Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

dusya

Лето 91

30 августа

Третий день немыслимой жары и предпоследний день лета - и, мне почему-то это не забывается и не выветривается - зачем-то день рождения Лукашенко. Мы с блогером А. и ребенком Д. выбираемся на брайтонский океан - и пока я обессиленно фотографирую пол, стену вагона метро, блогера А. и ребенка Д. в одинаковых разноцветых феминистичных шапочках (на мне масонская кепка и белая футболка с надписью "Медленная. Тупая", так называемая дизайнерская футболка выходного дня) и кое-как выхожу из поезда, путаясь в бутылках воды и чужих разлетающихся пляжных зонтах, блогер А. успевает сделать пару бойких видео о том, как хороши брайтонские пирожки с картошкой по доллар пятьдесят и ватрушки с вишнею по доллар семьдесят пять. Я так не умею, я медленная и тупая, и около океана я выливаю на себя, наверное, полгаллона цинкового гроба (мои противосолнечные белила сделаны из цинка, это я что-то экологическое, анти-химическое случайно купила, не подумав), став белой и солнценепроницаемой - после чего ощущаю, как меня буквально нагревает изнутри, словно я попала в микроволновку: плюс 36, ни ветерка, ничего, и люди будто зомби бредут к воде и падают в нее и пьют из нее отвар из соли, медуз и миниатюрных полосатых рыб. Я просидела среди рыб часа три, изредка выбираясь в раскаленное солнечное смрт, в основном, чтобы подивиться тому, насколько быстро прогревается человеческий организм, вообще как все быстро прогревается.

Рядом какой-то малыш энергично рыл яму для кукол, потом начал хоронить их заживо, тыкая лицом в песок. Возможно, это была казнь - я вспомнила, что у меня во сне было что-то похожее, я была одной из таких кукол. Ребенок Д. ужаснулась:
- Зачем он делает это с пупсиками? Каждый такой пупсик стоит тридцать долларов, между прочим! Это же куклы Лол!
- Д.! - тихо и торжественно произнесла А., - Задумайся на секунду. Все эти люди тебя ПОНИМАЮТ.

Тем не менее, невозможно не обсудить крохотную белокурую девочку, которая притащила на пляж настоящую лопату - с желтым черенком. Такими лопатами обычно окапывают могильные холмики. Белокурая девочка была царицей пляжа - буквально за полчаса вырыла настоящий окоп. Если бы полицейский вертолет, последние пару часов кружащий над пляжем, начал палить по отдыхающим с воздуха, девочка и ее семье выжили бы, схоронившись в окопе.

Ближе к шести вечера началось светопредставление - с дальнего океана подул ветерок и вместе с ним с большой воды начало нести огромных, странной увечной формы, чорных хромированных стрекоз, похожих на гитлера (зачем я это написала? наверное, вспомнила, что как-то мы делали мультфильм для Саши про Гитлера, которого я вылепила из пластилина в форме стрекозы, словно это была самая естественная форма для гитлера). Стрекозы были грузны, тяжки, с ними было что-то фатально не так - они будто раздваивались, растраивались, состояли из трехлепесточного знака радиации - тройные тяжелые стрекозы. Их становилось все больше, в какой-то момент чорные стрекозы заполонили собой все. За чорными стрекозами прилетели серые грязные альбатросы и замяукали кошками. Все это стало напоминать сказку Чуковского, рассказанную пьяным ребенком. А потом прилетели мухи. Сразу все мухи мира. Скорей, с океана прилетела тьма в форме мух.

- Посмотри, у девушки на лице муха, - сказала Д. И правда, в воде стояла, прячась от стрекоз, девушка, выставив наружу лишь маленькое белое лицо, и натужно улыбалась, и у нее на лице, как жирная точка, сидела большая серая муха.

Я почувствовала уколы в ногах - оказалось, на мне сидели мухи и жевали меня понемногу. Я немного попрыгала и вдруг заметила, что прыгает весь пляж - мухи реально прилетели и стали есть голых беспомощных людей, намазанных цинком. Около меня скакал и извивался какой-то огромный гавайский мужик в длинных зеленых шортах, его голени были густо-густо, будто слоем шевелящегося чорного масла, покрыты жужжащими голодными мухами. Я никогда в жизни ничего подобного не видела. То же самое свидетели кричали воющему от боли гавайскому мужику:

- Парень, парень, тебя едят заживо! Мы никогда в жизни не видели ничего подобного!

- Все, - объявила я. - Сил моих больше нет. Я ухожу нахер с пляжа.

И бросилась бегом. Почему-то мысленно я связала наступивший апокалипсис с днем рождения Лукашенко. Но, возможно, это был какой-то ритуал по изгнанию лета из человека. Не знаю.

