Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

dusya

plasticity of plausibility

февраль у нас протекает в режиме мягкого тревожного расстройства, но сияющая жижа и белорусский фенибут победят все, хотелось бы верить.

Ходили с московскими товарищами-художниками в новую Мому, чтобы оценить, как они там мебель переустановили и баухаусные стулья переставили (обещали какое-то сногсшибательное переформатирование пространства, новая мома лучше старых двух, теперь есть за что платить бесстыдные 25 баксов) - и правда, все переустановили: теперь туристическое человечество удобно скапливается вокруг купальщиц Пикассо и плавленых часиков Дали, а жители нуйорка могут спокойно ходить изучать в пустых красивых залах венесуэльский абстракционизм, ни о кого не спотыкаясь. Поначалу мы ворчали: ну, Мома как была Мома, так и осталась, разве что Уорхола поубирали (и хорошо, я уже видела практически всего в Уитни недавно), зато добавили Поллоков ("Я не различаю Поллоков" - призналась московская художница А., чем ввергла меня в дикое веселье), внезапно несколько фрустрирующе сюжетных работ Ротко, а еще вычистили всего Бойса, оставив только заиньку, причем под заиньку выделили отдельный зал для жира и войлока, складировав там весь жир и войлок из своего хранилища. То есть, мома теперь у нас тематическая - хочешь жира и войлока - вот для этого есть зал. Нужны веселенькие расцветочки - вот у нас зал веселеньких расцветочек! Пастельные цвета и решеточки - вот вам целый зал, но работа Агнес Мартин там только одна, зато там самые лучшие решеточки у ней. Еще там была работа, которая работает только каждые 15 минут, и вот надо сидеть около этой работы и ждать, пока она заработает. Пока ты сидишь и ждешь, вокруг тебя скапливаются люди, которым кажется, что работа функционирует вот ровно так, как есть - как некое пустотное ничто, около которого положено смирно сидеть. Там как раз на диване спал китайский турист, уронив голову на колени. "Приболел" - мрачно сказала я. "Может, просто заснул" - назидательно сказали друзья-художники. И правда, за 25-то долларов надо использовать пространство по-максимуму - если хочется спать, можно спать.

В какой-то момент мы поняли, что с Момой не так (или, напротив, так) - ее сильно углубили и расширили за счет какой-то внутренней мультидименсиональности или параллельных миров (есть также версия, что было использовано соседнее здание, из которого они же 10 лет назад вытеснили мой любимый музей народного искусства, выпинав Дарджера фактически на улицу со всеми его травмирующе голыми девочками!).

- Это похоже на сон, - сказала я. - Знаешь, иногда показывают такие сны, где ты находишь в своем старом доме или квартире новые комнаты, которых раньше не замечала. И думаешь: ого, офигеть, тут же вот столько комнат! И сколько в них всего замечательного! Это распространенный сонный архетип, такие сны всем дают обычно. И вот тут такое же - ты уже привыкаешь, что в Моме столько-то залов - и тут хоп! - новый зал! А вот еще один коридор! А вот еще одна комната с тканями! А вот еще один зал с мондрианчиками! А вот еще. Поэтому мозг, чтобы это как-то тебе объяснить, приходит к выводу: а, так это сон.

После сновидческой момы я так перестала бояться коронавируса (во сне вирусы не страшны), что потащила гостей города в китайскую забегаловку есть гигантскую металапшу, которую дядушка Сиянь месит и вытягивает (из пространства сна) собственноручно. Не знаю, что на меня нашло. Возможно, это мортидо. В любом случае, я рада, что панголин мстит нам всем. Скоро человечеству начнут мстить опоссумы, и я даже знаю как - из-за их температуры тела в них умирают большинство вирусов (даже если опоссума грызанет бешеная лиса, его это не сильно травмирует - вирусы бешенства тоже погибают). Думаю, после того, как поссум позволит какому-либо вирусу мутировать в себе до такой степени, что он сможет выжить при такой лихорадочной температуре тела, он первым же делом пойдет подкладывать его во все мусорные баки апстейта.

Я не знаю, почему я вдруг перепрыгнула на поссума - видимо, это и есть тревожное расстройство. Опять же, еноты Бушвика. Все знают, что в Бушвике живут еноты: просто во дворах и иногда на платформах L train. И уже никто особо не паникует, если идешь ночью домой, а тебе дорогу переходит огромный хмурый енот с мусорным пакетом за спиной. Или там если видишь, что енот в чьей-то калитке копается - они отлично открывают замки, и за счет этого в режиме эволюции дожили до наших времен (мы открываем замки немного хуже). Оказывается, что если вызвать на енота Бушвика полицию или 311 (это такая полу-полиция, скажем так), они-то за енотом приедут, но после этого енота эвтаназируют, потому что отловленных в городе диких животных не положено возвращать в дикую природу, они там все равно не выживут. Поэтому для гуманности их убивают. Однажды целый дом в Бушвике так отдал своего бомжующего в их дворе енотика предположительно для усыновления - а его забрали в душегубку. Да, полезно иногда почитать законы штата до того, как начинать заботиться о местных животных. Черт, это тоже тревожное расстройство.

*

Алиса попросила посоветовать почитать книги на русском; я, почти не думая, посоветовала Лиану Мориарти про девять незнакомцев, "Дар" Льюиса Хайда, "Памяти Памяти" Степановой и "Все, способные дышать дыхание" Горалик, а потом добавила: а вот Землю Елизарова не читай, я тебе могу кратко рассказать, о чем она. Алиса задумчиво сказала: только осторожнее с русской современной литературой, я ее боюсь, потому что там в основном все матерятся и пьют алкоголь, и больше ничего особо не происходит. Также, конечно, мой читательский список русскоязычной литературы тоже довольно симптоматичен, но не будем об этом.

*

Также будто бы хочется кому-нибудь посоветовать все неудачные фильмы Александра Роквелла с молодым Стивом Бушеми (в частности, In the Soup), эстонский фильм "Ноябрь", и сериал про коня Боджека, потому что я столько хорошего читала про этот сериал и его финал, что уверена уже в том, что могу его от души советовать, даже не смотрев - но что-то я, кажется, выпала из этой культуры хорошего полезного совета. И несмотря на то, что советы я уже давно воспринимаю как почти агрессию, мне иногда хочется в качестве арт-практики написать пост в фейсбук "пожалуйста, посоветуйте хороший сериал" - и просто наслаждаться ответами: никто никому не может помочь (и никого ниоткуда нельзя вынести на руках, как мы помним), но все хотят напомнить, что они есть и существуют, и они - часть всего. Совет - это иногда, если честно, единственный способ коммуникации. Посоветуйте сериал. Посоветуйте таблетки.

Объясняя подруге и в прошлом коллаборатору способ, которым я хочу превратить наш с ней массовый медиа-продукт в искусство путем перепомещения его в галерейное пространство про медиа и digital призраков рядом с Уильямом Барроузом и Константином Раудивом, заметила, что она немного пугается каждого моего витка объяснений - вначале я тонула в вязком арт-инглише (plasticity of plausibility!), потом, когда я начала человеческими словами пересказывать, стало еще страннее, потом она резонно (все-таки это репутационный момент, тут я согласна) спросила: но ты уверена, что получится хорошо? Я три года этому училась, ответила я, и потом вдруг поняла: я и правда три года этому училась. В смысле, я часто принимаю за аксиому некоторую усредненную информированность всех о том же, о чем я тоже информирована, но всегда полезно сличать контексты.

Но что нам цифровая ностальгия - скажем, сейчас я еду в Сонную Лощину на концерт Blue Oyster Cult! Если бы мне в 90-х сказали, что в будущем попасть в 90-е будет так легко, я бы в них, наверное, даже не жила.

dusya

купи собаку

Три дня подряд хожу по выставкам и встречаюсь с друзьями-художниками; ощущение каких-то невероятно долгих новогодних каникул - восторг, зимняя сказка, отмена школы и освобождение от физры, распитие крошечной бутылочки рижского бальзама среди сияющих огоньками заснеженных деревьев чайнатауна и чайнапарка - то ли средствие огромных доз витамина дэ, выписанного мне львовским доктором, сообщившей первым делом: "умереть вы еще успеете, на этот счет не волнуйтесь" и обнаружившей полный порядок во всех кровных моих тайнах, кроме заняпада витамина дэ; то ли давно ожидаемый мной эффект от прощания со сценариями для телевидения россиюшки (я все думала: ну, когда начнется эффект? когда я почувствую, сколько времени у меня освободилось, когда я перестала писать три сценария в неделю? и вот он! вот он, родимый! я по вечерам читаю журнал Нью-Йоркер со статьями Алекса Росса про реликтовые щетинистые сосны! я смотрю кинофильмы! не за горами тот день, когда я осмелюсь Попробовать Сериал! да-да, я еще попрошу Друзей Посоветовать мне Сериал, хаха). Провела полдня на выставке-продаже Outsider Art Fair - понятно, что Дарджер и Вельфли сейчас как бы общее место, но теперь у меня новые любимые художники Tomasso Buldini и Terry Turrell, ссылку на которого дать сложно, потому что это я его как-то пропустила и прозевала, а представлен он сразу несколькими галереями - ну, вот тут неплохая подборочка. Ходила на концерт однокурсницы Катрины Дель Мар - это, конечно, шок: оказывается, если четырем веселым лесбухам из канонического Ист-Вилладжа 90-х раздать инструменты, они сразу же начнут играть замечательную и совершенно не стыдную музыку, даже особо не стараясь. Я всегда подозревала, что это - культурная, кровная, врожденная штука (поэтому мне, вероятно, всегда было так стыдно слушать белорусских музыкантов, которые старались играть панк-рок - год, два, три, десять - и все равно стыдно, и все равно недосягаема эта звонкая боевая легкость веселых лесбух из ист-вилладжа!), а теперь вижу, что место, где ты родился и взрослел, определяет вообще все, даже если тебе кажется, что это не так. Или даже если это на самом деле не так - оно не так, и при этом определяет (сложно объяснить, но это так и есть).

Также ходила на концерт еще одной однокурсницы Рагнхилды, которую некоторые могут помнить по скандинавскому эпосу "Квантовая подушка бушвика" - теперь Рагнхилда, над маревными, масляными музыкальными машиными которой рыдала сама Диаманда Галас, делает сплетения из дышащих труб и дудочек-рекордеров, пропуская через это все машины для ресуррекции и легочного вспоможения - представьте стандартный аппарат ИВЛ, только сразу много, и к нему вместо людей подключены духовые инструменты в коме - вот, это буквально то, что делает Рагнхилда. Теперь она в связи с этим звучит как механический Стив Райх - точнее, она изобрела машину, которая сама звучит как Стив Райх. Мне было немного неловко ей это говорить, но потом оказалось, что Райх ее любимый композитор, и я успокоилась.

Виделась с замечательной белорусской поэткой Вальжыной Морт (недавно одно белорусское СМИ хотело взять у меня комментарий о том, как я сменила профессию в эмиграции - бросила журналистику и тексты, потому что за них в Беларуси мало платят, и уехала в америцу работать в торговле, потому что там хорошие денежки, уютная кормушечка, бесконечная самопханая колбаска - я очень мягко ответила, что все наоборот: в Беларуси я зарабатывала на жизнь не журналистикой именно что, а прости господи реклама редактура диджитал, а вот во колбасных америцах я, напротив, тайно кормилась тягостным сценарным трудом, а также писала в различные издания опять же необъятной россиюшки, в основном про искусство; потом я немного расстроилась, что белорусские коллеги так мало про меня знают, и сказала, что у творческих людей, которые живут за пределами Беларуси, всегда все так, вот скажем возьмем Вальжыну Морт - и тут коллега спросила, кто такая Вальжына Морт, и я тут же просветлилась и перестала переживать!) - оказалось, ее новая книга концептуально почти целиком совпадает с моей! Ее текст называется "Музыка для мертвых и воскресших" (да, это невероятно!) - и там тоже о пре-диджитальной памяти, которую невозможно перетащить в наш новый мир, и вообще о памяти, когда не остается никаких свидетельств, вещей, предметов, только текст, только пересказ, только речь. Теперь обязательно нужно придумать какую-то совместную штуку - разговор, эссе, что угодно - так странно и вместе с этим не странно, что две белорусские женщины, живущие за пределами Беларуси, высказались независимо и отдельно, и совершенно по-разному (поэтическая книга и роман) про одну и ту же разновидность фантомной боли - эта вот боль пустой ладони, которая не может даже сжаться вокруг значимого предмета; память это биотекст (текст, производимый обычным, хрупким, временным, наэлектризованным человеческим мозгом), вещь нас переживет, но если нет вещи, ничто ничего не переживет. В этот же день я наконец-то села редактировать роман.

И о ужас сколько же там всего переделывать! Оказывается, если относишься к некоему фрагменту текста как к окончательному, в нем ничего нельзя изменить - это камень, монолит, единство. Но если наконец-то даешь себе разрешение переписать какую-либо фразу, которая кажется неточной, непонятной, написанной криво, в конце концов - вариантов переписывания может быть бесконечное множество! Потому что ты как бы снимаешь с этого фрагмента текста вето окончательности, выплавленности, даешь ему разрешение на вариативность. Но эта легализованная неокончательность перерастает в бесконечность равнозначно иных вариантов! И какой ты ни выбираешь - он всегда иерархически эквивалентен любому другому. Потому что правильного варианта уже нет. Кто бы мне это сказал раньше! Вот откуда берется феномен бесконечной редактуры!

Соседи недавно завели собаку, взяв ее из приюта - поэтому всякий раз, когда они уходят на работу, собака воет так заунывно и трагично (ей страшно, что это снова приют, только бесконечного одиночества приют), что хочется найти супера, выклянчить у него соседский ключ и взять собаку к себе тусоваться, пока соседи зарабатывают на эту крошечную квартиру, чтобы собака сидела там по десять часов в день и выла. Ближе к концу дня собаке становится совсем худо, она транслирует невероятную душевную боль, голос ее становится хриплым, выдохшимся. Все это страшно угнетающе действует на психику. Пойду работать в библиотеку, что ж.

Нет, стоп. Не договорила! Вот музыкальное видео, которое сделал мой новый любимый аутсайдер артист Томмасо Балдини. Там 11 просмотров всего, пусть же будет больше.

dusya

фанера над парижем, волчий паук, голое биеннале

Вчера был довольно странный день, и поскольку мне надо что-то писать даже когда я ничего не пишу (внутреннее правило!), я решила написать о том, как прошел вчерашний день, тавтология, танатология, привет.

(В описание я не включу умилительнейший созвон с травяных склонов с подруженьками Анной, Сашей и Сашей, потому что это личное!)

С утра у меня в голове навязчиво крутился альбом Stranglers "Feline", кассетная версия. Подозреваю, последний раз я его слушала именно что на кассете с градиентно-синим корешком (переход на Октябрьской, кладовая пост-панка и хэви-метала) - пришла в студию и решила переслушать. В какой-то момент я поняла, что слышу какой-то охуительный пиздец - оказалось, что это песня про Владимира и Ольгу, которые очень заебались и решили поехать в Одессу на машине.

По дороге они заехали в какой-то местный ресторан в, допустим, Умани, и там поели борща с хлебом, зараженным спорыньей, хотя Ольга предупреждала, что бабушка что-то там говорила ей про опасную плесень на хлебе; после чего уже в самой Одессе Владимира накрыло, он остановил машину прямо на Екатерининской, вышел и стал хохотать, потому что вся эта ситуация вдруг стала невыносимо комичной, потом Владимир вдруг что-то вспомнил и зарыдал, и уже не мог остановиться; в целом это очень напоминало историю о том, как мои друзья Латушка и Альгиз (sic!) поехали жить в Одессу в октябре 2003 года и тоже в каком-то смысле не могли остановиться. Насколько я помню, их опыт жизни в Одессе в октябре 2003 и закончился, причем похожим образом: один вышел из машины в пробке и стал хохотать и плакать, а второй провалился в канализацию, где была подземная река, и чудом уцелел (я тогда очень хотела уехать с ними жить в Одессе, но меня не отпустили с работы - тогда я уволилась с работы совсем, чтобы уехать жить в Одессе, но тогда уже в меня вцепились родные и близкие и тоже не отпустили, и я до сих пор жалею, что тогда не уехала жить в Одессе с пацанами!).

Да-да, это все - песня группы Stranglers, той самой, которая never a frown with golden brown.

The sky changed colour;
Vehicles on the road were a funfair
It struck me as being incredibly funny
That we four were in a tin can
Hiding ourselves from the cruel, harsh, alien world outside
I stopped the car in the middle of the intersection in the centre of Odessa
And stepped outside to dance and laugh at the insignificance of our ordered lives

The traffic built up and Odessa saw it's largest
Most confused and contorted traffic jam and I started to laugh
I laughed and laughed until I cried and cried;

I cried and cried until I laughed and laughed


Владимира не отпускало, но меня довольно скоро отпустило - потом я лежала на дощатом столе и читала книгу Яна Богоста про alien phenomenology. Дочитала до онтографии и офигела - онтография, это если совсем приблизительно говорить, связана с концепцией Богоста же про "малую онтологию" или даже "крошечную онтологию", представляющую бытие вещей в некой неиерархируемой плоскости, при этом и плоскость, и не-иерархирование, и бытие, и представление - все они совершенно однородные, расположенные рядом и не связанные друг с другом ничем, вещи и штуки (Богост настаивает на "штуке" как термине, и я тут с ним совершенно согласна, пусть меня и не спрашивали. Но так хотелось бы, чтобы спросили! Татьяна, как ты хочешь, чтобы это переводили: вещь? Нет, я хочу, чтобы была штука! Отлично, спасибо, Татьяна).

Описывая бытие как комплекс ультра-малых каталогов, Богост приходит к понятию списка (и списка-литания), в частности приводя примеры списка как онтографического события в классических произведениях жанра босса-новы (ладно "Девушка из Ипанемы", его больше растревожили "Мартовские воды" Жобима) - там именно что дается список-перечисление имен, событий, концепций, ощущений - данных не в иерархии, но в своей онтографической изолированности непостигаемых нами меж-объектных соотношений (и при этом список вызывает в слушателе страшную ностальгию и душевную боль!). Эти "малые каталоги", по мнению Богоста - явление чистой, истинной онтографии: перечня объектов, вещей и штук, в рамках философии "малой онтологии" притягивающей внимание к линейной взаимосвязанности и взаимоизолированности обыденного - и поэтому как правило нерегистрируемого сознанием. Регистрация мира, как он есть. В этом есть что-то страшное, притягательное, полностью исключающее человека - и поэтому освобождающее.

И тут я поняла. Поняла, почему песня Coil "Going Up" для меня - самая точная песня про смерть-как-опыт. Потому что текстово это именно что онтографический каталог, список-литания. Текст песни - это перечень. Список. Взгляд не человека, но объявляющего механизма из лифта, идущего вверх, на все вещи/предметы, которые можно купить на каждом этаже универмага. Причем это не только вещи-объекты, но и вещи-категории.

Вот этот текст (ты уже готов? ты уже готов?)

Первый этаж: парфюмерия, канцтовары, изделия из кожи, парики, haberdashery (обожаю это слово), посуда и товары для кухни, еда. Поднимаемся. Поднимаемся. Второй этаж: телефоны, пошитые костюмы для джентльменов, рубашки, носки, шапки, нижнее белье, одежда, обувь. Поднимаемся. Поднимаемся. Третий этаж: ковры, товары для путешествия, постельное белье, материалы и мягкая мебель, ресторан и чаи.

Финальная строчка: ресторан и чаи - (ресторан один, но в нем можно попробовать разные чаи!) меня вообще всегда убивала, но теперь понятно, почему. Онтографически развертывая эту линию предметов и явлений по мере движения лифта вверх, наблюдателя-человека как бы освобождают от его связи с объектами, освобождают его сознание от необходимости их категоризовать (для малой онтологии категоризация - всегда вторжение), а мозг - от необходимости "связывать" мир в единое целое. Из универмага с этажами и всей этой его хаотичной кутерьмой реальность превращается в линейный перечень вещей-лишенных-человеческого-наблюдателя (мир становится тем, каков он есть в своей линейной непостижимости), пока сознание покидает тело - связанность исчезает, ее больше нет, и на мгновение удается как бы соскрести все эти слои и постичь чистое бытие, исключившее из себя восприятие, в виде равноценного списка всего, из чего это бытие состоит, при этом "состоит" как категория и "равноценный" как сравнение - такие же элементы списка, как ресторан и чаи.

Это все меня невероятно потрясло, если честно: я понимаю, что философия и интуиция всегда идут рядом (и одно вытекает из другого), но тут было что-то еще. Что-то еще, не могу объяснить. Наверное, это скорей про творчество и про Coil - то, что можно постичь как теорию, на самом деле можно пережить и как невербализуемый опыт (через творчество напрямую) - и в таком случае нет необходимости подключать к опыту теорию (потому что теория, как правило, замещает опыт там, где он пока что неосуществим).

Там же прочитала про метареализм и офигела - оказалось, что спекулятивные реалисты реально, на полном серьезе спиздили метареализм именно что у советских поэтов! А я еще стеснялась, что не могу забрать себе метареализм, потому что ну поэты же, ну советские же. А тут его давно, оказывается, спиздили американские философы! И прямо пишут: "их работы стремятся постигать реальность в ее метаморфозировании, таким образом, метафора перестает что-либо репрезентировать. если мы серьезно отнесемся к предположению Хармана о том, что всякое отношение осуществляется не просто подобно метафоре, но и в качестве метафоры (not just like metaphor, but as metaphor), то эта возможность сама себя предлагает: что, если мы развернем саму метафору как таковую в качестве способа постичь изначальную чужеродность объектов, воспринимающих самих себя".

То есть, если прямым текстом - метафора как средство языка, описывающего мир, совершенно беспомощна как средство языка и как описание мира. Но взяв метафору как вещь, через эту вещь и ее подобие неким иным вещам мы можем увидеть взаимоотношение этих вещей. Грубо говоря, когда ешь черешню и кажется, что идет дождь - это, может быть, и так себе описание вкуса черешни. Но если посмотреть на поедание черешни Юрием Олешей (и тут снова пробка в Одессе, между прочим!) как на феноменологический опыт - метафора черешни как дождя работает не как описание черешни или дождя, но является чем-то про соотношение черешни и дождя без феноменологического опыта Юрия Олеши (тут снова тавтология и танатология, не бывает нефеноменологичекого опыта, ха-ха). Метафора без человека. Тоже очень освобождающая штука.

Короче, если спекулятивные реалисты забрали себе метареализм, криво сформулированный Вознесенским и остальными, и приспособили его под себя, то я уж точно и наверняка заберу его и себе, и тоже адаптирую под себя. А в каком стиле вы пишете? Да это, батенька, метареализм же! И уже столько лет же я на него заглядывалась, и все не смела, смущалась. Ну уж нет. На скамеечке Пастернака посидела и метареализм высидела, так сказать. Опять же, кура-героиня.

* *

Все это время надо мной, надо сказать, раз в час с истошными криками пролетают канадские гуси, выстроившиеся стройным клином и с этими вот жуткими воплями летящие я не понимаю куда, наверное, на Юг? Но я сейчас на Юге. Куда летят гуси - во Флориду? На Кубу? Или это гуси из Нью-Йорка, которые прилетели сюда, в Вирджинию (и нифига, в Нью-Йорке канадские гуси тусят круглогодично и никуда не уебывают на зиму, докапываются под Рождество до прохожих, клянчат бутерброды и медяки, дергают за рукав).

*

Также - говоря о Вирджинии - решила погуглить, в каком возрасте умерла литературная героиня, в честь которой я когда-то назвалась, а также назвала этот журнал (это из книги Рушди "Земля под ее ногами"), потому что мне вдруг показалось, что протагонистка моего текста тоже умрет в таком же возрасте, а это как-то странно (спойлер!). На английском книги "Земля под ее ногами" нигде не было, чтобы проверить, я открыла омерзительный, невозможный, травмирующий русский перевод, и удовлетворенно прочитала в нем, что героиня книги родилась в штате Вирджиния, в горах, приблизительно в сотне километров от места, где я сейчас живу в резиденции.

Снова глитч в матрице, конечно. Гусей проматывает обратно и они мчат с еще более жуткими криками назад в Нью-Йорк - теперь в виде не победного парада букв V (V, V, V, V), но в качестве слабых, сдавшихся Λ. (Λ, Λ, Λ, Λ).

Ночью в лесу что-то фыркает, звуча, как огромная паровая лошадь из огня, сена и чугуна. Я написала только 7 тысяч знаков, страшно устала, перечитала книгу "Похороните меня за плинтусом" (лет пять собиралась ее перечитать, но не было времени), и, перед тем, как уходить из студии - а была уже полночь - обнаружила на пороге огромного паука, страшного, как смерть.

Я тут же подумала, что это чорная вдова или бурый отшельник. Погуглив этих двоих ребят, я немножко успокоилась - чорная вдова похожа на раздутую глянцевую лампочку с красным треугольником посередине и в целом выглядит как обложка пост-панк альбома какой-нибудь молодой белорусской группы, этот же паук был другим. На бурого отшельника, чей укус вызывает некроз тканей (мне услужливо нагуглились отваливающиеся, отгнивающие черные уши каких-то бывших красавиц, и симпатичные девочки с черной обугленной дырой в щеке размером с донышко стакана), паук тоже был не похож - на нем были две полосочки. Оказалось, что это местная версия волчьего паука. Волчьи пауки не смертельно ядовитые (в английском есть два прекрасных слова venomous и poisonous - оба переводятся как "ядовитый", но первое - смертельно опасное, а второе - нет), но их укус может сделать тебе довольно неприятно - и опухнуть, и некротизироваться, если плохой иммунитет (у меня точно некротизируется, подумала я, ведь у меня даже комариные укусы иногда переходят в абсцессы, от которых на ногах потом остаются маленькие шрамы), и можно 10 дней лежать в лихорадке. Паука нужно было выгнать из студии. Я пыталась его изгнать стулом (кроме стула у меня не было ничего, содержащего в себе палку - вот она, объектно-ориентированная онтология в действии!), но волчий паук разве что стал тревожный и дерганый и взволнованно забегал. Потом он поймал на стене какого-то жука, задумчиво откусил ему голову и на время успокоился, жуя жука. Возможно, паук хотел показать мне, что он полезен. Смотри, говорил он, я тебе так и клопов-вонючек переловлю! Тебе же наверняка не нравится этот гудящий авиаклоп, который по вечерам перелетает со стены на стену с мерзким зловонным гулом! Я всмотрелась жующему пауку в лицо. Восемь глаз. Не паук-отшельник, умилилась я - у того шесть.

Почему-то почти все определители убийственных пауков Юга советуют заглядывать пауку-отшельнику, от чьего укуса целиком отгнивает рука, в глаза. Если глаз шесть - это точно паук отшельник.

Точно, волчий паук. Рука не отгниет, но поболит - это точно. Уходить волчий паук не хотел, потому что у меня полна студия жуков и лесных клопов - с хера ли ему уходить, это как с фуршета уйти или покинуть кухню.

Кухня! Я побежала на кухню - думала, там будет восседать какой-нибудь художник или писатель поотважнее, который поможет мне убить волчьего паука. Но была ночь, в кухне никого не было, и все художники, как зайчики, ушли в кроватки.

Я вышла в коридор.

- Художники! Эй! Помогите! У меня паук! - громко сказала я, пробуя тишину на вкус. Тишина на вкус была как пиздец. В студиях не было никого.

- Космические пришельцы! - сказала я. Тишина.

- Прилетели космические пришельцы и раздают всем гранты на новые проекты!

Тишина.

Свет горел только в студии писателя Дэниела. Я осторожно приоткрыла дверь и пролезла к нему в студию. Писатель Дэниел спал прямо в писательском стуле, положив босые ноги на писательский стол, устланный бумагами со схемами своего нового удачного романа. Пяточки у писателя были розовенькие. То-то бы ими поживился волчий паук. Их ужасно хотелось пощекотать. Я вздохнула, тихо закрыла дверь (писатель Дэниел так и не узнал о вторжении) и вернулась к пауку. Тот уже доел жука и бойко жевал какую-то букашку - десерт. Гугл советовал всмотреться в волчьего паука перед убийством повнимательнее - если это самочка, у нее на спинке могут сидеть паучаточки. Тут дело не в материнском чувстве и умилении - просто если убить такую самку, паучаточки могут разбежаться и вырасти во взрослых пауков - поэтому в случае самочки, полной паучат, всю эту пиздобратию надо высадить в стаканчик-капсулу и вынести на природу. Посадить все это дело в стаканчик я не могла, потому что уже прочитала, что волчий паук скачет.

Скачет! Какой кошмар. Его за это и прозвали Волчий Паук - сказала википедия. Потому что он напрыгивает, как волк, на свою добычу.

Этого всего вынести я уже не могла. Я подошла к книжной полке, набрала стопку Нью-Йоркеров и начала осторожно, с расстояния в полтора метра, кидать их на волчьего паука. Я хотела слегка придавить или накрыть его Нью-Йоркером - то есть, оглушить - а потом встать сверху и убить паука. Просто так наступать на него мне было страшно, противно и небезопасно - он наверняка мог прыгнуть и укусить. Нью-Йоркеры сыпались на волчьего паука, как бомбы, но он от них как-то ловко ускользал, держа в одной из рук недоетый десерт. Я заплакала. Это было ужасно. Я поняла, что больше не смогу работать в студии, зная, что тут ходит волчий паук, которого я могу случайно задеть - и он меня укусит и я буду лежать 10 дней в лихорадке и ничего не напишу!

Нью-Йоркеры закончились, тогда я пошла и взяла номер Paris Review за весну 2019 года. На обложке было написано, что внутри - интервью с Лоренсом Ферлингетти, а также стихи Джона Эшбери. Так странно, подумала я, что Джон Эшбери недавно умер, а вот Лоренс Ферлингетти до сих пор жив, неужели такое бывает! Сколько же Ферлингетти лет? Наверное, сто! Или он все-таки тоже умер? Погуглить я не могла, потому что тело мое могло гуглить только зловредных пауков штата Вирджиния, а не историю великой американской поэзии (сейчас погуглила: Лоренсу Ферлингетти ровно 100 лет, и он родился в Бронксвилле, где ко мне пришел кот Уильям Блейк - кто бы сомневался! Небось, еще и в том же доме жил! Дому столько же!). Я швырнула в паука Paris Review и немножко его прибила, но совсем чуть-чуть. Чтобы прибить окончательно, надо было ударить ногой по Paris Review. Я стала остервенело топтать Paris Review и бить ногой по Лоренсу Ферлингетти. Это было ужасно и мерзко, и я начала плакать. Плакала я не потому, что мне было мерзко убивать паука (хотя мне было), а потому что вспомнила ужасно унизительную сцену в конце моего первого курса в Барде, когда во время финального смотра всех моих работ директор писательского отделения, великая американская поэтесса Энн Лаутербах, ненавидящая женщин и иностранцев, скептически выслушала других профессоров, Матвея и Ансельма, которые сказали: "Таня уже довольно-таки сформировавшийся писатель. Мы думаем, ей надо попробовать публиковаться в американских литературных журналах", и ужасно едким змеиным голосом сказала:

- Да-да, конечно. Публиковаться. В Paris Review! - и тоненько засмеялась удачной шутке.

Шутка-то может была и правда удачная, но Ансельму и Матвею тут же стало за нее неловко, а я чуть не расплакалась, и сдерживалась три года, и расплакалась только сейчас: это ужасно несправедливо! Во всяком случае, если взять за эталон количество мистического опыта, испытанного в Бронксвилле, тут я точно обхожу Лоренса Ферлингетти, причем на его же территории!

Paris Review убил волчьего паука. Может быть, теперь мне нужно подать в него свои тексты? Может быть, оно именно так и работает? Как-то же оно должно работать, черт подери. Может, нужна была жертва, кровь, отрезанная голова волка. Так вот она, жертва. Еще и котик лапку помочил. Решено, подумала я, отправлю свои тексты в Paris Review ("А потом пришлешь этот номер Энн Лаутербах!" - мстительно сказала Люба, с которой я прилежно делюсь своими наблюдениями за зверями - год назад она тоже была в этой резиденции. Учитывая возраст Энн Лаутербах, я порадовалась - Люба считает, что мне такое светит в обозримом будущем, это так приятно!)

Я немножко поплакала, обтерла Ферлингетти и Эшбери (который прекрасный поэт, между прочим - я очень расстроилась, когда он умер) антисептической салфеточкой, и пошла в спальный корпус нашего творческого санатория. Там в унитазе медленно-медленно, как пьяный матрос, колотил по воде руками неосмотрительно смытый моей туалетной соседкой Джинджер лесной клоп-вонючка, хотя нас все сразу предупредили - клопы несмываемые!

Я налила себе стакан калифорнийского шардоне, выпила его залпом, чтобы в горло прошла большая капсула адаптола, и уснула. Спать я не могла, потому что ночью дали заморозки и мне снился один и тот же кошмар: что я пришла на Уитни Биеннале, а там новый иммерсивный опыт - искусство нужно смотреть полностью голышом в ой мороз-мороз, иначе его не постигнешь. Я отказывалась раздеваться, возмущалась, но музейные тетушки терпеливо объясняли мне: посмотри, ну все же голые ходят, что ты будешь позориться, как дура, в одежде. Но что-то я была не против опозориться.
dusya

vcca

Уехала на месяц в резиденцию - на этот раз в горную, холмистую часть Вирджинии: тут, конечно, чистый Бахчисарай - грецкие орехи, сухая тридцатиградусная жара, ночью горная струистая прохлада, кожа покрывается чешуйками и волосы перестают виться: после нескольких лет жизни в бойком портовом городке я наконец-то вспомнила, что волосы у меня прямые, как рельс! Лес тут есть, но в основном нам здесь дано для осмысления полюшко-поле - ровно такое же, как в книжке, которая наконец-то вышла или вот-вот уже выйдет (я до сих пор не могу поверить!) - кровавое, перекатывающееся туда-сюда, как рулон, усыпанное гусеничными гнездами, сапфировыми зелеными биошарами (кто ты, зеленый шар? узнал ли кто искаженную цитату?) и ревущими, как поезд в ночи, стоголосыми сверчками и цикадами. Официальное насекомое Вирджинии - летучий шар; здесь все круглые, не такие ломкие и шаткие, как в штате Нью-Йорк - там все эти зелененькие кобылки раскачивались хливко на бледных коридорных стенах; здесь же сочные глянцевые кругляши, как мягкие елочные шары, висят на москитной решетке и можно рассматривать их животики. Почти на всем, куда можно дотянуться взглядом, бойко сидит огромный изумрудный клоп-вонючка - я думаю, что герб штата Вирджинии должен быть исполнен в виде клопа-вонючки.

Я думала, что я сразу примусь писать роман, а потом еще один - но выяснилось, что я так смертельно заебалась за два месяца двойной работы в Нью-Йорке, что просто легла смиренно в траву к сверчкам и лежала там почти неделю. Иногда я выходила из травы и плавала в илистом травяном озере около старинного кладбища рабов, а также принималась читать уже написанное, чтобы понять, что вообще мне нужно дописывать. Так я за неделю вычитала около трехсот тысяч знаков (все исчеркала причем! я оказалась суровый редактор), столкнулась с Жуткой Мистической Хуйней в стиле Стивена Кинга (объяснять я ее не берусь, описывать здесь - тоже), изучила полевую фауну лесистой Вирджинии (прибрежную я изучила год назад - она состоит из огромных пестрых москитов размером с воробья, диких лошадей и нелюбви, конечно же, нелюбви) - это поющая по ночам бледная сова, переговаривающиеся по рации из стены гигантские черные шершни (реально такое ощущение, что они сейчас начнут рассекать толпу и вязать всех), зелененький паук-поскакун, который играючи откусывал от меня ломтики и напрыгивал прямо как котик (убивать его было негуманно, он вел себя слишком разумно), мельчайшая рыжая тля, запутывающаяся в волосах, тревожные жуки идеально круглой формы, которые и ходят кругами (убить технически сложно, выгнать невозможно), бесчисленное количество зайчиков и скамейка Пастернака, облепленная чем-то кусачим и мелким.

Скамейку Пастернака тут называют "рашен бенч" и никак иначе. Нобелевская скамейка, намекнула я, она приехала к вам в качестве нобелевской скамеечки - на ней любил сиживать Пастернак, как это все превратилось в "рашен бенч". Оказывается, скамейка приплыла из Переделкино - дар Союза Советских Писателей 1991 года (оцените жертву - пока скамейка бороздила волны Атлантики, Союз распался!). Я вдруг сказала, что резиденция Переделкино - это моя первая артист-резиденция (я просто на тот момент еще не знала, что это тоже артист-резиденция), меня зауважали, но не поверили. Вообще тут интересно пытались угадать мой возраст - от фраз в духе "ну, после 20 лет в журналистике я поняла, что полностью выгорела" или "когда распался Союз, я училась в школе" или там "мы посмотрели сериал Чернобыль и он помог нам примириться с тем, свидетелями чего мы стали, но описать это не смогли" все зависают и мысленно подсчитывают. Видимо, Нью-Йорк сделал меня полупрозрачной и я выгляжу на очень плохие рабские бледные двадцать семь. Ну и то хлеб.

Снова вернулась в Интернет, читаю новости, обсуждаю с друзьями петицию про запрет отстрела рыси. "Какая петиция? Что за хрень? Как вообще можно поднимать вопрос об отстреле рыси? Как это может быть актуально? Как можно отстреливать рысь Я реально не понимаю: хочешь убивать - иди к психологу; хочешь мяса - иди в магазин, хочешь пострелять - иди в тир. НО РЫСЬ ТУТ ПРИ ЧЕМ?".

Все тут уже выучили, что Беларусь - отдельная страна, и она находится в Европе. Немецкая девочка Катрин отказывалась, впрочем, понимать, пришлось ей объяснять через Чернобыль и Вайсруссланд. Но я потом подсознательно отомстила ей, учтиво и абсолютно искренне поинтересовавшись, из какого города в Германии она приехала. "Я из Австрии" - нехорошим голосом сказала Катрин. "Вайсруссланд!" - мстительно захохотала я. Да, мы сами не идеальные, и правда.

Из новых зверей меня больше всего заботит синехвостый сцинк - юркая настенная ящерица с неоновым диско-хвостом павлиньего невероятного цвета. Я прочитала о ней статью и теперь не могу забыть ее.

то очень осторожная и пугливая ящерица, - написано в статье, - Будучи схваченной, хищником или человеком, она укусит и распрощается со своим хвостом. Хвост будет извиваться и биться в течение нескольких минут после отделения, отвлекая внимание хищника. После потери, хвост постепенно восстанавливается, и часто становится еще длиннее, чем был вначале, однако, новый хвост редко бывает синим.

Однако, новый хвост редко бывает синим.

Вот про что надо снимать Аризона Дрим две тысячи наступающих.
dusya

апокалипсис. еноты.

Приснился sci-fi кошмар о том, как Землю захватили пришельцы посредством енотов. Пришельцы, населив собой енотов, навязчиво преследовали людей - при прямом визуальном контакте с енотом человек становился т.н. "инструментом восприятия пришельцев" (я помню, как объясняла это кому-то на английском - you're not a vessel, but a remote perception tool), которые находились где-то вне Земли. Похоже на стандартный кошмар с подселением, но страшнее - человек, ставший инструментом восприятия (через его глаза, уши и прочие органы восприятия пришельцы как бы собирали информацию о планете и ее устройстве) не превращался в инструмент действия - то есть, продолжал обладать своей памятью, биографией, силой воли и всем прочим - с одним лишь исключением: сознание его полностью выключалось, либо - если глазной контакт c животным был чересчур длительным - перемещалось в енота. Почему пришельцам понадобились для этого еноты - сложно сказать. Видимо, еноты в данном случае оказались промежуточным носителем вроде блох или бактерий - напрямую проникать в людей у пришельцев не выходило, выходило только в енотов, а уже через енотов было легко попасть туда, куда нужно. В моем сне мы долго плутали по хвоистым тропинкам на старом "Газике". Когда он заглох и мы увидели через заднее стекло, что к нам подходят прямоходящие и серьезные, как маленькие человечки, еноты, я зажмурилась.

- Открой глаза, - сказали мои друзья. - Не бойся. Ничего страшного не произойдет. С нами ничего не случилось.

Я чувствовала ладонью мягкий мех - еноты гладились и копошились у меня на коленях.

- Они милые, - говорили друзья. - Все это чушь. Мы - это по-прежнему мы. Нас зря запугивали.

Как же, думала я. Все, что теперь в вас это говорит - уже не вы. А вы копошитесь у меня на коленях и пытаетесь понять, что происходит, кто вы такие, что это за человек, почему от него пахнет страхом, и склеивается слюна, и как выбраться из этой чертовой машины.
dusya

лето, фото.

Мама провела со мной в Нью-Йорке целый месяц и скоро возвращается обратно. Вчера мы идем с ней домой с метро тихой улочкой Джефферсон мимо импровизированной уличной псарни - ларька с вывеской "К-9", около которого вечно трется белый пес-окорок, полосатая бойцовая ученая собака (как-то я видела, как она сидела прямо в кресле, как человек, облокотившись о подлокотник, и читала какие-то прайс-листы) и довольно стремные пуэрториканские ребята - я до сих пор думаю, что псарня лишь прикрытие для торговли наркотиками, но прикрытие честное - ребята иногда специально отдалживают где-то щенков и тусуются прямо со щенками на улице: лето, Бушвик, тридцатиградусная жара и маленькие пуховые черноротые ротвейлеры в импровизированном загончике на углу.

Останавливаемся около загончика, чтобы посмотреть, какие там на этот раз тусуются щенки - там крошечные, с ладонь, полосатые щеночки бойцовой ученой собаки (саму полосатую собаку проводят где-то поодаль на тревожно, как струна, натянутом алюминиевом шнурочке) - двое замедленно, как в кино, мутузят друг друга в янтарной лужице, сделанной третьим - самым тоненьким и щуплым, который покачивается на шатких ножках; его тут же подхватывает за животик ладонью проходящая мимо с высоким парнем девочка в сиреневом коротком платье, вытаскивает из загончика и начинает, причитая, целовать в розовый носик и полосатую спинку, парень глупо улыбается в лучах закатного солнца, мы с мамой останавливаемся и смотрим, я ставлю на землю большой бумажный пакет с едой из Whole Foods, девочка что-то тихо щепчет щеночку, я поднимаю глаза чуть выше от щеночка к лицу девочки и изумленно говорю: "Каммиса" - действительно, это моя однокурсница по Барду Каммиса, шла мимо и зачерпнула закатного щеночка ладонью, будто прохладной водицы; Каммиса без особого удивления (Бушвик - большая деревня) медленно кидается мне на шею и целует меня в обе щеки, от нее пахнет вином и цветами, у нее влажные немного пьяные закатные глаза - "ну посмотрите же, ну не может быть просто такого, посмотрите же какой он! ну это просто невозможно! посмотрите, какой!" - она целует полосатого щенка и подносит его то к моему лицу, то к маминому, чтобы мы тоже целовали щенка - "посмотрите, просто ну сил никаких нет, какой же он! какой нос у него, посмотрите, какой нос!" - мама осторожно гладит указательным пальцем щенка по шейке, пока Каммиса держит его с ней буквально нос к носу.

Не сфотографировала, потому что невозможно было все это уловить - закатные тонкие тени, пунцовые от жары и алкоголя щеки Камиссы, невесомая эта щенячья полосатость и его вязкие, липкие васильковые глаза; но это, безусловно, фотоснимок; лучший фотоснимок этого лета - тот самый, за который прошлым летом я бы отдала многое. И даже, наверное, отдала.

*
- Это та самая Каммиса, которая разлила в грузовике масло вместе с Рагнхильдой в той истории про подушку Бушвика? - спрашивает мама, когда мы заходим в дом.

Да, мама, это та самая Каммиса. Я ничего не придумала. Точнее нет - видишь, как я круто все придумала, правда?
dusya

этого всего нет

После того, как я вернулась, все смешалось в беспамятную кровавую кашу - кажется, все-таки естественное состояние человека это в каком-то смысле темный лес, звери как метафизический алфавит и прозрачная избушка на змеиных ножках, повисающая в морозном радужном воздухе, как сброшенный костюм. А все остальное - не совсем естественное, или не человека.

Когда я уезжала, Блейк (это дедушка, который уже 30 лет приносит всем корзинки с ланчем, еще он подвозит людей на автостанцию, если нужно) заехал за мной ровно тогда, когда я сыпала на камни около домика соль из забытой солонки. В смысле, я забыла ее вернуть в столовую, поэтому решила предательски опустошить ее в камни. Соляные камни не удивили Блейка. Я объяснила ему, что это для моего дикобраза - он любит соль, как и все остальные дикобразы. Выслушав историю моих встреч с дикобразом, Блейк сказал: "Так, мы сейчас заедем ко мне домой, и я захвачу книжку про звериные тотемные легенды и значения приходящих животных у американских нативных племен, там была глава про дикобраза, но я не помню содержания, мы успеем, я просто потом буду ехать на станцию очень быстро". Мы заехали к Блейку - боже, я увидела его дом, поняла я, мне же все обзавидуются! (это оказался самый старый дом в Питерборо, что не удивительно; именно Блейк раз в месяц проводит в Колонии экскурсию под названием "Макдоуэлл Мистический и Метафизический", он вообще великий мистик) - он притащил толстую книжку, где фигурировали все звери Америки и было написано, что значит, если какой-то зверь к тебе регулярно приходит.

- Прочитай все про дикобраза, - сказал он. - Потому что тут мало к кому приходил дикобраз. Это точно твой дикобраз.
- Дикобраз - это очаровательный зверь, которого почти всегда неправильно понимают, - прочитала я. - Да, черт подери. Это про меня!
- Вот, - сказал Блейк. - Я знал. Читай дальше.
- Дикобраз имеет благодушную натуру и, судя по всему, искренне и от души получает удовольствие от всего, с чем сталкивается в жизни, благодаря врожденному мощнейшему чувству любопытства и тихого удивления миром. Именно это - любопытство и способность удивляться и восторгаться, как чудом, практически всем, с чем он имеет дело - делает дикобраза тотемным животным для всех, кто также склонен к подобным вещам. Он плоховато видит, довольно неуклюж и медлителен, но ничего не боится и все его приводит в восторг. Его иглы наполнены воздухом, что делает дикобраза плавучим и обозначает его движимость и текучесть в области эмоциональных сфер, символизируемых воздухом и водой. Дикобраз ужасно ранимый, поэтому у него иголки. Да, конечно. Ха-ха, точно. Да, Блейк, это мое животное, беру, забираю все.
- Я же говорил, - сказал Блейк. - Я тут 30 лет живу, дикобраз только к тебе ходил. От остальных уходил только.
- Если к вам пришел дикобраз, посмотрите на свою жизнь, - прочитала я. - Господи, ну и книга, они так прямо и пишут. Я тут целый месяц смотрела на свою жизнь, потому что ко мне пришел дикобраз.

Всю дорогу я читала про дикобраза, над озером висел дым, перед нами ехал жестяной блестящий фургон с водой, и Блейк стал рассказывать мне о том, как в Америке перевозят воду с места на место и зачем. Мы приехали ровно-ровно к автобусу - минута в минуту, я вскочила в него, помахала рукой, и поняла удивительное и странное: всю дорогу я не тревожилась вообще. Моя тревожность ушла. Обычно в таких ситуациях я вся трясусь, вою и смотрю на часы.

А тут я знала, что я не опоздаю на автобус и что он без меня не уедет.

Наверное, я бы хотела как-то сохранить это знание и все время держать его при себе наготове, как заряженный пистолет в кармане, но у меня пока нет соответствующих техник. Но пистолет уже есть, скажем так. Просто нужно научиться держать.

Тем же вечером, уже дома в Бруклине, я вдруг поняла, что у меня фантомные боли, но это не отсутствующее пространство как продолжение меня, а, скорей, я сама болю у пространства, которое я покинула. То есть я и была отсутствующей рукой или ногой - тем, чего нет. Все остальное было, а меня не было. Ничего подобного у меня не случалось ни с одним местом, ни с одним городом. Это не было похоже на ностальгию или желание вернуться, это не была печаль по отсутствию чего-то рядом - скорей, печаль по отсутствию себя - я сухожилия отрезанной руки, я слезы отвалившихся ног, я зрение выпавших глаз, такое.

Еще было такое, скажем: я делаю импульсивное движение, чтобы куда-то пойти - а идти некуда, этого нет. Но это все про движения, что ли - попытки совершить движения, ведущие в то, где меня нет. Движения отсутствующей руки. Судороги не отрубленного хвоста, но места, из которого он рос, если он вообще рос. После того, как я вернулась из Барда, ничего такого не было - там я просто покинула одно место и вернулась в другое, и грустила по оставленному месту, потому что оно было в некотором смысле дом. А тут - другое, неясное. Что-то похожее на подводное плавание там, где нет воды, но при этом ощущаешь себя не растерянным пловцом, а самим этим неуместным процессом. Что-то или кто-то совершает те же движения, как обычно, но ничего не происходит, потому что фантомные пальцы царапают пустоту, забирают гравий, роют землю. Но это не пустота - просто они почему-то не могут дотянуться туда, где это действие имеет смысл или просто является действием. Я забытый процесс плавания, я неточность шага, и я не тот, кто споткнулся, а момент, когда все пошло не так.

Все это очень отчетливое, и поэтому невыговариваемое и, наверное, легко забываемое. Как будто бы я действительно впервые приехала в Нью-Йорк немного другим человеком.

Потом началось обычное: ужасные головные боли несколько дней, работа, потерянная карточка метро (чертовы сто двадцать долларов, ужасно обидно), провалы в памяти ("Кто-то, как и ты, прилетел из Сан-Франциско, и я с ним разговаривала вчера про Сан-Франциско, но не помню, с кем и где"), немеющие кончики пальцев и осознание того, что мои страхи о том, что я ничего там не сделала, ничего не написала, распорядилась временем как-то не так, были полностью неверными - я очень даже всем распорядилась. Оказалось, что я отредактировала 600 тысяч знаков текста и написала около 300 - это большой кусок англоязычного большого текста, еще больший кусок русскоязычного большого текста, несколько текстов в ЖЖ (да, они считаются, я решила считать вообще все), которые наверняка потом меня от чего-то спасут, как отложенная таблетка или принесенный самой себе в неслучившуюся старость стакан воды, и редактура сборника рассказов. Еще у меня целый блокнот исписан всевозможными идеями - тогда они все казались такими правильными и естественными, и я очень надеюсь, что я про них не забуду - но я забуду, конечно же. Но когда я к ним вернусь, я все вспомню.

Иногда мне вообще кажется, что все, что я делаю, я делаю для себя же на случай, если я сюда еще вернусь.

(Что не дает мне права считать, что все, что меня здесь восхищает (как дикобраза!) является чем-то из этой же области. Нет, это из другой области; в прошлом нас нет, мы есть только в будущем)
dusya

дикобраз дикобраз начинает рассказ

Все это странно и необъяснимо, но я привыкла.

Последние два дня: туман, угар и странное. Месяц прошел невероятно быстро, но длилось это все в каком-то смысле всю жизнь: у жизни появилось другое измерение, скажем так.

Я хотела перед отъездом сходить к Оракулу и насыпать в него нормальных ответов, потому что в последнее время Оракул, как признавались некоторые, был злой и плохо относился к людям. Возможно, около него жил какой-то неудачливый писатель. Но как можно быть неудачливым, если тебя взяли в Макдоуэлл?

- Это был грязный опыт, - сказал драматург Алистер из Лондона. - Не в смысле, что там была какая-то грязь в ответе, само мероприятие было каким-то грязным, сам Оракул какой-то замуренный, мокрый, и ответы влажные, в пыли, плесени и грибах, и в них тлен.

Я сделала тогда несколько ответов, которые меня саму бы точно порадовали (очень интуитивных, то есть, это были ответы Оракула, ибо Оракул всегда сам выбирает себе людей, через которых он говорит с другими людьми, и на этот раз это была я) и заламинировала их клейкой лентой, а также запаковала их в герметичные мешочки, чтобы это был чистый опыт. Теперь это будет Оракул тишины и чистоты, минская версия Оракула: чисто и ясно, как поликлинике. Я пошла к Оракулу вчера днем - идти туда надо сквозь лес, в смысле, не по человеческой тропинке, а по зверюшкиным трейлам, чтобы было быстрее. Именно на этих зверюшкиных трейлах Эмили увидела мишу.

Я дошла до какой-то чертовски страшной избушки на курьих ножках - узкая, странная, она угрожающе торчала из леса, как в сказках Братьев Гримм. Обойдя избушку, я сделала выводы, что это вряд ли чья-то студия (такую студию могли дать только в наказание, допустим, за неблагодарность - например, за то, что ты находишься в Макдоуэлле и все равно считаешь себя неудачливым писателем), поэтому я без боязни кому-то помешать вскарабкалась на крыльцо и начала заглядывать внутрь. Там были камин, кочерга и два плетеных кресла, которым на вид было больше ста лет - больше ничего не помещалась. Чертовски странная избушка! Я пошла дальше, зашла в маленькое болотце, и вдруг поняла: накрапывает. Что-то накрапывало. Прогноз погоды ничего не предвещал, но вдруг стало аномально жарко, температура с плюс шести резко поднялась до плюс 16, исчез ветер, вороны залаяли собаками, я почти перестала чувствовать руки. Грядет какая-то фигня, поняла я, и пошла обратно в студию с полными карманами непригодившихся ответов. Пока я шла, начиналась уже какая-то иллюминация, сверкали молнии, стало темно, вдруг стало еще жарче, наверное, плюс 20, все стало похоже на какую-то аномалию. Как только я пришла в студию, началось светопредставление - из полностью черного неба посыпались глыбы льда, все утонуло в грохоте льда и грома, сверкали молнии, на мое крыльцо насыпало гору каких-то бриллиантов - это был крупный, нарядный перламутровый град размером с горошек нут. Я закрылась в доме и налила себе стакан виски. Все тряслось, гремело и вибрировало, молнии били во все вокруг (в соседнем городке сгорела церковь, о), с неба продолжали сыпаться глыбы льда, причем такого нарядного, коктейльного льда, что ли. Это длилось с час, потом все пропало - с неба полилась обычная вода, тоник с зельцером, гром продолжал греметь, тьма ушла и все вокруг озарилось желтым-желтым, как через фильтр, светом. Я распахнула дверь и, хрустя коктельным льдом, вышла в поле - над ним виседа двойная радуга с нижней частью о четырнадцати цветах (то есть, тройная), у ее подножия стояло трое оленей и внимательно смотрело. Ой, как классно, поняла я, мы все умерли, и олени тоже, и попали в рай, вот как оно бывает.

За ужином все говорили только про природный катаклизм. Я тем временем заметила, что моя бутылка вина вдруг вернулась - только теперь это было другое вино. Но табличка была та самая.

Я подошла к архитектору К., но он сиял уже заранее.
- Чудо! - возвестила я. - Вода снова превратилась в вино, но уже в режиме возвращения вина! Сила двойной радуги.
- Я знаю, - сказал К. - Я знаю.

*

Сегодня, в уже совсем последний день, я все-таки дошла до Оракула - счастливо не встретив на лесной тропе мишу, я кое-как добрела до оракульской скорбной будки где-то на отшибе резиденции. Вспомнив, что в свою первую ночь тут я тоже ходила к Оракулу и он, сука, ответил мне "еще рано - у тебя пока ничего нет", я решила вытянуть ответ еще раз. Сейчас Оракул сказал: "уже можно - теперь у тебя есть все". Я и без него это знала, но спасибо - круг замкнулся, первый и последний день как-то совпали, и я с ощущением полной правоты своего дела нафаршировала Оракула чистыми, упакованными ответами. Мое "можно" было чудовищно грязным и размокшим, но я не ожидала никакого другого "можно".

Потом я сходила в Питерборо, выпила там кофе, купила деревянную птичку (что объяснимо), вернулась в студию. Там меня уже ждали все мои друзья: дикобраз и три оленя. Они пришли попрощаться. Это было немного как в диснеевском мультике. Честно говоря, я немного волновалась, что мой дикобраз не придет со мной прощаться - причем это было такое школьное, подростковое волнение, вроде того, как "придет ли мальчик, который мне нравится, на школьную вечеринку". Дикобраз, разумеется, пришел. Он сидел в поле прямо под моими окнами, позволил мне рассмотреть себя совсем близко, после чего сложил из своих иголок фигуру карманного бронтозавра и в каком-то ином времени, замедленном по сравнению с нашим приблизительно в полтора раза, неторопливо пошел к себе домой. Все это время в поле стояли олени, три штуки, и внимательными, тихими взорами провожали мое провожание дикобраза. Все это был немножечко исход. Но я уже и сама была немножечко исход.

- До свидания, олени, - сказала я оленям.
Самый большой олень сделал шаг по направлению ко мне, глядя мне в глаза. Кажется, это наконец-то был тот самый олень, про перспективу которого мне все время с некоторой тревогой рассказывал отец все эти три года моих нерегулярных встреч с оленями. Я сделала еще один шаг вперед, олень снова сделал шаг ко мне, все так же пристально и довольно дерзко глядя мне в глаза, высоко подняв подбородок. Было понятно, что олень не шутит. Но и я не шутила.
- Хорошо, олени, я пойду, - сказала я. - Спасибо, что зашли.

А потом все уехали в город на дрэг-шоу, а я осталась прокрастинировать сбор чемодана. Но это такой чемодан, что я его не соберу никогда, этот чемодан.

А клаустрофобная избушка оказалась самым первым домиком, построенным в этих местах, и это была личная студия композитора Эдварда Макдоуэлла. И все в ней было хорошо, кроме одной-единственной мелочи: в нее не помещалось пианино.
dusya

Этгар Керет "Просто Грешник"

Недавно я вместе с двумя другими авторами выступал в Нью-Гэмпшире, в художественной коммуне. Каждый должен был читать по пятнадцать минут. Двое других были начинающими, они еще ни разу не публиковались, и я, не то от щедрости, не то от снисходительности, предложил выпустить меня последним. Первый, парень из Бруклина, оказался вполне талантливым. Он прочел одну штуку о своем умершем деде, довольно сильную. Второй была женщина из Лос-Анджелеса, и когда она стала читать, ум мой зашел за разум. Я сидел на неудобном деревянном стуле в перегретой библиотечной аудитории художественной коммуны и слушал, как обретают голос мои страхи, мои желания, та жестокость, которая тлеет во мне вечным пламенем, но прячется настолько удачно, что только мы с ней и знаем о ее существовании. Через двадцать минут все кончилось. Женщина уступила мне микрофон, и я тяжело поплелся на сцену, а она послала мне полный жалости взгляд, которым гордый лев из джунглей мог бы одарить циркового льва.

Не помню, что именно я читал тем вечером, – помню только, что во время чтения ее рассказ эхом отдавался в моем сознании. В этом рассказе отец беседовал с детьми, которые проводили летние каникулы за мучением животных. Он говорил детям, что есть черта, отделяющая убийство жука от убийства лягушки, и что эту черту нельзя переходить, даже если сдержаться невыносимо трудно.
Таков наш мир. Писатель не создает его – но приходит сказать то, что должно быть сказано. Сказать, что есть черта между убийством жука и убийством лягушки и что даже если самому писателю доводилось перейти эту грань, о ней необходимо рассказать другим.

Писатель не святой, не цадик и не пророк, стоящий у небесных врат; он просто еще один грешник, которому дано чуть острее чувствовать и чуть лучше владеть языком для описания невообразимой реальности нашего мира. Он не выдумывает ни единую эмоцию и ни единую мысль – все они существовали задолго до него. Он ни на толику не лучше своих читателей – иногда он гораздо хуже, – и так оно и должно быть. Будь писатель ангелом, пропасть, отделяющая его от нас, была бы столь огромна, что его тексты не имели бы ни малейшего шанса нас коснуться. Но поскольку он пребывает здесь, на нашей стороне, по самую шею в грязи и мерзости, именно он лучше любого другого способен поделиться с нами происходящим на освещенных площадях и – особенно – в темных переулках его собственного сознания. Он не приведет нас в Землю обетованную, не восстановит мир во всем мире и не исцелит страждущих. Но если он все сделает правильно, еще несколько условных лягушек останется в живых. Жукам, к сожалению, придется позаботиться о себе самим.

Я осознавал эту истину с того дня, когда начал писать. Я знал ее четко и твердо. Но в тот вечер, оказавшись лицом к лицу с настоящим львом в Художественной колонии Макдауэлл в самом сердце Нью-Гэмпшира и испытав на секунду тот самый страх, я понял, что даже острейшее наше осознание может притупиться. Тот, кто творит без поддержки и страховки, тот, у кого есть время писать, только когда окончена его дневная работа, тот, кто окружен людьми, даже не уверенными в его таланте, всегда помнит эту истину. Окружающий мир просто не дает ему забыть. Единственный автор, способный забыть о ней, – это автор успешный, пишущий не против течения собственной жизни, а по течению: каждое откровение, стекающее с его пера, не просто обогащает текст и радует самого автора, но еще и приводит в восхищение его агента и издателя. Черт, я забыл. Точнее, я помнил, что существует граница между чем-то и чем-то, – просто в последнее время она неизвестно как превратилась в границу между успехом и неудачей, приятием и отказом, благосклонностью и руганью.

В тот вечер после выступления я отправился прямо в постель. Из окон мне были видны огромные сосны и чистое ночное небо, и я слышал, как в лесу квакают лягушки. Впервые с моего приезда они осмелели и расквакались. Я закрыл глаза и стал ждать сна, ждать тишины. Но кваканье не прекращалось. В два часа ночи я выбрался из постели, сел за компьютер и начал писать.
dusya

олень ест грибы

Животные тут наверняка алфавит и метафора - и это при том, что первым же делом тут я прочитала здоровенную книжищу по Interspecies Performances, где множество раз повторяется: животное не метафора! (пусть мы его так и используем по культурологической привычке) Животное - это дар незамутненной необъяснимости, а также радикальной инаковости - всякий зверь запредельно непостигаем, и из звериных глаз на нас смотрит тесная бездна непонимаемости. Narrow abyss of incomprehension! Я писала про это целый огромный проект (я про свои звериные колонки), но, если честно, тут тоже текст шел впереди опыта, конечно же. Ладно дикобраз. Ладно колония разумных грибов на скрижалях - я про скрижали напишу отдельно, я уже несколько дней собираюсь, но боюсь даже руку занести (потому что именно после разбора скрижалей меня свалило с мигренью, мозг перегрелся и вообще это была кнопка reset). Ладно тут кто-то принял моего дикобраза за медвежонка (это объяснимо - дикобраз умилительно косолап, неуклюж и при свете луны сходит за пушистика) и в ужасе размахивал корзинкой для ланча, чтобы мать-медведица приняла его за смертельно опасное животное (при этом до конца никто не может понять, как действовать при встрече с медведем - все-таки раскинуть руки широко и шуметь, или все-таки тихо съебывать?). Ладно индейки, они вообще бродят, как пасторы, повсюду, с чорными книгами под мышкой (индейки, задумчиво сказал мой выросший в деревне отец, испытывающий поэтому дикий священный ужас перед животным миром - никогда не забуду его постоянное "не трогай оленя руками"! - индейки это не индейцы, они не опасны, если встречаешь их в лесу в большом количестве). Но тут дальше начинается какой-то сложный интертекст.

- Мы ходим по лесу с корзиночками, активизируя кариотип архетип о Красной Шапочке, - рано или поздно кто-то это озвучивает. - При встрече с медведем можно, например, ебашить его корзинкой по голове. Но поможет ли это?

- Вы тоже видели, что в дождь олени всегда лежат в поле? Да, лежат. Как собаки. Как только дождь и туман - все олени ложатся в поле. Идешь - а по всему полю такие головы торчат с огромными ушами. Немного высадка инопланетян.

Около моего домика маленький олень стоит на обочине и задумчиво жует растущие вдоль дороги белые грибы с ажурными ободками, пристально всматриваясь мне в глаза. На моей открытой веранде белочка сушит грибочки. На моей закрытой, запечатанной сеткой веранде мышенька насрала в кофейную чашечку и сложила на полу шарик из войлока, и я не знаю, где она взяла войлок, надеюсь не натягала его из шерстяного кардигана Юникло, который лежит в шкафу и ждет заморозков (пока не дожидается - сегодня было плюс 25). Я ложусь на пол веранды и начинаю сосредоточенно высматривать щель, в которую уходит мышенька - последние пару ночей в этой области домика творился некоторый вуглускр, и я хочу убедиться, что это наружный безопасный вуглускр, а не внутренний проницаемый. С другой стороны, я встревожена - веранда вся изолирована! Вдруг мышенька на ней заперта и у нее теперь синдром запертой мышеньки! Есть от чего срать в чашечку!

В это время я слышу шаги по крыльцу - это Блейк приносит корзинку с ланчем. Он делает это уже 20 лет. Он носил сюда корзинку с ланчем Чарли Кауфману и Джонатану Франзену, а теперь он принес ее мне, а я лежу на полу и смотрю на войлочный шарик.

- Привет, Блейк, - говорю я из положения лежа. - Со мной все хорошо. Я пытаюсь локализировать мышеньку. Она оставила на полностью закрытой веранде мышиные капельки! Я волнуюсь, что она заточена и у нее синдром запертой мышки.

- Мышка найдет способ попасть, куда она хочет - есть смысл оставить ее в покое, - говорит Блейк. - Это довольно сообразительные малыши.

В корзинке - лазанья с бобами, кукурузный суп, апельсин, кофе и овсяное печенье как в детстве.

Я выбираюсь на веранду и сижу с ноутбуком и свечкой прямо там - на улице очень тепло, почти как летом, и из-за этой аномалии лес кажется комнатой для тренировки леса, оранжевой симуляцией синтетического тактильного леса в детской комнате будущего. Я сижу в плетеном стуле со свечкой, пледом, велосипедом и метлой, такая композиция. Я пишу фиолетово-сиреневую главу текста, потому что после приступа мигрени мой роман или что там у меня стал синестетический (я не шучу! или, может быть, когда пишутся большие тексты, у всех так? или во мне что-то сломалось?) - оказалось, что на прошлой неделе я писала довольно большую серую главу, а теперь пишу фиолетовую.

В какой-то момент я понимаю, что происходит что-то очень странное: в паре метров от веранды растет деревце, на деревце такая, знаете, развилочка, а на развилочке лежит серенькая белочка и дремлет. То есть, натурально - сраная белочка прилегла поспать! Она не собирает брезгливо орешки, не убегает к чертям, не стрекочет на меня, как сломанная детская трещотка, о нет! Она, мать ее, закрыла глазки, сложила ручки умильно, пальчики сжала в кулачки, обвилась хвостиком, лежит и сопит. И мягкая-мягкая такая стала, как облачко.

Ну все, поняла я, дожили - я наблюдаю животное из дикой природы, которое рядом со мной прилегло и спит. Такого не должно и не может быть!

(когда я это рассказывала Вере сегодня по телефону, долго и красочно описывая весь этот животный мир запредельности, она деликатно заметила: "Таня, у меня тоже уже немножко, как у белочки, если честно, ручки сжимаются в кулачки").

С другой стороны, сегодня день рождения Джона Леннона, а я живу в домике, где жила Йоко Оно - почему бы тут не заснуть белочке?

С третьей, отсутствующей стороны, я таки нахожусь в месте, где рядом со мной на веточке спит белочка, пока я пишу текстик - то есть я все-таки умерла и попала в рай, или превратилась в свой собственный текст. От этого немного срывает крышу, конечно. Но не только мне - такое, повторимся, здесь у всех: опыт иной реальности. Тебя выбрасывают одного в лес - давай, живи, пиши.

И это не опыт работы с текстом никоим образом. Это довольно жестокая иногда встреча с собой в полевых условиях. И для некоторых это невыносимо - если в случае медведя можно размахивать корзинкой, то в случае себя так сразу и не разберешь, чем размахивать.

Я читала, что тут был один писатель, который смог пробыть здесь не больше недели: осознав, что у него больше нет никаких ограничений, отговорок, преград, и он наконец-то может просто ВЗЯТЬ И НАЧАТЬ ПИСАТЬ, он от ужаса просто собрал вещи и уехал.

- Я его понимаю, - сказал мне практически каждый, кому я рассказала об этом.

("Я попал в книжку Эмили Бронте "Грозовой перевал"! - только что прокричала кому-то в телефон пробежавшая мимо дрэг-королева Кайеннский Перчик, - Но ты ничего не поймешь все равно!")

Звери - это не метафора, но вот я поняла важное. Вчера мое психо-радио "Аналоговый мир музыки" (как я его только не называю - но это потому, что я не помню предшествующих названий) включило одну милую песню The Cure и я вдруг поняла, что, кажется, пропустила приезд Блейка и должна взять свой ланч с крыльца.

Я включила видеозапись на телефоне (не знаю, почему - просто так, все мы делаем иногда необъяснимые и ничего не значащие вещи и забываем об этом), записывая все, пошла к двери, открыла ее, вышла на крыльцо, стала снимать корзинку, велосипед, крыльцо и - ой, подумала я - небольшого оленя, застывшего в нескольких шагах от меня с вопрошающим, влажным, грибным лицом. Через несколько секунд олень развернулся и ускакал под песню The Cure, это было довольно красиво. Я хотела выложить это видео в инстаграм, и вдруг с ужасом поняла, что оно выглядит как фокус, ловкость рук, задачка! Человек начал снимать видео внутри закрытого дома, не зная, что снаружи стоит и ждет олень - вышел наружу, а там олень! Как такое может быть? Да, случайность. Но выглядит как сделанная случайность - как будто кто-то сидел снаружи в кустах и дал знак: давай, снимай, он уже здесь!

Видео, где человек вначале начинает снимать внутри закрытого дома, а потом выходит наружу, чтобы выяснить, что снаружи пришел зверь со всей этой своей тесной бездной непроницаемости, стоит и смотрит, выглядит дешевой подделкой - сразу хочется начать разгадывать, как же это так получилось, в чем тут трюк. Поэтому я обрезала видео так, как будто я специально снимала оленя, красиво убегающего под The Cure, и выложила в Инстаграм так.

А потом поняла, чем я отличаюсь, если я отличаюсь (может, и нет). Большинство людей, которых я наблюдаю, стараются выдать специальное за случайное. "Вот я случайно сняла". "Сама не заметила, как удалось снять такое видео". "Я снимала что-то другое и тут смотрите, появился олень!". Они очень стараются. Иногда выглядит похоже. Трюк почти удается.

А я делаю ровно противоположное - точно так же в поте лица изо всех сил пытаюсь выдать случайное за сделанное специально.

Чтобы мне поверили. Потому что иначе мне никто не будет верить. Такой странный способ врать, если подумать - особенно если учесть, что вру я только для того, чтобы все выглядело более-менее правпоподобным и не сделанным.

Но в целом это какое-то довольно удобоваримое объяснение для меня про меня же.

И я думаю, что все, кто сюда попадает, в итоге получают на выходе именно такие объяснения - что даже важнее сотен страниц любого текста.

Один человек написал роман, другой человек написал рассказ, герой которого не дочитал этот роман, и вот они все встречаются на этом крыльце со спящей белочкой с разницей в 18 лет в день рождения человека, который приезжал сюда к своей жене, которая наверняка - ну, что она делала тут? сидела в мешке и визжала? - и как это все объяснить? Да никак. Мышка бежала, хвостиком смахнула.

("Я таки увидела медведя сегодня на тропинке, - сообщила Э. за ужином. - Все, что я успела о нем понять, это то, что медведь - это существо в форме медведя, внешне полностью совпадающее с медведем")