что музыкальные критики - это, по сути, просто товароведы, ничего серьезного. Я, все еще под впечатлением от экономической моноспектакулярной инсталляции, осторожно ответила, что в ситуации, в которой я была писатель, я не думала про критику вообще ничего подобного, поэтому и в музыкальном контексте я никак об этом не думаю. Читателя это порадовало. "Вообще-то я почти перестала писать о музыке. Не могу больше." - разоткровенничалась я. "Очень хорошо, - ободряюще сказал читатель, - Хороший журналист должен время от времени менять профиль, расширять кругозор, писать о чем-то другом".

Мне стало невыносимо грустно. Вот ведь выбрала, блин, профессию. Я с детства собиралась заниматься музыкой, и не стала музыкантом только потому, что у меня не было достаточно способностей, и писала о музыке я исключительно из большой любви - а теперь журналист должен, хороший журналист должен это, хороший журналист должен то. Чувствую в таких ситуациях себя очень нелепо. Чего только не делает человек от большой любви, вот правда. Допустим, вы любите собак. Приводите собаку на выставку и чешете ей хвост. А вам говорят: хороший чесальщик должен чесать еще и рыб, а также обезьяну и дельфина как высших животных! Или, допустим, вы любите Петра, ложитесь с ним в постель, а вам говорят: э, настоящая любовница должна уметь выполнять всю эту воздушную акробатику не только с Петром. Без любви все превращается в какой-то домик из говна, и вот я теперь, оказывается, в этом домике, надо же. К счастью, ко мне потом подошла милая незнакомая девочка А. и сказала, что ей нравятся мои сюрреалистические рассказы. Вот, подумала я, все-таки правильный выбор профессии, жаль только, что это не выбор и не профессия. Невозможно выбрать то, что к тебе то приходит, то уходит. Ты это выберешь, а оно не здесь. Я выбрала ехать в этом автобусе, а он не идет.

...- Эстетика сквота! - сказал художник Х.
- Да, мне тоже нравится, - ответила я. - Так мило, что тут нет предметов из говна. Ну, ты же понимаешь. Ну, в Минске же как-то проходили выставки предметов из говна - а? Как это называется?
Я поняла, что забыла названия всех выставок современного искусства в городе Минске, на которых я когда-либо вообще была.
- Я понял. Я понял. - отвечал художник Х.

Это была, кстати, отличная, полная понимания беседа об искусстве.

Потом я походила по лестницам и коридорам и у меня внезапно начало сильно болеть сердце. Так сильно в ситуации культуры и искусства у меня болело сердце разве что на концерте J-Морс на хуторе Владимира Шаблинского. Я села в коридорчике около лифта и начала рыться в кошельке: как дочь аптекаря, я всегда ношу с собой несколько таблеток в рассчете на то, что при необходимости смогу спасти случайному прохожему жизнь - антигистаминные, нитроглицерин, валидол, ура, валидол.

С сердцем, валидолом и белым лицом я вернулась на выставку. Как назло, там не было знакомых,  а мне хотелось побыть около более-менее знакомых людей, чтобы, если что, они сказали: а, мы ее знаем, запишите фамилию. Увидела одну знакомую, говорю ей: "О! Привет! Мне плохо. Ты куда? Наружу? Давай выйдем вместе, мне надо постоять рядом с кем-нибудь", мы пошли наружу, но знакомая встретила каких-то других знакомых и тут же забыла про меня. Я поняла, что это обычная светская жизнь, в смысле, на тусовке ты подходишь к человеку, говоришь: "Привет, как дела?", потом подходишь к другому и то же самое, и когда знакомый вдруг отвечает: "Мне тут стало плохо, давай выйдем", это вообще не воспринимается, то есть, это воспринимается как "Дела хорошо, выставка говно, пошли покурим". Хотя, кажется, у меня просто социальная дезадаптация и я не умею формулировать.

Я постояла около стеночки у окошка, потом меня спросили, почему я не отвечаю на письма одного портала с предложениями о сотрудничестве, но я была в состоянии почти обморока, поэтому вдруг сказала правду: "Я не отвечаю, потому что я не умею говорить "нет", в случае малейшего намека на взаимную коммуникацию я бы радостно согласилась писать вам тексты, а потом бы начала подводить вас, исчезать, пропускать дедлайны, динамить вас ужасно, и вы бы подумали, что я монстр и мудак. Я и правда ужасный человек. Поэтому мне проще было просто вас проигнорировать, чем вступать с вами в переписку и изначально соглашаться на сотрудничество, в ходе которого я проявлю себя как сволочь".

Наверное, есть смысл всегда и всем все сообщать именно так. Я ужасно безответственна, но я никогда не знаю, что со мной будет через неделю. Все это потому, что я так нигде и не пригодилась, как ни нелепо это звучит, но я стараюсь об этом не думать.

После этого разговора сердце стало биться тихо и ровно. Встреча с искусством состоялась практически без потерь. Я бы даже рекомендовала местным жителям сходить на эту выставку, это на заводе, где работал Ли Харви Освальд, но смысла в этих рекомендациях никакого - вчера там побывали вообще все люди, которых я знаю или могла бы знать, а больше здесь никаких людей нет.

Очень захотелось добавить в конце: 1 марта 2012 года. Пойду напишу это где-нибудь руками.
dusya

спокойно, все на месте. ксеневич. обратимость небытия.

Похоже, Смерти все-таки не выдали права - сегодня мне позвонил Евгений Ксеневич, меценат и коллекционер, некролог которому я недавно прочитала в дневнике Адама Глобуса. Меня опечалила эта новость, серьезно, я вспоминала, как Ксеневич приходил к нам в редакцию - это когда мы издавали собачий журнал с картинками - очень увлеченно рассказывал нам о белорусских художниках, приносил всякие репродукции и вообще здорово нам помогал ориентироваться в современном локальном арт-процессе, нас еще, помню, впечатлил его рассказ о живописце Акулове - мы так поняли, что он специально держит его в каком-то загородном доме, опекает, так сказать, чтобы живописец рисовал и не отвлекался, потому что "как только он выходит куда-нибудь в город - так его сразу же в милицию забирают". То есть, фактически "Мизери", Стивен Кинг. Впрочем, кажется, мы тогда многие вещи  излишне демонизировали, но такая уж была у журнала карма в те времена, это нормально. Ксеневич состоял в "Ротари-клаб", носил специальный значок, мы его поэтому очень уважали и порой после его визитов тихо беседовали в редакции о том, как встретиться с белорусскими масонами и остались ли они вообще, и если да, то где. Да, еще он коллекционировал маленькие книжечки. И еще много чего. То есть, он нам очень нравился, это понятно.

Короче, было очень жаль, что такой человек умер, и вот он сегодня мне позвонил и сказал: "Я - Женя Ксеневич", и я не особенно удивилась, потому что когда хороший человек умирает, а потом звонит тебе с нового уже незнакомого номера и говорит какие-то хорошие приятные вещи, это все кажется очень закономерным и правильным, будто такое происходит всегда. Я даже не очень возликовала; скорей, ощутила где-то на самом глубинном уровне сознания спокойную, как ледяная тундра до горизонта, внутреннюю правоту и кромешное торжество некоей таинственной правды жизни - но такое спокойное и благостное в своей точности, которое не может быть связано ни с какой эмоцией вообще. Это же так естественно.

Но, конечно, на самом деле все оказалось прозаичнее - просто какая-то ошибка, сбой в реальности, уточка пролетела и крылышком махнула, все смешалось и перепутали таблички, все живы и всё хорошо. А некролог тот уже удалили и даже написали всем сочувствующим, что все в порядке - просто ко мне не все комментарии приходят, теряются где-то в дороге.

- Вы, может, упомяните где-то, что я живой. - попросил Ксеневич. - А то мало ли. Люди волнуются.

- Да-да, конечно! - обрадовалась я. Я почувствовала, что я могу прямо сейчас стать родоночальником некоего абсолютно нового литературного жанра, возможно, жанра будущего, дикого и прекрасного. Этот жанр, скажем так, является полной антитезой некрологу - и должен, соответствуя ему формально и интертекстуально, тем не менее, полностью противоречить ему на уровне нарратива и эмоционального содежания. То есть, есть некие правила написания некролога, и точно так же должны присутствовать некие признаки написания обратного жанра, прочувствованного и адресного текста про обратимость небытия.

Я не очень уверена, что у меня получилось. Тем не менее, у всех, кто делает что-то впервые, всё всегда получается - поэтому, будем считать, получилось. Значит, жизнь победила смерть неизвестным для меня способом.
dusya

Плюс минус

Кстати, еще один плюс к теме снов.

Последнее время мне часто снится кошмар о том, что у меня украли iPad.

Я просыпаюсь в холодном поту вся встревоженная и думаю: какой ужас! А потом смотрю на портрет "Битлз" на потолке и вспоминаю: уф, какое счастье, это всего лишь сон, у меня же нет iPad'а.
dusya

замироточил версаче

портрет Ленина только что замироточил духами Версаче

здесь всё замироточило Версаче

"...вот как может Евросоюз вынести человеку мозги".

(думаю взять псевдоним "Татьяна Замироточил")