Сидели потом в кафе "Брайтонская Сова", которое 4 года назад открылось как хипстерский кофешоп, но потом по закону обратной джентрификации постепенно обросло брайтонской приметой сытости - кровавые вишневые вареники, лососевый блинчик со слезой, водонька с огурцом (к нашему эспрессо бармен приносит нарзан в ледяной рюмочке и шутит: а это водочка вам на прощаньице, милый, милый), пергидролевые цеци в леопардовых халатах - и тут я совершенно рада и счастлива, потому что когда это кафе только открылось, меня обуяла паника: хипстерское место! брайтон уже не тот! К счастью, Брайтон все еще тот, и всякое хипстерское место он вбирает в себя, поглощает и превращает в кофешоп на Привозе и коворкинг-спейс на Молдаванке, ура.

Рассказывали десятилетней Д. о том, какие у нас были веселые детские дачные игры во времена отсутствия смартфонов и компьютерных игр. Десятилетняя Д. искренне завидовала. Домик на дереве, восторгалась она, не может быть! Играли в индейцев, нападали на прохожих, которые шли с электрички, заставляли их целовать какую-то деревянную палку и присягать на верность вашей богине, надо же! Шалаш под елкой, куда можно было стянуть бабушкин фамильный сервиз! Рогатка, которой нам пробили глаз, ооо! Бомбочки из селитры! Бросать краденые патроны в костер! КРАСТЬ КРЫЖОВНИК В САДУ ДЯДИ КОЛИ! Казаки-разбойники! Глаза у Д. разгорелись, она оживленно (даже слишком) расспрашивала, как именно мы пытали пленных детей, и мы с ужасом начали вспоминать: оказалось, что А. привязывала соседнего дачного ребенка к муравьиному пню, мы у себя тоже привязывали детей к какому-то столбу и хлестали их крапивой, а также капали им на запястья расплавленным каучуком, спижженым на стройке (про топологию стройки как мифического пространства мы ребенку Д. уже рассказали).
- Но вы же мечтали, что вот бы у вас были, не знаю, смартфоны, правда? Вы бы нам завидовали, если бы узнали, что в будущем у детей будут такие штуки, да? - грустно спросила Д.
- Да! - ответила я. - У нас одному пацану из Германии привезли рации, две штуки - такие хрипящие чугунные дуры. Так он был круче всех. Мы его ненавидели. Мы хотели его задушить. А тут смартфон. Да мы бы все отдали за такое.
- Я очень хочу сделать тоже такое, - сказала Д. - Можно сделать в лагере игру. Например, в индейцев.
- НЕТ. - сказали мы. - ЗДЕСЬ НЕЛЬЗЯ ИГРАТЬ В ИНДЕЙЦЕВ.
- Ну может быть как-то по-другому можно...
- НЕТ. НИКАК И НИКОГДА ЗДЕСЬ В ИНДЕЙЦЕВ ИГРАТЬ НЕЛЬЗЯ.
- А вам было можно?
- Мы ничего не знали.

В битве между поколениями за счастливое детство мы постепенно выигрывали: все-таки у нас были шалаши под елкой, краденые яблоки и каучуковые ожоги, но и смартфоны у нас тоже появились и есть. А у них - только смартфоны и все. Впрочем, ребенок Д. вспомнила, как они играли в какие-то безумные ролевые игры с элементами контемпорари арта в детском саду - видимо, до 5-6 лет еще можно как-то справляться, а потом тебе дают смартфон и все. Зато ребенок Д. может быстро нарисовать в телефоне настоящий комикс - мы бы в наши 10 лет такое мастерство трактовали как исключительно магическое и никак иначе.

И это мы не рассказали ей о том, как вызывали Пиковую Даму! Все в следующий раз, следующим летом - только бы не выросла, так легко сейчас превратиться в подростка и все забыть, и все забыть навсегда.

*
В продуктовом магазине слышала прекрасное и мудрое:
- Знаете, хоть Брайтон и русский, но мы все-таки живем в Америке.
(это мужик выбирал огурцы и возникла какая-то драма)
А ведь и правда.

*
Приехала домой, наложила себе гигантское блюдо винегрета (все-таки я приехала с Брайтона, не с пустыми же руками, мы все-таки живем в Америке!) и посмотрела фильм "Хрусталь", который сняла белорусская девушка-режиссер Дарья - мы с ней одного возраста, только она в 17 лет уехала в Америку, а я - нет. У меня тут есть целая коллекция людей, которые в 17 уехали в Америку, а я - нет (я тоже собиралась уехать, но меня не взяли - мы все участвовали в одной и той же программе по обмену). Это важный момент, потому что, кажется, это первый и единственный фильм, который я посмотрела за все лето. Точно, единственный. Я уже успела прочитать о том, что всем россиянам фильм понравился, потому что Это Про Них и все было Точно Так Же (это фильм о 90-х в белорусской провинции, между прочим), а белорусы его, наоборот, невзлюбили, потому что Это Не Про Них и все было Совсем Не так. Тут, очевидно, что-то важное про разность между нашими народами. В итоге, посмотрев, пришла к выводу, что Все Было Так, как Было и этот фильм все-таки про меня - ну или если редко смотреть кино, то всякий фильм будет несколько про тебя. А может, это и правда такая штука, которую поймет только мое поколение - и тут не важно, кто уехал, а кто остался, если в этой точке мы сходимся и так тонко друг друга чувствуем и понимаем.
dusya

Лето 77

Наша строительная эпопея продолжается - команда Чипа, Дейла и Гаечки (или кто там у них был, я вечно забываю имена - особенно с Гаечкой у меня проблемы, хотя у нее классический диснеевский джинсовый комбинезончик и респиратор на голове) сообщила утром, что они будут наносить второй слой краски, потому что первый не совсем прижился. Я на все согласна, разумеется - как человек, который к восьми утра приехал в Сохо, может быть хоть с чем-то не согласиться? Киваю и улыбаюсь - какие нежные, прекрасные августовские утра в нижнем Манхэттэне! Если бы не вы, ребята, я бы даже не узнала о том, как это - просыпаться в 6, куда-то ехать в переполненном поезде в час пик (я так удобно устроилась, что почти никогда не ездила в метро в часы, когда оно забито офисными работниками - так-то я работаю с 11-12! фестиваль привилегий!), видеть Всех Собак Города, выползших с пристегнутыми к ним тихими бумажными клерками на первые свои сонные прогулки среди опаленных солнцем редких сушеных платановых листочков (я обожаю тайком сталкиваться взглядами с чужими собаками, пока хозяева смотрят в смартфоны - что-то в этом есть запретное, интимное почти), покупать не подернутые еще полуденной масляной слезою круассаны с лососем во французской булочной "Сеси Села", где продается самая дешевая французская выпечка в Манхэттэне, проходить мимо мастерской по помывке, перекомпоновке и переработке засранных и вонючих промышленных газовых плит еще до того, как рабочие покроются кровавой коркой пыли и пота (свежие, утренние, катят куда-то покрытую пятисантиметровым слоем жира и грязи стальную панель, оставляя в асфальте борозды) - мне в идеальном мире читателя, писателя и воображаемого инстаграм-блога о Нью-Йорке (ой, минутка цинизма) положено звучать как уличный поэт, как полная жизни и восторга дева, которая бежит с утра босиком по политой нежным солнцем мостовой Сохо, предвкушая софистицированные посиделки за капуччиночкой в лучшем кафешке Нолиты - но увы, я сонный хмурый упырь, а не зайчик-побегайчик. И Массимо снова опаздывает, и в ответ на вопрос, их ли команда спасателей выкорчевала наши два мертвых дерева - мирр и какой-то мшистый огарочек (shrubberу, ну понятно же), высадив на их место какие-то гибкие лианы, похожие на салатовые бычьи хвосты, он мрачно качает круглой шишковатой головой.
- Может быть, я сошла с ума! - говорю я Гаечке. - Потому что я точно помню, что в кадке нашей были одни растения, а теперь другие.
- Скорей всего, ты и правда сошла с ума, - отвечает она. - Если что-то необъяснимое так легко объясняется сумасшествием, уж лучше свалить все на сумасшествие. Иначе можно действительно сойти с ума.
- Да, - говорю я. - Именно так мы все тут и живем, только мало кто об этом знает, и не объяснишь же.
- Магазин будет закрыт и сегодня тоже, - смущенно говорит Гаечка. - Сообщи об этом своему начальству.
- СЕЛИН В ПАРИЖЕ! - кричу я. Я слишком хорошо помню эпизод со вчерашним трагическим вечером, когда я, задыхаясь от паров краски, в десятый раз пыталась включить сигнализацию, пока туда-сюда шмыгали праздные прохожие, и писала лихорадочные сообщения Селин - что ей, она валяется на пляже на Лазурном Берегу! То-то она удивится, обнаружив, что магазин был закрыт целую неделю!

Впрочем, я уже начала подозревать, что ремонт - это такая злоебучая и эпическая штука, что Селин осознанно свалила именно на этот период времени, чтобы, как говорится на нашем косноязыком псевдоэмигрантском наречии, не иметь много стресса с этим всем. Я тоже стараюсь не иметь много стресса: я написала Селин сообщение, попросила команду составить подробное письмо о том, что вообще происходит, почему происходящее занимает столько времени и почему мы не можем начать работать прямо сейчас ("когда вещи выходят из графика, все происходящее должно быть задокументировано" - объяснила я), и оставила ребят перекрашивать пол - сама купила пакет круассанов и поехала домой досыпать.

Потом заставила себя поехать на корабле на Губернаторский остров - эй, напоминаю я себе в такие моменты, Татьяна, ты страдаешь в лучшем городе Земли, поэтому ты должна использовать любую свободную минутку для красивого полноценного отдыха, чтобы не сойти с ума! На Губернаторском острове, вопреки его расположению в лагуне или заливе (как это называется? бухта!) была невыносимая духотища - те же плюс 33, но с желанием отойти даже не от автобуса, а отойти от корабля, что ли. Весь остров был наполнен потными людьми. Жопа, поняла я, я приехала туда в туристический день! К счастью, я свернула на какую-то запредельно скучную тропу и обнаружила ряд полуразрушенных деревянных усадеб, очень напоминающих Бард и в целом Долину Гудзона с ее покосившимися бледными особняками с огромными дощатыми верандами, на которых сидят лобастые цикады и звенят так, что у тебя вибрирует затылок. Там не было вообще никого - ни единого человека, только тихо-тихо раскачивался белый пошарпанный диван-качалка и жужжала мерная механическая, будто команда маньяков с бензопилами устроила соревнование, цикадная песня. В итоге я провалялась часа три на этой веранде на диване-качалке в тени платанов с видом на парусники и чугунные царь-пушки - Губернаторский остров в прошлом военная база, там жили солдатики, и верандочка, очевидно, была для командиров. Читала книжку Макса Тегмарка "Life 3.0: Being Human in the Age Of Artificial Intelligence" (купила вчера по работе, мне надо - там все просто, как в учебнике, и куча полезной информации собрана в одной книжке), потом зачем-то дочитала роман про концлагерь и мальчика в полосатой пижаме - мне его кто-то посоветовал как любопытный текст про холокост и катастрофу и попытку написать про ужас и кошмар через восприятие ребенка, но роман мне не понравился - читается быстро и легко, но чудовищно спекулятивен и неправдоподобен, как будто бы его написала Астрид Линдгрен под кислотой (и восприятие ребенка вовсе не такое). Какая-то муха-говнюха укусила меня в лоб, лоб распух, как у единорога - будто бы вот-вот из под кожи вылезет новорожденный перламутровый рожок. В целом я замечательно отдохнула и обратно на паром, полный потных туристов, бежала практически обновленным человеком.

Потом зашла в терминал большого парома на Статен-Айленд и сидела там полчаса в кондиционированном сухом воздухе, охлаждалась и смотрела на смешных больших черных собак, которые там используются для того, чтобы уставшие стрессующие горожане, отправляющиеся после тяжелого рабочего дня домой на Статен-Айленд, их гладили и успокаивались (фраза, не попавшая в "Жутко громко и запредельно близко" Фоера - вот это я понимаю, восприятие ребенка), пока собаки тихо и ненавязчиво проверяют, не подложил ли кто-то в их рабочий портфель бомбу или кулек некачественного кокаина.

Потом увиделась с Хосе поболтать и обсудить какие-то штуки про книгоиздание в Нью-Йорке. Оказалось, что Хосе помнит ту эпическую историю про кофемолку! Невероятно. Перечитайте ее, если будет время, это чудовищно смешной текст (написанный во время моего прошлого летнего марафона, ровно пять лет назад). Конечно, он не читал его - теперь мне кажется, что он бы его ужасно развеселил, я даже пересказала его вкратце, особенно напирая на близнецовую историю с двумя гитарами.
- Ну прости, Хосе, что я тебя так описала! - сказала я. - Я даже не соврала, кстати, нигде. Слово-в-слово написала все подряд.
(Хосе тоже постоянно считает, что я выдумываю - моя жизнь якобы не может быть настолько насыщена какими-то нелепыми сюрреальными событиями).
- Ничего-ничего! Ха-ха, серенаду, значит, собирался петь?
- Слушай, я вообще не знала, что когда-либо в жизни тебя увижу! Ты был поклонник моей подружки Жени, который жестоко поглумился надо мной, когда я в режиме светской беседы сказала, что собираюсь переехать в Нью-Йорк и поступить в литературную магистратуру! Я рассердилась и решила описать тебя в тексте, чтобы хоть что-то осталось на память от той обиды!
- Поглумился? Я?
- Да, ты спросил, что я планирую делать в ближайшие лет пять жизни, а я сказала, что хочу поступить в магистратуру в Нью-Йорке.
- И что?
- И ты сказал: ха-ха-ха, ты никогда в жизни не поступишь, ты даже, кажется, НЕ ПОНИМАЕШЬ, о чем говоришь.
- С ума сойти.
- Вот именно.

(впрочем, возможно, именно оттого, что я в превентивных и вероятно магических целях превратила случайно встреченного мной в Берлине глумливого незнакомца Хосе в литературного персонажа своего лета-2013, он был просто обязан овеществиться в следующем летнем марафоне-2018 как сквозной персонаж! есть шанс, что если бы я не написала о нем тогда, его бы вообще не было сейчас)

Вид у меня был невероятно уставший и несчастный. Я даже извинилась за то, что дела обстоят именно так, Хосе учтиво заметил: да, ты и правда выглядишь очень уставшей. Да у меня вообще серого цвета лицо, как осиное гнездо, блять! И это после пары часов свежего воздуха на веранде Губернаторского острова! Я съела блинчики с курицей, выкорчевав из них всю курицу (казалось, что это блюдо в тот вечер готовили так: взяли пару кусков курицы, хищно и резко оторвав их от курицы, и завернули это все в блинчики для вида), запила это бутылкой чешского пива, заплатила ровно на один доллар больше, вытрявши из карманов всю мелочь (прости, друг, сообщила я официанту, я часто тут бываю, в следующий раз я оставлю на чай миллиард!) и поехала домой, раздумывая о понятии "отложенный стресс", он же "я подумаю об этом завтра" - очень американский подход! как я сразу не поняла, о чем это!
dusya

Лето 72

Начался краткий, как всполохи моего фиксирующего себя самое сознания в этом летнем марафоне, сезон дождей. Проснулась от грохота молнии - кажется, молнией покарало весь Бушвик (и мы знаем, за что), потому что все машины на районе тут же подсветили ночь диско-сигнализацией. В ту же секунду на всех телефонах района замигал сиреной погодный алерт: ПОТОП! ПОТОП! НЕУЕМНЫЕ ЛИВНИ! - сообщил он. Было, кажется, 4 утра. Вот она, коммунальная жизнь в большом городе, теперь мы все будем просыпаться в четыре утра по гудку от самых нелепых поводов все мельче и мельче: отец похитил собственную дочь, сильная гроза в Бушвике с молниями, какому-то старику на улице стало нехорошо, в дели "Биг Бой" на углу завезли очередную партию паленой синтетической марихуаны, на улице Джефферсон споткнулась ученая собака, солнце застлала туча, в Ла Гуардии сел самолетик.

Пока добиралась на работу, видела: по залитой дождем и коричневыми опаленными солнцем августовскими листьями Елизаветинской улице, обсаженной шаткими платанами мчит мужик в трениках и мастерке "Адидас" на синем ситибайке, громко слушая мюзикл "Singing In The Rain" и крутя педали в такт. С небес наверняка смотрит на нас молодая и прекрасная Кира Георгиевна с камерой (а Елизаветинская пересекается с Преображенской, или как оно там устроено).

В магазин заходит пара с французским бульдогом-девочкой, которая плюхается животом на ледяной пол, протягивая ножки на манер курицы гриль и издавая шкворчащие грилевые звуки. Я без слов иду в комнатку-подсобку и выношу бульдогу-девочке фарфоровую чашу с водой: она так и пьет лежа, из моих рук. Хозяева ее покупают свечку "Позитано", потому что каникулы они провели в Италии, не то, что мы.

Где-то в обед мне написала Жозефина, с которой мы чуть-чуть проучились вместе, и предложила выступить на ее мероприятии в этот же день. Я почему-то вежливо отказалась - мне показалось, что про меня вспомнили в последний момент или мной просто затыкают какую-то дыру - но, боюсь, что эта красивая честолюбивая мотивация, полная сдержанного уважения к себе, на деле самообман - я просто очень устала и абсолютно наверняка не имела никакого ресурса, чтобы куда-то идти, со всеми общаться, читать свои тексты и прочее - поэтому и притворилась уважающим себя творческим человеком (автомимикрия как способ психического самосохранения - наше все). После работы пошла в арабскую столовку, съела там бургер (снова разрезала хлебом рот - на этот раз мягкой питой, ну что же это такое), решила заехать ненадолго на детский день рождения к А. - мне хотелось подарить ребенку Д. феминистичную шапочку, которую я специально для нее приобрела в чудовищно спекулятивном магазинчике, торгующем так называемым "хипста-феминизмом".

Нашла ребенка Д. с семьей и друзьями семьи в парке Бруклин Бридж - оказалось, за те два года, что я там не была, там вырос целый новый парк с мангалом, мариной, белыми яхтами, кораблем цвета мясного среза и огромными дубовыми столами, насквозь пропитанными хлябями небесными. Мне предложили пластиковый стаканчик с шардоне из Орегона. Ребенок Д. играла с какими-то бойкими пацанами из Бостона, я сказала: у меня для тебя феминистичный подарок. Феминистичный, это как, спросила ребенок Д. Но потом выудила из пакета бейсболку с вышитыми розами и надписью Girl Power, удивлетворенно кивнула, без единого вопроса напялила ее на голову и убежала дальше строить пацанов: нынешние дети прекрасные, им ничего не нужно объяснять, они все понимают, во все врубаются, и от этого всего совершенно не взрослеют раньше положенного времени (и это прекраснее всего).

Зашла домой к А., выпила там на балкончике рюмку кассиса из Хадсон Вэлли - вообще-то я уже собиралась убегать, но на слове Хадсон Вэлли меня накрыло и я стала кричать: да, плесните-ка мне кассиса с моей духовной родины, моего альма эго и альтер матер! Интересно, где у них там в долине Гудзона фермы с чорной смородиной - мне это необходимо.

Ехала домой и печалилась: как будто у меня выходит совсем не насыщенное летними мероприятиями, нежными бранчами и валяниями на пледах в тлеющих закатных парках лето, я постоянно всюду забегаю на час, от многого отказываюсь, по вечерам часто молча одна сижу на скамейке около реки, оторопело пялясь в закат, не провожу дни напролет на пляжах; мало вижусь с друзьями (теперь именно я оказалась таким другом, который чудовищно много работает и в чьи редкие полувыходные полудни никто с ним никуда не может! ну или может, но фрагментарно!), но сил не было даже на рефлексии. Я должна все сделать и все успеть, потому что после меня все эти долги мгновенно простятся всему, чем я так и не стала - то есть, даже облажаться не получится, если что (и это должно меня удерживать, полагаю).

Полюбила попадать домой через прошлый подъезд и некоторую вязь лестничных катакомб в подвалах, уставленных старой мебелью, бойлерами и неплохой коллекцией арт-брюта, к которой и мы кураторскую руку приложили. Так хоть немного сохраняется ощущение привычного мира. Удивительно, насколько я легко, почти неразрушительно и незаметно восприняла переезд на неопределенный срок из Минска неведомо куда в Нью-Йорк - и как болезненно и тяжело я переношу переезд в соседний подъезд. То ли общечеловеческая характеристика, то ли тот самый факт про меня, то ли наконец-то про меня что-то конкретное можно сказать. А может, дело в том, что в Минске-то у меня остался дом - и всегда будет. А тут ничего нет, и даже за это ничего нужно платить.
dusya

Лето 23

Почему-то я всегда помню, что 23 июня - день рождения Янука, который, кажется, был в числе тех, кто подарил мне ЖЖ на 23-летие (тогда ЖЖ выдавали, как водку, по талонам, поэтому вследствие его недоступности он был вполне себе престижный подарок, это как в нынешние времена, не знаю, подарить дрон или шагающего робота-безголовую собаку из Массачусетса). Янук живет сейчас, как табор, по всей Европе с женой и двумя дочками (я не успеваю отслеживать их локации!), я живу в Нью-Йорке, и ко мне в свечную лавочку под конец рабочего дня заходит А., которая когда-то давно была его девушкой в Москве (во все мои приезды в Москву я в основном останавливалась у них дома), и как оно все так переплелось у нас всех, уже даже и не понятно, как так вышло, видимо, в жизни так всегда.

- Пойдем выпьем, - говорит А. - Мы пошли вообще-то в музей Метрополитен, пешком из Бруклина, но дошли сюда и поняли, что, кажется, мы уже не попадем в музей Метрополитен.

Я вообще-то собиралась после работы мчать как раз таки в Бруклин на бесплатный концерт веселого гей-дуэта Fischerspooner (я обожала их во времена, когда мне дарили ЖЖ на 23-летие), но была ужасно голодная, поэтому решила, что если я очень быстро забегу куда-нибудь выпить коктейль (да, я знаю, что это странная логика), так будет даже веселее - в итоге, мы ввалились в ближайший ирландский бар "Том и Джерри" (достаточно дикое место с чучелами лося и зубра на стенах), я причем с бутылкой сойлента, который тут же начала запивать текилой с ромом (этот напиток называется "Том и Джерри Маргарита). Задумалась о том, почему не выпускают сойлент с алкоголем - это ведь идеальная штука для голодных людей, которые ужасно спешат на концерт, и у них мучительный выбор: выпить или поесть?

На концерт я, тем не менее, не опоздала. Там уже были Нина с Вадимом и ребенком Стефанией, которая с новой модной прической лихо отплясывала под боевой электроклэш.
- Она техно-викинг! - со знанием дела объявили Нина и Вадим. Оказалось, это был какой-то мем, которого я не знала.
- Какая дивная прическа! - восхитилась я.
- Срочно скажи ей это вслух! - зашипела Нина. Оказалось, что после того, как ребенку Стефании сделали модную прическу, она впала в экзистенциальную тоску, так как прическа недостаточно феминная. По этому поводу ребенок для более внятной гендерной идентификации надела розовый чокер с сердечками и вырвиглазное розовенькое же платье, чтобы было понятно, что не пацан, девочка. Будь я человеком более поверхностным (хотя я и есть!), могла бы подумать, что у ребенка Стефании какое-то неприятие трансгендерности и небинарности (учитывая травматичную историю с кроликом), но это была совершенная чушь - вот как она выплясывала под сатанинский гей-балет Fischerspooner!

Гей-балет, меж тем, превосходил все границы дозволенного: на сцене происходило что-то вроде трансового лебединого озера, бурлеск-шоу, репетиции воскресного гей-прайда (весь Нью-Йорк к нему готовился, это Событие!) и ранних видеороликов музыкального коллектива "Тату". Ребенок так уплясалась, что на самой огненной части балета свалилась на соломенное одеяло и уснула богатырским сном, Нина начала спешно собирать вещи, со сцены зазвучал хит Emerge, Нина задумчиво наступила каблуком на выпавший из рук ребенка Стефании пакетик розового клубничного молока. Молоко ослепительным медленным фонтаном брызнуло на изумрудную, подсвеченную перламутровым сиянием луны, ночную парковую траву. Это было невозможно красиво, хотелось остаться навсегда в этом моменте: тихий спящий ребенок, утанцевавшийся до летаргии под гей-балет, лунный фонтан розового молока, заливающего луг, медленное мятно-неоновое морзе тяжеловесных мягких светлячков, зависающих на уровне глаз.

Но остаться в этом моменте не получилось: ребенка унесли, а я побежала к сцене слушать хит Emerge, в разгар которого все развернули анти-Трамповские транспаранты, флаги с надписями вроде "ура импичмент", "освободите детей из концлагеря" и "уберите это говнище из белого дома" и огромный плакат RUSSIA LOVES TRUMP.

- Ты говорила, что на шоу много русских? - написала я Нине.
- Я поняла,  - ответила она. - Это не группа Тату. Это шоу-балет Бориса Моисеева.

После этого я начала хохотать и хохотала всю дорогу домой. На самом деле, это был отличный концерт, давно на такие не ходила. Вот, кстати, тот самый хит.

dusya

Зима 28

В разговоре с Л. призналась ей, что все чаще понимаю, что наше поколение (в смысле, мое поколение - причем не только временно, но и пространственно определяемое, это важно - возможно, речь о людях, родившихся в 1980-84, например) какое-то никчемное и несчастливое - в том смысле, что ни великих людей толком из него не вышло, ни гениев, ни даже каких-нибудь мультимиллионеров или крутых бизнесменов. Почти все какие-то нереализованные и делают не то и не так, и ни у кого уже нет будущего, а многие и вовсе поумирали, самые талантливые причем. Л. сказала, что, по ее мнению, дело в том, что мы все - в отличие от тех, кто нас на 10 лет старше или младше - полны неких странных, непримиримых внутренних ограничений - то ли самоцензура, то ли комплексы - и дико топорных, но очень жестких моральных убеждений насчет добра и зла - но не имеющих никакого отношения к реальным добру и злу.

"У тебя самой было огромное количество каких-то ограничивающих установок и принципов о том, что можно а что нельзя: мол, "это я не буду делать никогда", - сказала она. - Ты только последнее время тут начала от них избавляться" (тут, кстати, мне кажется, что те изменения, которые со мной произошли, вряд ли связаны с отъездом, точно так же, как некоторые мои странности вряд ли связаны с тем, откуда я и сколько мне лет, но это не та ситуация, где был бы резон спорить). Я предположила, что если дело именно в этой причудливой моральной принципиальности (возможно, некий эффект белого пальто и правда присутствует), возможно, проблема в том, что наше личностное становление пришлось на 90-е - время, когда каждые полгода все вообще менялось радикальнейшим образом, и это постоянное скачкообразное непредсказуемое изменение было некой первоосновой бытия - и психика ребенка, перебирающегося через эти саморазрушающиеся новостройки в подростковость, в режиме вытеснения придумывала себе некие незыблемые моральные столпы, на которые можно было бы опереться в происходящем хаосе. Если ничего нельзя предугадать, а хаос невозможно упорядочить, начинаешь растить себе симулятор внутреннего стержня: вот добро, вот зло, вот справедливость, вот хорошо, а вот плохо. Потом такой человек становится взрослым - и пожалуйста, это я не буду, так поступать нельзя, как можно быть таким непоследовательным! Осуждение и неучастие, мы все там же.

- Расти при тоталитаризме, кстати, намного веселее, - вспомнила я. - Но когда в Беларуси стало по-настоящему тоталитарненько, мне уже было 17-18 лет и я была полностью сформирована как личность, хоть гвозди делай (я с тех пор не сильно изменилась, как ни странно - вот опять же показательный момент, негибкость эта психическая ужасающая).

Тут Л. вспомнила, что люди ее поколения намного более свободны и незашорены - как и те, кстати, кто родился уже после 1990 - а мы все какие-то несвободные, зажатые. Тоже, кстати, правда.

Наверное, в постсоветские 90-е нужно было быть уже сформировавшимся человеком, способным к критическому мышлению, либо не быть вовсе. Подростковость же, выпавшая на 90-е, вероятно, и правда ломает в человеке что-то вообще навсегда.

С другой стороны, вот во мне все навсегда сломано, а я все равно живу, хожу куда-то, пью вино, играю с собакой, и за почти два года в Нью-Йорке написала текстов на уж точно еще одну книгу. Хотя, как я сегодня написала Вере, поздравляя ее с днем рождения, книга никогда не утешит, и счастья не принесет, а лишь умножит скорби.

Когда я не высыпаюсь, я пишу немножечко как аспергер. Впрочем, сюда можно, тут никто толком и не прочитает. Кстати, теперь когда пишешь в ЖЖ - ты пишешь в Россию, а раньше - в Калифорнию. Я, например, очень хорошо это чувствую! Вот прямо физически ощущаю этот переход от Калифорнии к России. Это как если бы раньше вы писали заметки в "Вести Калифорнии", а теперь пишете в "Лубянский вестник". В Калифорнии больше нет ЖЖ, а у тебя все тот же никнейм, как в 2003-м.
dusya

Лето 87. Девяностые ой.

Заметила, что когда люди совершенно разного возраста начинают вспоминать девяностые, несмотря на относительную событийную общность девяностых, разница в возрасте - ранее несущественная и незаметная вовсе - начинает становиться между нами стеной, и особенно это неприятно в ситуации веселых компаний, детского дня рождения, праздника тростника и прощального летнего карнавала. Вот, скажем, Вера рассказывает про свои девяностые - Prodigy в пионерском лагере, наклейки в пакетиках и альбомы для наклеек - тут же ей вторят ровесники: а еще группа Backstreet Boys! А еще клипы Бритни Спирз! И я мрачно говорю: блин, это не мои девяностые, это же у вас девяностые моей младшей сестры! А потом понимаю, что они же как раз такого возраста. И вот, с другой стороны, у них в девяностых тоже была эта книжка "Дневник Лоры Палмер", якобы написанная дочкой Дэвида Линча в знак неясного протеста против семейных сложностей, и даже "Твин Пикс", но когда Вера говорит: "Вот я читала этот дневник в 10 лет, и моя мама его нашла и выбросила", я впадаю в ступор - у нас это было в 15, и десятилетняя девочка с дневником Лоры Палмер мне не может быть ни другом, ни товарищем, никем вообще, это совсем чужая девочка, странная и непонятная, намного непонятнее травмы-Лены, детского моего друга, которая тоже на тот момент 1995 года ведет тайный дневник в зеленой кожаной тетрадке, вырывает из него страницы и жует их, сурово глядя матери прямо в глаза, тончайшие, пергаментного качества белые страницы с серебряным ободом, и мать захлопывает переплет и исчезает из кадра, истаивая в облако пара и печали, а снаружи уже жарит копоть мотоцикл, дрожат котята на потных подвальных ремнях, курят гренки на балконе перезрелые семнадцатилетние чужие внуки, и я, вся мучимая невыносимым нашим пубертатным отдалением друг от друга, на цыпочках выхожу из квартиры Лены, где она, хохоча, рассыпает по столу пыль и пудру вместе со своей соседкой, тоже Леной, но совсем взрослой (ей уже 16), иду вслед за всеми, кто уже отсюда уходил когда-либо, мимо заплеванного лифта, греночно-чесночных балконных комплексов, считаю этажи, их 14, мне уже не совсем 14, но по ощущениям все идиотские мутные 13, и вот я дома, от души наплакавшись из-за этой черной горечи непонимания, открываю этот чертов дневник Лоры Палмер, чтобы достучаться до нее, потому что это ее настольная книга - и ничего не понимаю, вообще ничего не понимаю, мне не понятно ничего совсем. Возможно, конечно, что вся эта румяная лесная сова сыпалась сосновыми иголками мне в подсознание и формировала там все эти нынешние 14-этажки мрака и подозрительности, но насколько же тогда это все было чужим - Лора Палмер, взросление, смерть, тяжесть, лес, тайна и большие птицы. Чужое, пустое, невыносимое. Взросление выглядело как болезнь, как тяжело разлитый под кожей дерматошанкр, как свищевая гиря, как некая опухоль, необратимо поразившая все тончайшие чувства такого близкого прежде человека, ставшего тайной, хищником, растением, проросшим в какой-то потусторонний мир, но не в тот, из которого я, а в совершенно другой. Я три раза прочитала эту книгу, мама у меня ее даже не забирала, только спросила, зачем мне она, я ответила честно: любимая книга подруги, мы с ней стали отдаляться друг от друга, пытаюсь вот ее понять. Мама тогда почитала книгу и сказала, что книгу выбрасывать не будет, а от подруги придется избавиться, и избавила меня от нее как-то почти незаметно, поэтому травма. Десятилетняя девочка с этой книжкой мне еще страшнее и непонятнее, чем 15-летняя - что она там видела? кого? зачем? