Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

dusya

всего лишь три дня или четыре

Рефлексия - атавизм, как ноги. Когда скорость прироста новостей стала опережать возможность достаточно медленного мозга человеческого сформировать рефлексию, рефлексия просто отключилась как механизм, мешающий эволюции - за ненадобностью. Я еще не успела отгоревать по Дженесису Пи-Орриджу, как умер Лимонов. Я еще не успела отрефлексировать сокращение рабочих дней (четыре дня в неделю вместо пяти), как пришло сокращение рабочих часов (четыре дня в неделю по четыре часа). Я еще не успела мысленно поныть по поводу того, как это все будет финансово тяжело, как работу вообще прикрыли. И эмоциональная реальность, в общем, перестает успевать за новостной - и вследствие этого отключается совсем, и становится светло и хорошо.

Заодно отключается и тревога. Моя тревожность - это прокручивание в голове самых ужасных сценариев. Тут же реальность услужливо хватает эти сценарии и начинает их крутить на большом экране вместо меня - и мгновенно докручивает до максимума. Боишься, что кто-то не успеет приехать? А вот границы закрыты и никто никуда не доедет. Боишься, что мама таки вроде бы сможет приехать, но вирус и страшно - а вот еще больше границ закрыто, и Россия закрывает границу с Беларусью, хотя между ними никогда не было границ. Ну, получается, было бы желание, а уж объект для закрытия как-то сам собой прирастет, обручившись с желанием и восстав из небытия материальностью.

Еще в пятницу я, как в обычный день, сходила на работу, после работы зашла в Whole Foods, посокрушавшись отсутствию макарон и хлеба (они не разбирают только jewish rye - самый вкусный хлеб с почему-то сомнительной репутацией), а в субботу мы с поэтом Динарой гуляли по Вильямсбургу. Цвели сакуры (это первый раз на моей памяти, когда сакуры начинают цвести в середине марта - видимо, природа включила режим "утешение"), в парке под сакурами разбросанные, как мусор, валялись хипстеры вперемешку с собаками, без масок, счастливые и весенние, высилась за стадионом русская церковь, подростки играли мячом во что-то сложноархитектурное, в винтажных магазинах девы с голыми пупками придирчиво щупали ткань, переливчатые дрозды ели из луж окурки, в парке Домино был сплошной пикник. Говоря о пикнике, позже в этот же день я ненадолго зашла на пикник, где за два часа до меня был человек, побывавший в жерле коронавируса в Бард-Колледже и слегший с температурой на следующий же день. Трогали ли мы на пикнике одни и те же предметы с разницей в два часа? Да. Мы возились с собакой. Этот предмет - собака. Мы трогали одну и ту же собаку с разницей два часа. Я принялась гуглить, как долго живет коронавирус на поверхности живой собаки, и поняла, что такого запроса в гугле не существует, потому что его вообще никто никогда не делал. Я так этому обрадовалась, что забыла о том, что нужно волноваться.

В воскресенье - мой второй выходной - я покупала пасту и торт в итальянском кафе на районе, и веселый итальянский кондитер, осторожно и бережно положив мой оливково-апельсиновый торт руками в перчатках в коробочку, снял перчатки, весело набрал пальцами щепоть фенхеля из баночки, и начал густо-густо посыпать торт раскрошенным между пальцами фенхелем, и я ужаснулась тому, что я вдруг ужаснулась - хотя почему я должна была ужаснуться? Я взяла имбирный лимонад, шла по Бушвику и пила лимонад из бутылки, и думала: как классно, может быть, это сейчас привилегия и удача, а через неделю я буду думать - надо же, вот были времена, я шла по Бушвику и пила имбирный лимонад!

И действительно, уже в понедельник мы с поэтом Динарой снова пошли гулять по Вильямсбургу (для меня это единственный район, в который я могу дойти пешком - я все продолжала себя утешать тем, что я за 50 минут могу дойти до реки, и это в моем случае удачное расположение!), но теперь Вильямсбург вымер - хипстеров не было нигде, все было закрыто, у меня было бойкое апокалиптическое настроение, потому что мне уже не надо было идти на работу совсем, хотя буквально вчера мой напарник Ф. продал мильярд свечей. Единственным открытым магазином во всем этом зомби-апокалипсисе был Muji - Динара купила там теплые колготки, а я - мыльницу и клубнику в шоколаде. Рестораны были превентивно закрыты - с понедельника было решено закрыть их на еду внутри, но продолжить работать на вынос. В результате, почти все решили закрыться вообще совсем.

Открытым оказалось только мое любимое израильское кафе "12 стульев". Израильтяне провожали эпоху, судя по всему - они собрались у бара всем рестораном и, подозреваю, заканчивали запасы алкоголя, потому что непонятно же, что с ним делать. Они были веселы, пели песни и рисовали мелками. Мы сели за кафельный столик - такие столики можно увидеть почти на всех инстаграм-постах Патти Смит, где она фотографирует свою утреннюю чашку кофе с актуальной на данный момент книгой (как правило, последнее время это Гоголь или Булгаков) - и заказали вина. Нам обеим было понятно, что это последний раз, когда мы обе сидим за столиком в кафе и пьем вино. Вина нам долили бесплатно - все равно, опять же, с ним было нечего делать. Страшно нам не было, потому что и сидеть в кафе как бы глупо (впрочем, мы были единственные гости), но и не воспользоваться возможностью на прощание с цивилизацией в ее прошлом воплощении посидеть за столиком в кафе - тоже глупо. Когда мы, изрядно накачавшись бесплатным израильским вином, выходили, в кафе зашла пара пожилых людей; давайте-давайте, мы обслуживаем, официальное закрытие завтра, сказал пьяный бармен. Пара просияла. Может, у них было апокалиптическое свидание, не знаю.

Вечером я смотрела трансляцию "Кармен" на сайте Метрополитен Опера (первая опера из серии транслируемых ими теперь каждый вечер) только потому, что все остальные тоже это смотрели - показалось, что это классно, приобщиться к коллективному просмотру и почувствовать себя частью цивилизации, а не представителем биологического вида под угрозой вымирания. В какой-то момент я поняла, что "Кармен" is the new "Лебединое озеро". Из магазинов мистическим образом исчезло коровье масло. Как его. Сливочное! Не понятно, что с ним произошло, оно же не туалетная бумага и его долго не сохранишь. Пришлось готовить спаржу на подсолнечном, как в детстве, если бы в детстве была спаржа. О, проблемы третьего мира, нам не на чем пожарить спаржу в канун апокалипсиса!

На следующий день выяснилось, что Нью-Йорк собираются закрывать с концами. Я понимаю, что мне нужно спешно закупиться средствами гигиены и вином розе, потому что когда потеплеет, можно пить розе на пожарной лестнице! Средствами гигиены уже не закупишься - долларовая аптека на углу полностью пустая и похожая поэтому на средней руки мебельный магазин для малых и больших бизнесов. Тем не менее, в ней километровая очередь мрачных латиноамериканских семей с какими-то белыми баулами, вероятно, это хлопок. Спустя пять минут я нашла все нужные мне средства в три раза дороже через дорогу в арабском дели. Обычно там сидит мерзкий 10-летний мальчик, обсчитывающий белых людей на раз-два. Старший брат мальчика насчитал мне 14 долларов за то, что обычно стоит 7. Я была готова заплатить и больше - арабский дели ломился изобилием, в нем даже был кейл и сойлент (это как дживс и вустер, сложно объяснить).

Обнаружила, что во мне включился режим "бард колледж сессия" напополам с режимом "резиденция" - планирую, что буду есть и готовить в ближайшие дни; делю день на уборку, чтение, время побыть собой, редактирование текста и написание текста, внимательно вчитываюсь во все, что не новости - потому что оно исчезнет последним. Ну и да, как я написала в своем телеграм-канале: во всем, что вы делаете, всегда должен присутствовать апокалипсис, чтобы когда он придет, у него не было к вам вопросов.

Нью-йоркцы стали выбрасывать книги в связи с вирусом - так что вопрос "что почитать", если бы и вставал, уже не вставал бы. В двух минутах от дома обнаружилась отличная музыкальная и sci-fi библиотека - уверенно отложив биографии Нила Янга и Боба Дилана (не та ситуация), а также "Дюну" Герберта, я взяла перечитать "Бегущего по лезвию" и "Френни и Зои" - вот она, необходимая литература.

На моей клавиатуре стала западать буква "т", и теперь для меня нет ничего дороже буквы "т", потому что все эппл-магазины во всем мире закрылись. Это было бы похоже на мир 90-х, если бы все, кто держал этот мир, не умерли в последние три дня, поэтому уже ничто ни на что не похоже.

Но вот, если кто не видел еще, Мари Лозье открыла бесплатно свой фильм "Баллада про Дженесиса и Леди Джей" - что еще делать, только смотреть фильмы про любовь и смерть.
dusya

поэтому жнец

На работе Фурканчик в постоянной истерике - новая продажная менеджер всея Америцы Изабеллочка запретила ему выходить на обеденные перерывы, а когда он начал воинственно размахивать трудовым кодексом в мою сторону, запретила еще и мне. Мне-то что, я ем в основном маленькие круглые предметы, герметично запакованные в крошечные пакетики (что не помешало мне за последний год набрать целых 5 килограмм, или даже 6, я не знаю, у меня сломались весы), но Фурканчик ест буквально горы еды. От стресса и из-за абьюза и харрасмента Изабеллочки он стал приносить на работу ведра, полные различных непонятных кашиц и тушеных смесей - он сидит и мрачно выедает их из баночек, и его всего колотит от ненависти. Выходить ему нельзя, но он все равно выходит, приносит с улицы, как собака, гигантские бледные ломти пиццы, усыпанные какой-то свежескошенной травой (к траве мы еще вернемся), и, скручивая их, как ковры, медленно запихивает в свою бесконечную, как дополнительная комната из сна, голову.

- Почему ты все время ешь, а вес набираю я? - спрашиваю я Фурканчика.
- Дурной глаз! - отвечает Фурканчик. - У нас в Стамбуле все так. Ну и стресс. Кто-то от стресса толстеет, кто-то худеет.
- Цифры в отчете почему все через жопу? - кричу я в сторону бэкстейджа, откуда доносится железнодорожный шум пиццы, уносимой в небытие.
- Вот что бывает, когда тебя абьюзит и газлайтит твой босс, - кричит сквозь пиццу Фурканчик, - От стресса ты перестаешь разбираться в цифрах. Ты, Таня, менеджер, ты все за мной и переделывай.
- Пидарас! - кричу я.
- Снова ты говоришь на русском!

Нахожу, разбирая оставшиеся после Селин полочки с хламом, божественной красоты винтажный подсвечник-цветок с отделяющимися от него звонкими хромовыми лепестками. Лепестки отдельные, поэтому держатся непрочно, постоянно отваливаются, но господь, создающий подсвечники (мы же не сомневаемся, что подсвечники создает именно господь), задумывал его именно таким. В полном восторге разыскиваю объект в инвентарных таблицах, выясняю, что стоит подсвечник-цветок всего-то 80 долларов.

- Отлично, - радуюсь я. - Я куплю его себе со скидкой в 50 процентов. Имею право! В кои-то веки что-то куплю тут со скидкой.
- Изабеллочка заметит и избавится от тебя, - бухтит Фурканчик сквозь пиццу. - Нахера тебе этот подсвечник?

- Фурканчик, он как моя жизнь. Как можно не купить модель своей жизни?
- Объясни, что ты имеешь в виду!
- Объясняю. Он такой же, как моя жизнь, потому что он тоже состоит из разных частей, которые, сука, не сходятся! Это как бы цельный объект, но он складывается из рассыпающихся, хаотичных лепестков, ничто ни с чем не совпадает, все расползается, все хрупкое такое, звонкое, полупрозрачное, спрятанное на самую дальнюю полку, фактически не существующее, и вроде бы хромированное и крепкое - а вот ткни пальцем, и все развалится. Некое мнимое единство никак не связанных одинаковых объектов, держащихся вместе лишь силой мысли и синхронии. Гора звонкого хлама, которая притворяется цветочком.

- Хорошо, покупай, - отвечают Фурканчик и пицца. - Тяжело, наверное, быть писателем.

Я кладу подсвечник в коробочку и думаю: как хорошо складывается счастливая выигрышная двухдневочка мрачного ноября, сегодня я купила подсвечник-цветочек, а вчера я ходила на Славу Полунина, и мне невероятно повезло (помимо того, что повезло купить двухсотдолларовые билеты за 39 долларов!): во вчерашнем шоу играл сам Слава. Говорят, он не так уж часто играет. Нью-Йоркское шоу Полунина немножко отличалось от минского, на котором я была в 2013-м - в Беларуси, я бы сказала, более раскрепощенными и растроганными оказались именно взрослые (Полунин реально всех словно разморозил; как тогда сказала Вера, которую я взяла с собой, "человеку для счастья очень мало нужно - просто чтобы с ним немножечко поиграли". Да и вообще, я мало что помню про 2013-й скорбный год, а вот шоу Полунина - помню), а в Нью-Йорке более непосредственно радовались именно дети. Тут дети все какие-то счастливые и ничего не боятся, а белорусские вечно спрашивают: можно? а это можно?

В самом начале, когда на сцену вышел желтый клоун (сам Полунин в данном случае) с петлей и надел ее на шею, совсем крошечный малыш-первоклассник, сидящий рядом со мной, громко и отчетливо сказал строгим басом на весь зал:
- DON'T!

А, да, еще та сцена с пальто - все, кто видел Snowshow, помнят ту сцену с пальто ближе к финалу (конечно, она, как многие другие сценки, немножко про смерть). Так вот, я неожиданно осознала, что это то самое пальто, про которое я уже писала - из песни Джона Леннона, написанной уже после 1980, "Жизнь - это тяжелое пальто" - которое и носить слишком тяжело, и сбрасывать уже страшно. Все, оставленное нами позади - это мы настоящие и есть. Все сброшенные пальто продолжают существовать от первого лица, и все они - это мы (так мы снова вернулись к вопросу о редактировании моего романа, пока его кто-нибудь другой не написал. мотивируйте меня кто-нибудь!)

* * *
Объясняла Ксюре во время ее краткого ангинного визита в Нью-Йорк, почему свежескошенная трава пахнет смертью.

- У нас в свечах есть много запахов таких - луг, скошенная трава, палые хвощи. Запах свежескошенной травы всегда подсознательно ассоциируется у человека со смертью, потому что чисто химически он почти целиком совпадает с запахом разложения на до-бактериальной стадии; когда тело уже разлагается на химическом уровне, но на бактериальном еще нет. И эти первые часы после смерти человек всегда пахнет как свежескошенный луг. Это запах смерти.

- Вау, - изумленно шепчет Ксюра, - Так, что ли, ПОЭТОМУ ЖНЕЦ?!

Ох. А ведь и правда.
dusya

нафталин пахнет англией

Когда иду через лес относить обратно на кухню плетеную корзинку - здесь всем писателям привозят к дверям студии плетеные корзинки с ланчем, я уже говорила! - меня все время разбирает смех, потому что это немного Красная Шапочка! Оказалось, что всех здесь разбирает точно такой же смех - есть что-то неумолимо прелестное и нелепое в том, чтобы каждый день фигачить с громоздкой, плетеной корзиночкой через реликтовый лес с дикобразами.

У всех такое же - это мой рефрен, припев два раза и светлое откровение. Никто ни от кого не отличается, и у всех один и тот же вопрос к Оракулу. И это при том, что сюда же выбирают людей, ох, выбирают. Долгий и мучительный выбор, а кого не выберешь - все одинаковые.

- А ты откуда?
- Из Доминиканы.
- Ого. Круто. Ну ладно, а живешь ты где, в смысле сейчас?
- Живу в США уже давно.
- А где именно?
- В Бруклине.
- Класс! А где именно в Бруклине?
- В Бушвике.
- Круто! А где в Бушвике?
- Около Центральной Авеню поезда "М".
- Я тоже там живу!
- О господи! А ты откуда?
- Из Беларуси.

Все пути сходятся в Бушвике. Беларусь, Доминикана - не важно.

Заметила, что запахи иногда вызывают ассоциации с местами, где в последний раз была в почти забытом детстве - скажем, в библиотечном коридорчике-шлюзе всегда нестерпимо пахнет Англией. Английская принцесса-драматург Корделия объяснила мне, что это на самом деле запах нафталина, сама Англия же пахнет несколько иначе.

*

Много думала о том, почему некоторые творческие люди в компании других творческих людей в режиме обычных малых разговоров часто актизивизируют этот межсубъектный дискурс призрачного принадлежания людей другим людям? "Мой муж говорил, что...", "моя бойфренд тоже так считает", "мой агент сказал..." - у некоторых буквально каждая третья фраза начинается с того, что принадлежащее им некое человеческое существо осуществило некую разовую или регулярную деятельность в окружающем мире. У некоторых, не у всех. Потом я решила, что это терапевтическая фигура речи - нацеленная не столько на то, чтобы уверенно дать понять себе и остальным, что ты не одинок, сколько на то, чтобы вспомнить, что тебе мнимо принадлежат какие-то люди. Возможно, это какая-то остаточная фигура речи со времен рабовладения, кто знает: мой кофе, мой терапевт, мой агент, мой муж, мой бойфренд. "Моего мужа кузена жена как-то однажды поехала куда-то на машине..." (я прекращаю слушать, но отмечаю: ей принадлежит огромное количество людей! это своего рода богатство!).

Мне никто не принадлежит, я никому не принадлежу. Даже про кофе я так и не научилась здесь говорить, что он мой, потому что ты никогда не знаешь, твой ли этот кофе на самом деле.

Кофе наверняка не мой - первые три дня в Колонии я по ошибке пила на завтрак кофе не из того баллончика - оказалось, что там был безалкогольный кофе из Колумбии. То-то я несколько дней ходила не проснувшись и лежала на всех горизонтальных панельках в библиотеке (а там очень много специальных горизонтальных панелек для любителей безалкогольного кофе!).

В дни, которые у меня начинались с безалкогольного кофе, я проводила каждое утро в полном делирии, беспомощно черкая болящей правой рукой (отсутствие привычки аналоговых письменных практик, о да) какие-то нелепые фразы в огромном японском блокноте.

Одна из этих фраз - видимо, я писала дневник? - меня потрясла, будучи прочитанной уже на нормальную кофейную голову.

"На завтрак был авокадо-тост, - написала я в восемь утра после трех живительных чашек безалкогольного кофе, - ВЫПЬЕМ ЖЕ ЗА ЭТОТ ОХУЕННЫЙ МЕКСИКАНСКИЙ АВОКАДО!"

Ну, понятно, чего именно выпьем, хе-хе.

Теперь я научена горьким, как кофе, опытом, и на завтрак выпиваю две чашки алкогольного колумбийского глубоко прожаренного. Но не моего, нет.


А как же мой прости господи роман, мой текст, мой метафикшн? Вчера целый день редактировала огромный кусок этого чортового метафикшна - когда я успела написать 50 тысяч знаков? Тем не менее, я бы хотела писать больше, постояннее, беспрерывнее. Но оказалось, что в этом санаториуме многие (такое у всех!) мучаются чувством вины, смешанным с горькой благодарностью - здесь слишком прекрасно для того, чтобы не использовать каждое мгновение подаренного времени. Но использование каждого мгновения этого времени - как выяснилось - это не только написание текста, вот что удивительно. Для меня - и для многих других, как я выяснила, робко поспрашивав - это в том числе и про какую-то тотальную чистку входящего восприятия от беспорядочных информационных потоков и раскладывание всего по умозрительным полочкам. Не то, чтобы я перестала читать ленту Фейсбука по утрам, о нет. Но она стала какая-то лишенная наполненности. Неинтересная. Я начинаю читать - и мне быстро перестает быть интересно.

Что действительно интересно - это полное собрание сочинений Оливера Сакса, которое он собственноручно сюда притащил, а также книжка "Animal Acts: Performing Species Today" под редакцией Юны Чадхури, где с нежностью и трепетом разложены межвидовые перформативные практики (я все время думала раньше: может ли существовать книга-хрестоматия по interspecies performance? но да, в мире, где всем неслышно правит хтонь и Донна Харавэй, существовать может все).

Немного переживаю из-за того, что никак не попадаю на концерт "Ляписа Трубецкого" в Бостоне (о Нью-Йоркском концерте их и речи быть не может, ехать пять часов! до Бостона всего два) - у меня нет машины и способа ее добыть. Есть шальная мысль пригласить "Ляпис Трубецкой" на квартирник в лес, но что-то мне подсказывает, что это не сработает. А ведь это мой Ляпис! Наверняка мой! Я так ужасно обрадовалась, когда мое студийное Радио Нулевых включила мне их песню "Холодная мамба" из двухтысячного, что ли года - как будто птичка в окно постучала. Хотя там и птичка в окно постучала, чего уж.

*

Читаю книгу Оливера Сакса про глухих и про знаковые системы, которыми они общались раньше и общаются сейчас - это вполне объяснимо, потому что проект, над которым я как бы по идее и приехала сюда работать - про оглушение, немоту и выход за пределы речи. Так вот что интересно - я никогда не задумывалась над этим, как и сам Оливер Сакс, пока не начал писать ту книжку! - ведь до того, как для глухих изобрели речь и знаковые системы, они не могли мыслить. Это чудовищно, если задуматься. До середины 18 века, оказывается, глухие были абсолютно исключенным из общества меньшинством, причем полностью ментально инвалидизированным - из-за того, что у них не было системы знаков и речи (впрочем, для общения друг с другом они как-то придумывали какие-то вернакулярные знаки всегда, что важно), у них не было и мышления - ни конкретного, ни абстрактного. Вроде бы это так просто и ясно - что человеческое мышление всегда привязано к знаку, символу, языку - что мы не задумываемся о том, что вот же целая категория людей с сохранным интеллектом и выключенным мышлением. По сути, это состояние очень близкое приобретенной афазии - когда интеллект сохраняется, но выключается язык - и, что самое жуткое, вместе с языком полностью выключается мышление как мы его понимаем.
Еще я поняла, почему глухих людей в английском языке всегда исторически называли deaf and dumb - глухотупые! - я раньше даже по ошибке (выстроив аналогию с "глухонемыми", что является такой же ошибкой аттрибуции - глухие никогда не немые в смысле производства звуков - они немы в смысле производства смыслов и речи; это не мутизм и не обеззвученность, но невозможность языка и выражения!) считала, что слово dumb на английском - это "немой" (и даже использовала его в этом значении, думаю, до довольно взрослого возраста уже). Но нет, это глухотупые - глухоидиоты, глухоимбецилы - потому что лишенный возможности категоризовать мир через знаки, глухой человек оказывается в депривации мышления и не мыслит. Следовательно, не человек в каком-то смысле. Но если обучить его языку даже во взрослом возрасте - он моментально начинает мыслить и категоризовать (что тоже невероятно). Меня в каком-то смысле потрясло, что это состояние полной неконтактности и "дебильности" - преходяще за счет языковых систем. И еще, оказывается, глухие люди в режиме постижения мира иначе учатся - у них нет "фонового обучения" вещам, как у слышащих детей - они запоминают в процессе обучения только то, что их просят запомнить. Все, что они знают о мире - это то, чему их целенаправленно обучили как знанию о мире.
Я как-то никогда не думала об этом раньше - ну, глухонемые и глухонемые. Но ведь и правда - это совсем другая ментальная реальность! Ирина Сандомирская писала о мемуарах слепоглухонемой женщины-самоисследователя Ольги Скороходовой (об этом много есть в ее книге про биполитику афазии, а еще вот перевод ее англоязычной статьи про Скороходову), но та все-таки имела некий предыдущий опыт слышания и восприятия - с ней весь этот кошмар погружения в бездну случился после болезни в детстве - а вот как существуют и воспринимают мир те, кто изначально в тишине и невозможности языка? Короче, все это очень интересно и странно.

*

Для дела мне нужно было посмотреть какую-то смертную бюрократию, статистику, строчку из песни Blue Oyster Cult "Don't Fear The Reaper". Оказалось, что в мире в год приблизительно умирает 50 миллионов человек, а рождается - приблизительно в два-три раза больше.

Выяснив эту информацию, я вдруг подвисла, потому что поняла, что это первый раз в моей жизни (и снова тут проскальзывает что-то мое, что удивительно - первый раз в моем кофе!), когда я вообще заинтересовалась этим вопросом: сколько людей умирает в мире в год? Почему этому не учат в школах? Почему статистика не дается в конце каждого календарного года - мы все провожаем такой-то год, в этом году нас - человечества! - стало меньше на 57 миллионов, а стало больше на 146 миллионов зато! Нет такой обязательной статистики, все вообще за кадром как-то происходит, а ведь понимание масштаба в этом смысле как-то важно, наверное.
dusya

фиолетовые эклеры лета

Уже несколько дней ничего не записываю - ощущение ОЧЕНЬ странное, вероятно, именно так себя ощущает человек, пробежавший марафон и вдруг больше не бегущий марафон, и у него ноги же вот, куда, что. Странная инерция - вплоть до фантомной боли (гуляя по Центральному Парку сегодня вечером, отмечаю для себя штуки, которые нужно обязательно записать, а потом понимаю - можно записывать, но можно и не записывать теперь - и это пугает и обезоруживает).

Еще одновременно с этими летними записями закончилась моя фулл-тайм работа 6 дней в неделю с одним выходным, которая длилась недель пять (и параллельно у меня была вторая работа со сценариями) - я так привыкла выматываться, как лошадь, что три дня повалявшись в царственном безделье (поехала на пляж! написала колонку! почти доснимала интервью!) словила бессонницу - к усталости и работе на износ человек удивительно быстро привыкает.

Интересно, что это лето как-то настроило меня на совсем иной ритм - пока он не выветрился, я попробую написать Что-То Еще.

И еще в этом благостном расслаблении марафонца, который валяется близ беговой дорожки и офигев смотрит на звезды, ощущая ритмичную судорогу в икрах, я так и не поблагодарила всех, кто вместе со мной бежал, мчал, держался, фиксировал лето и в каком-то смысле сбывал его, осуществлял - кто-то не добежал, кто-то добежал, вообще не важно, кстати. Я одинаково благодарна всем - и тем, кто бойко начал вместе со мной, но где-то на полпути сошел с дистанции (кстати, странно, что с дистанции часто сходили именно там, где начиналась та же фигня, что и у меня - невыносимое количество изматывающей и довольно однообразной работы; думаю, я бы тоже сошла, если бы не пообещала записывать каждый день; теперь у меня есть опыт преодоления невозможного и невыносимого, а также превращения его в игру, кино, мультсериал и деятельное духовное стояние!), и тем, кто добрался до осени - я не буду всех перечислять, но вы точно все знаете, что я вас читала и вы меня ужасно поддерживали! (а также чингизидовы прекрасные понедельники, которых под конец лета стала целая гора, яблочная наливная корзина, метеоритный белый дождь хрустящих понедельников! учитывая, что мой август тоже состоял из как минимум тридцати понедельников несколько иного свойства, я могу тут разве что излучать любовь и благость). Также меня поддерживали и продолжают поддерживать практически ежедневные котики от того же chingizid. Я думаю, что лучшая духовная практика - это ежедневный котик (не иронизирую).

В результате, вот что я выяснила:

- В ситуации запредельного физического и эмоционального истощения первой отключается рефлексия.
- Но текст не отключается никогда. Просто получается текст без рефлексии, но пустой и объемный - своего рода форма, в которую, я знаю, при желании я всегда смогу уложить необходимую мне рефлексию уже в режиме вспоминания. Это неплохой метод записывать реальность на носитель, отличающийся от обычной памяти - постараюсь запомнить технику. Новая какая-то нейронная связь, что ли.
- Да, если я пообещала что-то делать регулярно и постоянно, я это сделаю в любом случае, что бы ни случилось. Публичное обещание как катализатор воли - прекрасная методика, всем советую.
- Текст, существующий за пределами привычных социальных сетей более соревновательного, рейтингового толка (и таким образом лишенный дофаминовых довесочков вроде лайков) доставляет в разы больше удовольствия просто будучи написанным. Это как "посмотри, как прекрасен мир без наркотиков", что ли :) При этом от каждого разговора в комментариях вся эта нейролаборатория буквально искрила, я серьезно - видимо, такое же ощущение испытывает человек, слезший с антидепрессантов и вдруг начавший видеть мир и говорить с ним - окситоцинчик! серотонинчик! штырит-то как!
- Мне кажется, что если бы не это лето, я не познакомилась бы с довольно внушительным количеством офигенного народу - ну, не лично (хотя с некоторыми и лично!), но все равно - к тому же, с теми, с кем мы и так были френды, я прямо наконец-то Нормально Поболтала чуть ли ни впервые в жизни! (огромное спасибо за наш протяженный диалог test_na_trzvst, которая комментировала Каждый Пост, чем наверняка выиграла свечку "Кармелитка" - как только у меня появится такая, я тут же вышлю ее в Португалию!)
- В течение лета у меня случился один небольшой нервный срыв, усугубленный переутомлением и смертью Саши Куллинковича, но я его как-то пережила, выговорив в том числе как текст (и спасибо всем, кто писал и комментировал, опять же).
- Вообще, все это отлично работало как терапия. Мне кажется, я скоро смогу это преподавать (я бы хотела что-нибудь преподавать!) Хотя, по-моему, это все и так отлично умеют - судя по тому, что я читала.
- Меня всерьез потрясло, какие же мы все одинаковые, разные и прекрасные на самом деле - меня больше всего цепляли посты, где все писали о своих рутинах, работе, усталости, всей этой обычной житейской заебанности; и даже из этой ткани усталости вдруг получался живой, дышащий узор: описывая невыносимую или сложную ситуацию, ты по сути уже не в ней. Я же помню про Йонаса Мекаса и невкусные макароны в концлагере.
- Да, некоторые мои друзья, погрязнув в трудах, приостановили свое лето (не будем указывать пальцами). Но! Тем не менее! Та же Вера kemlivaja успела написать кучу офигенных постов, хотя до этого не вела ЖЖ уже лет десять, что ли - с тех самых пор, как он выполнил, казалось бы, свое прямое предназначение. Почему-то над каждым постом Веры мне буквально хотелось плакать - как будто, позволив себе быть человеком, который пишет эти тексты, Вера делает что-то вроде подкопа в 2007, когда ЖЖ был силища.
- Думаю, мы все вместе сделали такой подкоп - и не то чтобы именно в 2007 или когда там ЖЖ был силища. Но это точно подкоп, и точно про силищу.
- Я до сих пор уверена, что я Починила ЖЖ! (не спрашивайте, почему! и даже если это и неправда, пожалуйста, не разубеждайте меня, мне очень нужна какая-то уверенность в том, что я починила что-то важное и красивое!)
- Этим летом случилось несколько совершенно необъяснимых, прекрасных и странных, завязанных на случайности и синхронистичности вещей (все их я описала), которых наверняка не случилось бы, если бы я изначально не изготовилась выдавать некий связный магический нарратив. То есть, если ты пишешь неизвестность как нарративную историю, по мере превращения в известное она всегда будет складываться именно в нарративную историю. Тут у меня пока не хватает языковых средств (квантовый палимпсест!), но лучше сказать криво, чем не сказать - документация (а также намерение документации) определенно воздействует на неслучившееся еще событие - то, как оно случается впоследствии, напрямую связано с документацией (и иногда ее способами). Сейчас, например, мне кажется, что я просто пытаюсь выключить прожектор.
- Я не знаю, читали ли мои минские друзья все эти тексты. Их точно и наверняка читал Антон (спасибо, милый Антон!), их читала, кажется, Вера. Не уверена про остальных! Иногда, когда минские друзья спрашивали, как у меня дела, я могла чуть-чуть обидеться и спросить, мол, а для кого я это все пишу.
- Кажется, мама меня тоже читала, но почти не афишировала.
- Мне кажется, что я немного злоупотребляла коммуникацией с нью-йоркскими своими друзьями в смысле вдохновения - описывала диалоги с ними, рассказывала про наши встречи, но очень надеюсь, что никто не обиделся. Мне кажется, что только Нина один раз слегка расстроилась, когда я неточно уловила ее мотивацию - но я объяснила ей, что, описывая друзей, часто намеренно искажаю и оперсонажливаю их, что ли - потому что даже претензия на точность здесь может быть оскорбительна (я не могу описать другого человека, другой человек всегда сложнее и прекраснее всего, что я могу!), поэтому мне ближе намеренное искажение, даже грубоватое - я нахожу в этом жесте некоторую уважительность к непостижимости друга. Тут тоже есть о чем подумать, и я еще буду об этом думать.
- Критики тоже хватало (причем от довольно близких людей), и именно в этом случае она была довольно болезненная. Видимо, дело в том, что такие непубличные штуки делаются очень искренне - поэтому все удары били точно в цель, о да! Но ничего. Оно больно, но не так уж и больно, если честно.
- Этим летом я пережила Ремонт, Переезд, а также начала писать Роман!
- Ну и - между прочим - это было Мое Первое Лето, Проведенное В Нью-Йорке. И я его записала!

Ну и еще - исключительно по тому, как Лимонов описывал свои прогулки по Аппер Ист в книге "История его слуги" я сегодня без труда нашла миллионерский домик, когда гуляла сегодня в тех краях - это Саттон Плейс, 6. Нагуглив не без помощи Антона миллионера (Антон, возмущенно писала я, пока Антон возлежал на песках Лидо венецианского фестиваля, только не говори мне, что это был Онассис!) и почитав про него, я с удивлением отметила, что он-то был, оказывается, вовсе не какой-то там усталый туповатый хозяин жизни, а почти Лимонов, только в разы круче - во всех смыслах (и в биографическом, и в историческом, и в творческом даже - он немало написал, а сейчас занимается айтишным предпринимательством, несмотря на возраст). Выходит, дело и правда в ракурсе.

Как ни странно, это меня успокоило. Миллионерский домик был красив, увит плющом, вообще этот крохотный кусочек Манхэттэна с садами над Ист-Ривер был нежданным, загородным, неместным. Я вышла к реке и вынула из сумки божественной красоты магентово-фиалковый смородиновый эклер с маскарпоне, усыпанный какой-то позолотой (нормальных пирожных в том районе не продавалось, а мне, как назло, захотелось пирожное - впрочем, райские эклеры с позолотой стоили всего-то 4.50, у нас в Бушвике и то дороже в два раза!) - сидя там же, где, судя по всему, сиживал Лимонов и его миллионер (скамеечка около дома с видом на реку), я жевала эклер, смотрела на проплывающие мимо баржи и думала: кто из них двоих был настоящий автор - тот, кто описал другого, или тот, кто описал всю свою жизнь, но сделал вид, что другого в ней не было вовсе? Какая фигура речи восстанавливает изначальное, пра-авторство - умолчание (тишина, пауза, пробел, пустота) или подробнейшее, но изобилующее фантазийными элементами, описание? Но мысль закончилась так же быстро, как и эклер, и я ушла по 58-й в Центральный парк смотреть закат и кормить комара фиалковой кровью.
dusya

Лето 87, 88

Стало под конец намного сложнее и грустнее: оказывается, силы отнимает не растрата силы, а ее отъем, что ли. Разница такая же, как потратить 5 долларов на кофе с булочкой или потерять их либо, что грустнее, когда тихо вытаскивают из кармана или просто грубо отнимают. Но у всех что-нибудь время от времени грубо отнимают, я тут не вижу особенной уникальности. Один из двух этих дней был рабочий, другой выходной. После рабочего я осторожно, не веря счастью своему, трогала большую, размером с коробку для узкого, но старомодного телевизора, белую жесткую собаку в баре "Том и Джерри" - куда, как я уже говорила, я иногда захожу тайком коммуницировать с чужими заскучавшими собаками, ведь это единственный бар, куда пускают зверей (на стенах там тоже висят звери - чудовищного, нереального размера чучело главы лося, половинчатый миша вываливается из стены, непременный джекалоп укоризненно точит рожки). Снова подобрали выброшенный кем-то самокат - на этот раз розовый; ситуация рифмуется с позапрошлогодней, непонятнокогдашней, время уже начинает наслаиваться, как жирный блинный торт - тогда я тоже нашла самокат на помойке и в какой-то момент тоже отложила его в сторону, вдруг осознав, что у меня нет страховки. Если задуматься, сколько решений принимается не потому, что ты уже взрослый, а потому, что у тебя нет страховки? Розовый самокат перетекает, как река, с места на место по Бликер-стрит и остается припаркованным около нового книжного магазина "Кодекс" с бесконечными рядями самых лучших и самых ненужных книг (я решила не покупать больше книг, пока не прочитаю все, что уже купила), мне снятся огромные бело-желтые олени без головы (видимо, их сонные головы намертво прикручены к стенам сонных баров) и я все чаще просыпаюсь от беззвучно гудящей, будто серый водолазный колокол, головной боли, перекатывающейся от стены к стене, как то ли уровень, то ли понятие о невозможности уровня - и, спотыкаясь, куда-то бреду за борисовским темпанолом, пенталгином, хемисфером, я забыла слово - это немыслимо, забыть название единственного лекарства, которое уже десятилетие помогает тебе от головной боли (это как забыть собственный адрес или телефон - но учтите, что в тот же вечер, отправляя свой финальный свечный репорт начальнику Жульену, я машинально пыталась ввести в адресную строку невозможное editor@bg.org.by, и это моя беда и это моя персональная цикличная вечность), как же их? Кофеин, аспирин, парацетамол. Парацельс? Цитрамон. Вы в прямом эфире наблюдали пьесу об исключении цитрамона из поверхностного лексикона самого активного его потребителя. Именно в таком вот параноидальном состоянии я, скажем, боюсь есть говядину - вычитав, что в моем генетическом паспорте есть чуть более яркая, чем у массового человечества, склонность к прионным заболеваниям, по сути превращающим мозг поевших не той говядины в вязкое усохшее решето (не преувеличиваю), я не могу себя заставить проглотить ни кусочка - кто-то другой, может, и выживет, а мне в случае неудачи просто сотрут жесткий диск, полностью сотрут, как же страшно все-таки. Остается ли сознание в стертом? Мне всегда казалось, что да, и это еще страшней.

В ходе диалогов и бесед активно развивала тему гуманности или негуманности вытягивания из близких обещаний на случай "если со мной что-то" - выполнение обещания может быть как терапевтической практикой (по себе помню, что выполненное далеко не самое легкое обещание - издать книжку после - превратилось тогда в целительный квест, полностью вычистивший всякую боль), так и жутким бременем - или все-таки терапевтическим квестом? Не знаю об этом ничего, пока не поучаствовала в этом с обеих сторон.

Второй, нерабочий день был повеселее, ездили на пляж на корабле, пили розе (до сих пор не могу поверить, что можно купить билет за 2.75 на кораблик, который целый час через всю бухту везет тебя в открытый океан на пляж с дюнами и птицами, и сидеть на верхней палубе на ветру пить вино), ели бургеры "Рокавэй в понедельник днем" - такой аскеза-бургер состоит из вчерашней, воскресной булки и вчерашней, воскресной котлеты из соленого заветренного фарша. Зелень прокисла, сообщает продавщица, у которой вместо правой руки - детская ножка (вспоминаем, что читали об этом впервые у Ирвина Уэлша, как и большинство обывателей), огурчики закончились еще вчера, сыра нет и не будет - мы делимся на два лагеря, я покорно ем, что дают, аскеза значит аскеза, второй лагерь бунтует и выражает возмущение - и я всегда на стороне выражающих возмущение, это понятно, но все равно жую сухую булку!

Оказалось также, что Патти Смит дана не каждому - утром рабочего дня я встретилась в кафе "Под домом Патти Смит" на бранч с А., и уже после всего увидела в инстаграме Патти пост, где она сидит в том же самом кафе в то же самое время, за тем же самым столиком, с такой же чашечкой кофе, читает стихи (такого же) Аллена Гинзберга и что-то пишет в блокноте, вероятно, тоже стихи. Все совпало, но ничего не сошлось на этот раз - но это и приятно: значит, в тот раз когда и сошлось и совпало, это действительно было чудом, а не просто наслоением. Впрочем, во время утренней беседы я вспоминала Аллена Гинзберга пару раз, рассказывая про свой трип из ЛА в Сан-Франциско под знаменем посещения всех знаковых литературных точек Западного побережья, связанных с текстами, на которых я росла, росла, и так и не выросла. Этот трип, кстати, оказался наиболее неописываемым, неформулируемым опытом из всех, что у меня были в жизни - предполагаю, из-за сквозящих отверстий и провалов между подсознанием и реальностью - там, где должно слегка просачиваться, как тонкая пыль в песочных часах, внезапно затопило раскаленной лавой - поэтому исчезла возможность описания, наблюдения каждой пылинки, зависающей в пустоте - можно лишь пробовать угадать и предположить наполнение коллапсировавшего содержания по уже застывшим жарким формам, его полностью вытеснившим.

Между тем, последний всплеск жары - ближайшие два дня у нас будет плюс 36. Жаль, я не смогу провести их, как вчерашний вечер, сидя на мексиканском коврике в полосе прилива (очень рекомендую, кстати - в полнолуние сидеть на мексиканском коврике лицом в прилив, отодвигаясь каждые пять минут!) - моя миссия на эти два дня: спасти свечи от затопления свечами.

Хочется каких-нибудь хороших новостей: все хорошие новости для меня индикатор того, что со всеми нами случаются хорошие новости, следовательно, и у меня вот-вот!
dusya

Лето 66, 67, 68

Лето 66, 5 августа

Все смешалось в поток грусти, но показалось, что проплакав несколько дней, я как будто разрешила себе побыть развинченным человеком, которому больно - и поэтому парадоксальным образом боль притупилась, вытекла вся наружу, как вода. Предыдущий день, субботу, я провела в каком-то тумане обиды на случившееся. Поэт Лина К., рассуждая о том, как коллективный опыт горевания и проговаривания случившегося важен в травматичных ситуациях, очень точно написала о том, почему нам всем стало так больно: "именно он, который и есть мы, должен был дожить до того, что здесь - и это, конечно, очень конкретно, не на всей Земле, а именно здесь, у нас, для нас, в Беларуси - что-то изменится. Но он не дожил. И значит, мы тоже".

Вот, это оно. Мне показалось, что все это - финальное, очень жесткое осознание того, что мы - это не то поколение, которое доживет до изменений. Раньше всегда казалось, что мы такие молодые, активные, боевые, подхватили знамя и доживем, водрузим (помню, как Андрусь - но когда? не могу представить? уже после смерти, что ли? - передавал мне флаг, который висел у него дома, со словами: на митинги только с ним не ходите, сохраните до момента, когда мы победим - так вот, этот момент уже не случится ни с кем из нас, надо было все-таки ходить с флагом на митинги, что ли, и не верить в победу), а теперь понятно, что с нами это все уже не случилось. Ну да, такого рода осознания редко даются легко, но хорошо хоть, что они нам даются - некоторые и вовсе проходят мимо собственной катастрофы, даже не замечая раскачивающейся, гудящей под ногами земли.

Вечером после работы поехала в Икею (невероятно красивый душный закат, поездка на корабле, в наушниках "маленькая песенка в голове, маленькая песенка в голове, вот и все"), чтобы выразить свой маленький, как эта самая песенка, протест (против неотвратимости фоновой катастрофы, разумеется) - купить физические, down to earth во всех смыслах туркиозные шторы (туркоидные? туркезные? я погуглила туркиозность шторы и выяснила, что это бирюза - как же так? бирюза нашей юности, прессованная на Малой Арнаутской, отливала совсем другими оттенками! я оказалась в мире фальшивой, истинной бирюзы!) и какие-то ящички - не секрет, что от катастрофы помогает распределение всего по ящичкам, вообще всего вокруг.

Я даже вспомнила, как Юнгу (воспоминания, сновидения, размышления) в момент наивысшего ужаса и кошмара (кажется, он тогда выбирался из инфаркта, выбросившего его в манящий внекатегориальный пост-мир) привиделось, что наша реальность состоит из ящичков - ему было физически больно при мысли от возвращения в мир этих ящичков - ненатуральный, сконструированный таким образом, что на каждую как бы личность выдается некая искуственная ограничивающая ее конструкция вроде ящика (контуры которого и составляют т.н. личность). Возвращаться в как будто заколдованную реальность с ее ограничивающими формами и нелепой трехмерностью действительно обидно - но я всегда старалсь относиться к ящичкам как к своего рода благости, пользе и игре, что ли - если уж мы временно оказались там, где все разложено по полочкам, нет никакого смысла игнорировать полочки - все равно мы там совсем ненадолго, если подумать. Покупка ящичков меня успокоила, они как будто стали метафорой медленного юнговского смирения с нелепой наносной материальностью этой стороны бытия - также я съела тарелку фрикаделек, и уверена, что если бы во времена Юнга были икеевские фрикадельки, он бы метафизически категоризовал многие свои горькие открытия при помощи икеевских фрикаделек же.

Тут у меня не высказывается какая-то очень сложная мысль про намеренное латание метафизических провалов и дыр именно этими мелкими материальными штуками (это как в детстве строить домики из диванных подушек и всякого подручного дерьма) - о том, что такого рода ритуальные построения не осущевляются ни как убежище, ни как метафизический клей, но само действие, сам акт повторного конструирования этого всего из разбросанных в который раз диванных подушек - то есть, сопротивление как поступок - остается у тебя даже тогда, когда нет ни клея, ни убежища, ничего. И тут снова не формулируется. Сфота, в общем.

Дома я повесила шторы и сложила ящики, стало легче (от чего только не становится легче).

Вспомнила еще, что когда выходила из Икеи, мне показалось, что это не жара, а где-то рядом просто стоит такой, знаете, огромный автобус или трейлер, заведенный, и у него сзади выходит такое облако жара - ну как бывает, если стоите в теплый день около пышущего пружинистым здоровьем  автотранспортного гиганта - и я все вертела головой, чтобы понять, откуда валит этот раскаленный воздух, а потом сказала себе: а это погода, это погода, это лето в Нью-Йорке.



Лето 67, 6 августа.

Приснилось, что Минск затопило, но откачать воду невозможно, поэтому там изобрели подводные автомобильные парковки - чтобы припарковаться, нужно дождаться, пока машина утонет, после чего осторожно и медленно, как в инструкциях для правильного автомобильного утопления, открыть окна, опять же дождаться, пока машина почти под самый верх с бульканьем заполнится непрозрачной ржавой водой, чтобы можно было открыть дверь, глотнуть воздуха из-под крыши и выплывать наощупь наверх. Парковка была вся заставлена машинами на разных стадиях утопления, в наиболее мелкой ее части по уши в грязной воде бултыхалась толпа людей с задранными в дождливое сумрачное небо лицами, медленно двигаясь в сторону выхода (которого нет).

* * *

Чуть не отправилась на работу, но вспомнила, что в августе я работаю каждый день, кроме понедельника. Поехала на пляж на час-полтора - более продолжительного пляжа я страшусь, потому что с плеч моих облазят какие-то тонкие ломти прошутто, черт бы его побрал (и берет, кстати). Виделась с Леной, хотела ей поныть о том, как у меня плохо складывается жизнь, но Лена рассказала про визит родственников и я тут же просветлилась - нормально все складывается, если подумать, нормально. Нашла красную смородину, парэчку, в коробочках. Парэчка у них, получается, есть, и вишенка есть, а вот черники и черной смородины - нет, этого нету. Зашли потом в узбекское кафе, закинулись мясом - думаю, это стресс.

Виделась с Олей, краткосрочно и традиционно посещающий нью-йоркский съезд окружных одежных прокуроров, то ли два дня подряд, то ли не подряд, разделенные водяной эпопеей фрикадалек и пляжными серыми водами - я помню, что мы пили коктейли со стрекозиными крыльями в "Аптеке" в Чайнатауне (и туда нас, кстати, пустили в шортах, несмотря на то, что мы были не то чтобы совсем в шортах) и зачем-то пытались гадать о чем-то на тему личной жизни на потрепанной "Анне Карениной", обнаруженной на полочке в итальянском кафе "Эпистрофия". Верните мне мою эпистрофию. Оля возмущенно выхватила у меня Каренину до того, как я успела назадавать ей важных вопросов о наших судьбах, поэтому я сняла с соседней полки ветхонького Сиддхартху, который всегда про одно - мука, страдание, просветление. Вообще, наверное, Анну Каренину в США надо так и продавать, в комплекте с Сиддхартхой (разница у них - каких-то лет 40, если подумать), чтобы оно все выглядело как искупление, как эпистрофия (или, вероятно, это и есть эпистрофия). Оля, как и я, в ужасной тревоге, но все время хохочет (и я не могла вспомнить, хохотала ли она все время, когда мы виделись в прошлый раз? или я просто постоянно говорила что-то веселое?), то есть, со стороны наше общение было полно смеха и веселья, но вообще мы обсуждали в основном то, какие таблетки пить, когда антидепрессанты пить нельзя или не получается (у меня не получается, я уже говорила - резистентность).

Вспомнила, что меня здорово заседативил шоколад покоя, поэтому купили вечером шоколад покоя в Whole Foods (у вас в LA есть холфудс, учтиво спросила я, чем опять же очень развеселила Олю) и жевали его в раскаленном метро, как будто это и есть покой и он только снится (а он и снится). Оля мигом уехала на ледяном, прохладном, как зимние алюминиевые салазки, поезде L, и вслед за ней уехал еще десяток таких же ледяных, прохладных, хрустящих инеем саночек одностороннего L (я поняла, в Нью-Йоркском метро изобрели Односторонние Поезда!), а вот в мою сторону, в сторону Бушвика никакой ледяной поезд не шел, и я стояла в этих парах жара и пота, разжевывая шоколад покоя, и оценивала качество своего покоя - меня будто качало на невыносимых мягких качелях духоты и жары, и все люди казались, действительно, очень милыми и хорошими.

Оля все время повторяла: какие нью-йоркцы славные, такие добрые, поддерживающие, а еще они такие хорошие все, потому что идут, не умирают, делают что-то, они такие вообще молодцы, что не умирают. И действительно - они молодцы, что не умирают, поняла я! И я молодец! Как мы вообще отлично держимся! В метро на самом деле температура на платформах точно и наверняка превышает 40 градусов Цельсия - а мы вот все минут двадцать стоим, отрицая мысль про изобретение одностороннего поезда - и ждем, и будем ждать, и никто даже сознание не потеряет.

Хотя, конечно, надо было выйти и пойти пешком в Домино Парк, где мы накануне видели Блуждающее Облако Пара. Тоже такое новое бруклинское развлечение - Блуждающее Облако Пара. В жару его часто видят именно в Домино Парке. К тому же, там голые беспокойные дети окатили меня с ног до головы из оранжевого пластмассового ружья теплой фонтанной водой - то есть, фактически пляж и курорт, а не бывшая сахарная фабрика. Но нет, я дождалась поезда и поехала домой внутри своего рода супа - пока мы ждали двадцать минут, мы все стали человеческий суп и нам подали, так сказать, громыхающую кастрюлю.

Но шоколад покоя! Ни громыхающая кастрюля, ни вываливающийся за ее пределы густой, наваристый суп из уставшего человека не смогли поколебать мой покой. Я специально погуглила главный ингредиент шоколада покоя (Оля, впрочем, утверждает, что это кокаин) - выяснилось, что это л-теанин, который усиливает некие альфа-волны в мозгу, которые обычно отвечают за состояние "бодрой релаксации" или "сверхконцентрированной расслабленности" - то есть, реципиент становится крайне внимательным и собранным, видит и осознает и фиксирует вообще все - но все фиксируемое ему относительно похуй. Какие антидепрессанты, пересаживаемся все на шоколад покоя!

Лето 68, 7 августа.

Виделась с вернувшейся из Минска Настей В., которой я весь вечер пыталась рассказать про Настю В., не понимаю, почему - видимо, всякому собеседнику ты на самом деле рассказываешь лишь про него самого, даже когда пытаешься рассказать о других людях. Оказалось, что в кафе около дома Патти Смит (а вы, небось, и забыли про это кафе! а вот мы не забыли! мы даже ходили в его бруклинскую локацию с Олей пить мутный араковый лимонад, и Оля робко интересовалась, прилагается ли и к бруклинской версии кафе бруклинская версия Патти Смит) теперь готовят голубцы - или их и раньше готовили, но только Настя В. распознала в "фаршированной капустке" голубчики - родные, домашние! просто слов нет, как прекрасно! Почему-то у нас вышла терапевтическая беседа (или для меня она показалась терапевтичной - когда начинаешь рассказывать про весь ужас, который происходит кругом в мире у всех, понимаешь, что про себя и свои переживания говорить уже как-то глупо и мелко) - зашла потом к Насте домой и взяла передачу от мамы - набор оршанских льняных полотенчиков. Оршанские льняные полотенчики! Вторая после шоколада покоя вещь, снижающая тревожность! Я замоталась с ног до головы в бесконечный рулон оршанских льняных полотенчиков, включила кондиционер и сидела так три часа в оцепенении, читая новости о том, как в Минске арестовали, кажется, почти всех редакторов и журналистов независимых СМИ, конфиксовав всю их технику, компьютеры, винчестеры и флэшки, устроив обыски у них дома и в редакциях из-за того, что кто-то якобы спиздил пароль от аккаунта, с которого можно было на 15 минут раньше обычного мира читать новости о достижениях сельского хозяйства от единственного государственного информагентства.

Некоторые мои знакомые, особенно уехавшие за границу и не имевшие, как я, значительного опыта работы в независимых белорусских СМИ, уверяют меня, что красть нехорошо, и если ребята и правда читали эту убогую инфоленту под чужим паролем, это, безусловно, преступление. Лично я практически уверена, что нарушала то, что придумано нашим государством под видом законов, бесчисленное множество раз (даже факт работы на не аккредитованное в стране радио - тоже, безусловно, преступление), поэтому я не уверена, что хочу домой вотпрямщас. Я помню, что с ощущением, что к тебе домой в любую минуту могут прийти и под каким-то предлогом забрать твой компьютер со всеми текстами и фотографиями (и никогда не вернуть, кстати - они ничего не возвращают, и это страшно), в принципе как-то можно жить (мы ведь жили), но я знаю, что и без него можно жить, оказывается. И уж лучше без него.

На закате дали недолгий сеанс желто-серого освещения, как в фильмах Веса Андерсона, такого пленочного, масляного, как фонарь - это из-за случайной грозы.

И еще, когда приходишь в обувной кофешоп Tom's за бесплатным кофе по карточке (каждый десятый кофе у них бесплатный), они сразу предлагают: латте? большой или маленький? ну конечно большой! с сиропом из розовых лепестков! и взбитыми сливками! ну то есть чего вы думаете, он же бесплатный! (и правильно же - когда ты ни за что не платишь, у тебя на самом деле нет никакого выбора вообще, ты просто должен брать все самое лучшее. платить же необходимо только за право долго-долго выбирать какую-то сомнительную поебень, и это справедливо).
dusya

Лето 64, 65

3-4 августа

Вчера был очень странный день - где-то ровно посередине мне стало так невыносимо психологически плохо, что я с ужасом подумала: вот и все, она все-таки поломалась. Стоп машина, сказал Пушкин. Так себя чувствует водитель, когда автомобиль, периодически дергающийся и издающий время от времени неприятную, тягучую, угрожающую волну вибраций, вдруг намертво глохнет прямо во время движения, превращаясь в трудноуправляемое неповоротливое что-то, что-нибудь, нечто совершенно иное. Мир отчетливо выглядел как хлынувшая через край катастрофа, причем моя персональная. Весь день на работе я еле сдерживала слезы, и барьер, их сдерживающий, нарастал в горле этим самым невидимым торнадо - сделать с этим ничего было нельзя. И я довольно сильно испугалась - такие химические штуки мне не свойственны; а тут как будто из-под всей этой дофаминовой системы мозга резко что-то выдернули - коврик, паркет, фундамент, шнур (и выдавили стекло) и все куда-то оплыло, как свечка. Медленными, медленными шагами я вышла из магазинчика, закрыла его на сигнализацию, зашла в тайское кафе и заказала огромную, маслянистую, как луна, желтую рыбу, плавающую на сонных заупокойных волнах кислого риса. Съев рыбу с полным осознанием того, что я впитываю ее покой, небытие и недвижимость, я пошла в магазин Whole Foods, взяла там коробку шоколада с успокоительными (да, тут можно купить коробку шоколада с букетом успокоительных: Л-Теанин, глицин, габа, магнезиум, ромашка), какую-то седативную соль для ванны, много еды с глюкозой, потом купила у грузина Бенели бутылку того самого верде с крабом на этикетке (он не соврал, это чудесное верде), залезла в ванну прямо с бутылкой верде и коробкой шоколада, пыталась поплакать - но нет, ступор, ничего, горло будто забило этими чугунными, жестяными слезами. Я просто устала, говорила я себе, поедая шоколад покоя, я просто устала. Так я съела целую коробку - а это довольно большая порция. На коробке было написано, что шоколад покоя запрещено запивать алкоголем, но мне было уже наплевать, потому что шоколад покоя начал довольно интенсивно дарить мне покой (пожалуй, я буду всем рекомендовать и осознанно дарить этот шоколад покоя! раньше я передавала его друзьям в качестве милого хипстерского сувенира, но никогда не пробовала сама - а оказалось, что он действует!) - я доела и допила все и легла спать, буквально провалившись в яму.

А утром я проснулась от сообщения, что умер Саша Куллинкович. Нет, нет, нет, подумала я, только не Саша, пожалуйста, нет.

Но оказалось, что да. В день своего концерта. От пневмонии. И только тогда чугун в горле как будто растаял - я заплакала и до сих пор не могу перестать. Потому что началось как раз то самое, чего я так боялась, когда уезжала.

Ну и просто от обиды: что ж вы делаете, суки.

dusya

Лето 47, 48, 49

Настали те самые дни, когда все работы наползли одна на другую, и жизни не осталось. Но я обещала все записывать! Тем более, что обычно, когда умираешь, вдруг ненадолго в режиме вспышки с ужасом понимаешь, что именно такие дни, когда жизни не оставалось, и были на самом деле - жизнь. Так что я заранее запишу это все как доказательную телеграмму себе в этот разочаровывающий будущий будничный момент разделения.

Лето 47

Парижские начальники каждый день проводят пресс-презентации новых свечек редакторам журналов вроде Эсквайр и Джей-Кю. Я работаю на этих презентациях, и впервые в жизни я не на стороне прессы, а - с другой стороны (очень интересный опыт). Просыпаюсь в 6, еду на работу к 8. Учитывая, что обычно я еду на работу к 11, господь всегда, как выяснилось, милостиво избавлял меня от зрелища "весь город Нью-Йорк пытается доехать до работы в 7-8 утра", теперь же я насладилась им целиком от начала до конца - это как просмотреть бесконечный сериал со всеми эпилогами, впихнутый в полчаса невыносимого транзита.

Вырвавшись из мира пресс-презентаций, бегала какое-то время по городу, чтобы купить для мамы кофе, попала в грозу - вначале ждала, пока гроза закончится, под какими-то строительными конструкциями на перекрестке Бродвей и Принс, потом, когда конструкции начали разваливаться и калечить туристов, выбежала прямо в сокрушительный ливень и поняла, ожидая всем телом катарсического погружения - это лживый ливень, фальш-гроза, она не работает! Она не приносит облегчения! Все равно все так же жарко, влажно, мерзко, противно - только при этом еще мокро и холодно (я не знаю, как это точно объяснить, когда душно и жарко, но мерзко и холодно, но так и было!). Гроза, не приносящая облегчения, длилась несколько часов, все это время я внутри нее, как в пузыре физической невыносимости, бегала по городу, то промокая насквозь, то высыхая внутри этого пузыря - пока не обнаружила себя в магазине Whole Foods с синими ногами и такими болями в почках и спине, что просто пошевелиться невозможно. Кое-как добралась до дома, где поняла, что я была на ногах ровно 12 часов, о ужас. Тем не менее, как-то добрела до Насти, передала ей кофе и еще немного мелких подарков для мамы - Настя летит в Минск. Вообще, Настя теперь живет в новой квартире - размером даже больше, чем квартиры, которые иногда мне снятся в компенсационном режиме в обмен на жилье в закутке на кухне в двухэтажном микроавтобусе со лживой соседкой. Я старалась не завидовать, но, пока я осматривала квартиру, у меня было очень особенное завистливое лицо, поэтому я начала себя вслух утешать: "Ты просто заслужила! Ты добилась! Ты - настрадалась, ты через многое прошла, чтобы получить такую огромную квартиру! А я еще недостаточно страдала. Мало всего сделала. У меня все еще впереди. Это - справедливо и правильно". Но что-то я не уверена, что все впереди. Все, что мне казалось впереди за последние 10 лет, так и не произошло, зато все, что мне казалось нереальным и невозможным - все это случилось.

Посмотрела перед сном таки в календарь - и правда, ровно 9 лет назад, 17 июля я впервые прилетела в Нью-Йорк на разваливающемся самолете компании LOT. И с тех пор уже, ясное дело, почти не уезжала, ха-ха.

Лето 48

Снова проснулась в семь утра. Работала на пресс-презентации свечей, потом помчалась в книжный магазин "Макналли и Джексон" готовиться к интервью с композитором, который написал интерактивную оперу для лос-анжелесского вокзала и наушников по текстам Кальвино. Потом помчалась на интервью куда-то в самый бойкий и многорасовый (какое хорошее слово! однорасовость и многорасовость!) райончик около Проспект-Парка - композитор оказался жутко быстрым и многословным итальянцем, и мы неожиданно прекрасно поговорили про Кальвино - правда, в кафе-мороженом, где мы сидели, все время бойко шумел фанк, поэтому я боюсь расшифровывать интервью - вдруг на файле тоже будет фанк? У меня уже были интервью, где на файле оказывался фанк, но мне стыдно об этом вспоминать (впрочем, судьба мне за эти интервью отомстила, я сама потом дала одно или два интервью, где на файле оказывался фанк). Вышла из кафе, оказалось, что рядом - парк. Зашла в парк, легла прямо на землю около зеленого заболоченного, будто укрытого пластиковым ковром, рясочного пруда - я от усталости уже ничего не соображала, позвонила маме и начала описывать ей все, что вижу: вот зеленые черепахи рассыпаны по камням, как будто у кого-то из кошелька выпали монетки, вот стоит чугунная серая цапля, будто с картин Хокусая, но она живая и вертит бойким змеиным хвостом, вот бурундук пробежал - крепенький, тугой, как тюбик, который хочется выдавить! С отцом тоже пыталась говорить потом отдельно - но он, как обычно, на любое уведомление реагирует предупреждением (не трогай бурундука! не прикасайся к цапле! не подходи к воде! не стой под стрелой!). Вернулась домой, писала сценарий.

Спустилась в комнату к соседке М., потому что хозяин квартиры сказал, что М. уехала в Аризону, и я подумала: а свет там почему-то горит, надо выключить, все-таки за электричество платить. К тому же, мне хотелось посмотреть, развела ли М. подозреваемый мною срач и есть ли там внизу порочные доказательства жизни прочих людей. Оказалось, что М. и правда живет не одна, там какой-то целый сквот у них (а я еще переживала, что когда жалуюсь хозяину квартиры на то, что как мне кажется, в его комнате живет не один человек, я демонстрирую старческую паранойю! вовсе нет!), как это все мерзко, кто бы знал. Особенно меня возмущает то, что когда они ходят в душ на моем этаже по очереди, все, кто не М., заворачиваются с головой в гигантское полотенце и не здоровается - чтобы я думала, что это М. совсем ебанулась и каждые полчаса бегает купаться. Не знаю, может быть, М. и станет рок-звездой, как и мечтала поначалу, до этой эпопеи с подруженьками, но судя по количеству употребляемых ей легких наркотиков и тематике их застольных бесед, дело дрянь, вы ничего и никогда о ней не узнаете. Ох, не надо было им пиздить мой лавандовый кондиционер. Повыключала у них свет, выбросила какие-то стаканы с розовой жидкостью, из которой вылетали серые оводы. Вот откуда у меня берутся серые оводы! Это они разводят их в марганцевых лунных водах!

Перед сном ненадолго увиделась с Севой в Бизарр-Баре - он был тут проездом из Чикаго в Дублин. Я не видела Севу пару лет, за эти годы он сильно возмужал и, кажется, остепенился. Возможно, я сейчас сильно ошибаюсь - в минские времена я не помню ничего более опасного, чем Сева, да и в нью-йоркские тоже - когда он учился здесь в "Новой Школе", его оттуда выгнали за то, что он поджег школу и обидел Жижека (поджег Жижека и обидел школу), но как-то он умудрился таки доучиться в Чикаго, поступить в магистратуру и не сойти с ума. Теперь у Севы американский паспорт с хищной птичкой. Мне кажется, что Севе я тоже немного завидую, но он ведь тоже все это выстрадал! Жгла ли я школу и Жижека? Нет, не жгла. Мало страдала. Возможно, у меня уже не осталось времени в жизни, чтобы настрадаться и на квартиру, и на паспорт - к тому же, возможно, я уже что-то такое в прошлой жизни сделала, что у меня есть белорусская квартира и белорусский паспорт, и в этом и есть суть и знамение моих страданий в нынешней жизни.

Лето 49

Писала сценарий в итальянском кафе на Уолл-Стрит, от тоски не доела макароны. Я вообще когда-нибудь отдохну или уже все? Впрочем, меня, вероятно, уволят, когда я уеду в резиденцию - вот тогда отдохну и буду жить на улице, и недоеденные макароны мне вспомнятся или даже явятся в виде призрака - вообще вся недоеденная еда явится. Немного погуляли с flamme_tirre, удалось застать этот невероятный подсвечивающий момент с длинными стометровыми закатными тенями, превращающими даже сраные бульдозеры в хрупкие драгоценные камушки. К тому же, у реки давали блюз (играл Джон Хэммонд), немного послушали блюз, отвлекаясь на мельтешащую собачу по имени Матисс (хотя это была женского пола собача - сразу вспоминается кундеровский Каренин), которая постоянно пыталась сбежать от хозяев и периодически выжирала расставленное по полянке чужое вино в пластиковых бокальчиках, отчего становилась еще вертлявее, любвеобильнее и безумнее. Я почему-то забыла породу таких собак и сказала, что это должно быть специальная микро-гоночная собака, которая обычно срывается с поводка и принимается бегать кругами по поляне и допивать вино из всех бокалов, вырывая их из рук у публики - и собака, в самом деле, это сделала. У нее еще была такая удобная тонкая и винтажная винная пасть - удобно пить из бокала. Потом пьяноватую собачу таки прицепили к поводку, поэтому она бегала мелкими тревожными узкими кругами, жевала траву и глотала пчел. Чем-то напомнила мне меня в студенческие годы, а также муравьеда. Блюз я, в общем, почти не помню, но это был отличный блюз, кажется.
dusya

Лето 45, 46

Лето 45

А ведь и правда, сегодня 11 лет как нет Дмитрия Алексаныча Пригова, и всё без него эти 11 лет - немного не связывается, не увязывается одно с другим и промеж собою так, как раньше. Как будто исчезла одна из формул, упорядочивающих неизвестное. Есть и другие формулы, которые работают, но этой - нет. В связи (несовершенной) с этим - пусть я и не поклонник футбола и, ох, не смотрела это все - текстовое сопровождение к акции Pussy Riot про Земного и Небесного Милицанера меня неимоверно расстрогало.

Каждое утро просыпаюсь в 5.55. Чтобы мне поверили (не очень понимаю, правда, кто мне должен поверить), я делаю скриншот. На моем телефоне уже четыре скриншота - и на каждом 5.55 утра. Не знаю, как это объяснить. Внутренний будильник? Когда-то Саша мне рассказывала похожее, но у нее было другое время, 5.00, что ли. По ее словам, это вирус - все, кому она о нем рассказывала, начинали просыпаться в 5.00.  Ну что ж. Теперь все, кто это прочитал, будут просыпаться в 5.55. Делайте скриншоты.

Работала целый день человеком-свечой, вечером в полубессознательном состоянии ела соленые огурчики и суп с гигантской клецкой из мацы в Кац Деликатессен - обожаю это место, потому что легендарный старик Кац полная копия моего отца. Очень приятно видеть на всех стенах засаленные фотографии, где мой отец обнимается то с Робертом Де Ниро, то с Мег Райан ("можно мне то же, что и ей?"), то с Элайджей Вудом. Потом поехала в парк Домино, хасидов там уже почти не было (нагулялись), зато давали великолепный закат в форме синусоиды с абсентовым лучом, делящим небо надвое под углом в 40 градусов. Я так поняла, что это к неимоверной жаре (просто я это пишу в уже состоявшуюся неимоверную жару). Полежала там немножко на деревянных скамейках и фальшивом газоне, ко мне подходили разнокалиберные собаки, прижался коричневым пуховым боком чей-то огромный дымный пудель, потом прителели муравьиные матери, ломкие, как неспособные поразить плоть нефтяные пули из прерванного сна. Я случайно, в полудреме расслоила пару неловких матерей о пластиковый газон рюкзаком - от них остались сетчатые темно-маслянистые полосы. Пора идти домой, поняла я - по дороге зашла в хипстерский магазин WholeFoods, который открыл муж моего одноклассника Сереги, прокатилась на L Train, который вот-вот закроют навсегда - и шла домой индустриальными пустыми улицами, вопрошая мелкого машинного бога шаффла о том, почему он прекратил работу по эту сторону Атлантицы: видимо, у него такой контракт (и не со мной причем).

Начала читать новую книгу Петрушевской, но забыла, и потом все утро пыталась вспомнить, откуда я знаю столько жутких изумительных подробностей про жизнь каких-то второстепенных людей; мне все казалось, что я подслушала чей-то разговор, а потом поняла - книга. Как хорошо, что хоть Людмила Стефановна никуда не исчезла, это просто чудо какое-то.

Лето 46

"Дело в том, что в Нью-Йорк приехали наши оба парижских босса. И их зовут как блюда советского новогоднего стола - Жюльен и Оливье".

Снова душная сатанинская жара. Устаю, плохо соображаю. Снова работала человеком-свечой: сегодня мы с Селин в основном бегали, обливаясь кровавым потом, по Сохо с десятикилограммовыми ящиками, заполненными элитным марокканским мятным воском в злато-розовых кофрах (попутно я проводила какие-то мучительные экскурсии: а это дом Дэвида Боуи!) и пытались с помощью пиарщицы Жюли расставить их по нужным полочкам, пока воск тек слезой и выплескивался из кофра - плюс тридцать вечность, невыносимая душность бытия, и не в этот ли день я прилетела сюда впервые девять лет назад? Но нет времени смотреть в календарь, и даже эти записи я пишу вместо того, чтобы наконец-то лечь спать, потому что просыпаться мне ровно через шесть часов и мчаться на свечную пресс-конференцию, которую мы организовываем. Я помогла пиарщице Жюли убить медленную круглую муху (у нас водятся такие в магазине - огромные, серые, пустые, срут исключительно в золотые камеи с профилем мадам де Помпадур) гигантским рулоном бумаги, а также бойко проанализировала новую коллекцию свечей, связанных тематически с Древним Египтом: свеча "Фараончик" пахнет составом для бальзамирования тела (миро, ладан, травы), свеча "Омон Ра" пахнет старой книжечкой (и мы все прекрасно понимаем, чьей), третья, "Гиза"  - рассольником, щецами и соленым огурчиком из Кац Деликатессен. На соленом огурчике Жюли не выдержала, конечно (я не скажу, что она сказала).
- Хорошо, - согласилась я. - Она просто пахнет гвоздичкой, сойдемся на этом, если огурчик Каца нам не подходит. Знаете, такая штука. Ну, когда готовите. Такая, как веточка крошечная.
- Знаю, - сказала Селин. - Их втыкают в луковицу, когда делают суп.
Ой, культурная разница. Лучше не углубляться. В конце концов, я тоже не смогла объяснить им рассольник и профессора кислых щей (sour cabbage borscht PhD?)

Как-то нужно успеть подготовиться к интервью с композитором, который изобрел самопишущуюся блуждающую немую оперу по книге Итало Кальвино о невидимых городах. Перечитываю Кальвино, засыпаю. Небоскреб за окном полностью заслонил Луну и Солнце. Мне нужно заглянуть в календарь, чтобы понять, что случилось девять лет назад. Но сейчас все-таки не тот самый момент.
dusya

Лето 38, 39. Ой, не самые веселые дни лета. Многофункциональный комплекс, некуда идти.

Эпопея со сценариями немного затянулась, поэтому, пусть она и омрачила последние два летних дня (параллельно оба дня я продавала свечи, то есть ура, Америка, вкалываем 15 часов в сутки, и половина этого времени бесплатно!), я решила на ней не зацикливаться, а то я снова буду рыдать, в конце концов, сколько можно.

Лето 38

Наконец-то, поняла, почему американцы выбирают еду и что это за психическое отклонение. Меня раньше возмущало и злило, когда я видела, как придирчиво, дотошно они перебирают все эти сайты, приложения, читают отзывы, тратят на выбор подходящего места для еды огромное количество времени, часами обсуждают со знакомыми и сотрудниками места, куда сходить поесть: а вот там есть отличная кофейня, а вот там - лучший в мире хумус, а там - самый крутой рамен (какого хера, думала я, зайди ты в любое место и съешь бутерброд, ну). Они стоят в очереди по два часа, чтобы съесть этот рамен, зачем? Они долго-долго могут решать с тобой, в какое именно место мы пойдем есть такос сегодня вечером (и не в коем случае не в другое). А потом я поняла: стресс, отчаяние, разжижение личности, полное отсутствие времени, которое невозможно потратить на неудачный выбор. Когда работаешь и сходишь с ума от бессилия и несправедливости, ближе к вечеру начинаешь навязчиво, маниакально катать туда-сюда по раздутому и пустому черепному ящичку мысль: а куда я схожу поужинать? Что я хочу съесть? Что мне доставит удовольствие? Иллюзия выбора дает иллюзию свободы этого выбора, что ли. Место с невкусной едой может разрушить развинченного человека окончательно - особенно если у него был ужасный день. Я это все поняла, когда почувствовала, что ближе к концу рабочего дня начинаю мысленно выбирать еду: мне нужно съесть тайскую рыбу на пару в банановых листьях у Сестры Дядюшки Буна? Мне надо пойти к индусам и съесть там досу? Мне пойти к израильтянам и взять там рибу или шакшуку? Чего я хочу? Эй, ответь, чего ты хочешь. Я вдруг почувствовала, как это: в состоянии полнейшего истощения и измождения пойти в первое попавшееся место и съесть там какое-нибудь дерьмо: смерть, разрушение, невозможность. В итоге нашла какую-то марокканскую столовку и сидела ковыряла там тефтели из барана с какими-то пластмассовыми шариками внутри. Вспоминала Алису, которую я кормила белорусскими магазинными пельменями в студенческие годы, и она аккуратно и деликатно выковыривала из каждого пельменя маленькие черные квадратики идеальной формы. Я до сих пор не знаю, что это было.
Но Алиса всегда и в любой ситуации осторожно вынимала из пельменей маленькие черные квадратики. Возможно, она и теперь занимается чем-то похожим, если ей достается что-то похожее на те пельмени. Мне хотелось бы в это верить, во всяком случае.

Подумала, что Настя В. - счастливый человек с отличной работой: раньше, когда мы после ее работы встречались, чтобы поужинать, на вопрос о том, куда она хочет сходить, она хохотала и отвечала: ай, да пофиг! пофиг куда! мне без разницы!

Вечерний Бушвик: я хожу вокруг дома в пижаме и майке-алкоголичке наизнанку, в домашних шлепанцах и с большой кофейной кружкой, в которой плещется черное, как ночь, вино верде (все не могу допить ту амнезийную бутылку). Это сценарий переезда из подъезда в подъезд, я его продумываю.

Лето 39

К моему свечному бдению присоединилась Селин, притащила в холщовом мешке каких-то мирровых и оливковых кустов, чтобы посадить их в нашу мини-клумбу вокруг дерева.
- Ты же знаешь, Селин, что вечером на оградку клумбы кто-то обязательно сядет толстой жопой, - вздохнула я. - И уничтожит оливковый куст, который ты только что посадила. И бросит в клумбу сраную бутылку из-под виски "Дикая Индюшка". Это происходило уже раз пять этим летом.
- Да, - сказала Селин. - Но это не значит, что я не должна сажать оливковый куст. Все ебанулись, одна я буду сажать оливковый куст, понимаешь?
Ее руки были в земле. В прихожей соседнего подъезда молдавские рабочие приделывали к верхним сводам помещения новый потолок. Я подивилась: новенький потолок был мягким, как зефир, и тек на пол куда-то мимо рук молдавских рабочих. Кое-как затвердив потолок (в подъезде кисловато пахло зубными врачами и новенькими пломбами), они вдвоем пошли купаться в туалетную комнату, как-то умудрившись принять совместный душ из крошечной раковины.

Заходила Люба, уговаривала переехать в Эквадор, чтобы захватить там власть и издеваться над американцами, которые приедут к нам просить убежища.

Почитала новости из Беларуси и снова немного поплакала. Почему-то именно сейчас так отчетливо и болезненно поняла, что дома больше нет. Вначале Аня и Саша, которые живут летом в моей квартире, прислали мне план генерального уплотнения территории между Ботаническим Садом и улицей Сурганова. Это - моя территория, и ее будут генерально уплотнять. На ней мои сосны, мой лес, мои белки и ястребы, мои беседки и ночные танцплощадки, мои кипарисы-елки шеренгою стоят под луной сиреневыми воинами, мои скамейки и подлунные алеи с тополями. Теперь там будет стоянка на 600 машиномест, медицинский центр, еще какой-то многофункциональный комплекс (я ненавижу словосочетание "многофункциональный комплекс") и еще какая-то бизнес-хуйня на сто этажей с дополнительной стоянкой на триста машиномест. Все, считай, дома больше нет, если из него ты выходишь не во двор с соснами и зайчиками (был зайчик! серьезно!), а в бизнес-центр, медицинский центр, многофункциональный комплекс и филиал ада на тысячу сковородкомест. Все. Поскольку я не могу прямо сейчас пойти и лечь под бульдозеры, отстаивая свою территорию, можно считать, что я заранее проигрываю эту войну и не имею права ни возмущаться, ни возвращаться на поле битвы, где даже не мои кости лежат.

А потом я увидела в социальных сетях (в которые почти не захожу! вот же черт меня дернул!) множество красочных фотоотчетов с огромного фестиваля "СтереоЛето", который проходил в Минске в Ботаническом Саду. Три сцены, тысячи красивых молодых людей, белые девушки с одинаковыми прическами (прямые светлые и темные волосы на прямой или чуть асимметричный пробор), парни в одинаковых рубашках и "косухах", Иван Дорн, счастье, улыбки, инстаграм, все качается на зеленых вечерних волнах, немножко фильм "Все эти бессонные ночи" - и меня просто разорвало, как будто бы надо мной все это время висел кожаный дирижабль, наполненный слезами, или я и была этот дирижабль, сшитый моей жестокой памятью из моей же собственной кожи - единственной, потому что ее некуда сбросить.

Я - единственный человек в Минске (с ментальной проекцией в Минске?), которого этот музыкальный фестиваль в Ботаническом Саду сделал несчастливым. Потому что Сад - это второе после моего двора место, где я как-то могла чувствовать себя собой в этом тонком, натянутом между двумя параноидальными пропастями беспамятства и безразличия, мире как бы естественно существующей природы - в Саду менялось немногое или почти ничего (не считая того, что на могилах моих животных выстроили теннисные корты - но в Минске вообще нигде и никогда нельзя похоронить любимое животное или человека, потому что рано или поздно поверх всего выстроят теннисные корты или многофункциональный комплекс), и все эти фотографии счастливых людей, тысячами разбредшихся по дорожкам сада, вызвали у меня почти физическую боль. В Саду просто не должно быть шума, сцен, киловатт, грохота, этих народных гуляний - я слишком хорошо помню помню, что ночью - как, допустим, в ту самую ночь, когда узнаешь про смерть близкого друга, перемахиваешь через забор и долго-долго идешь к озеру, сопровождаемый тихим свистом соловьев - Сад представляет собой особенное транзитивное пространство, немного наклонное, мягким углом будто вырастающее из некоего более масштабного, глобального, потустороннего озера, тоже наклонного - и перечеркнуть это все единожды и напрочь можно именно так: хипстерским фестивалем "СтереоЛето": три сцены, Иван Дорн, молодость и радость.

Мне некуда возвращаться, все.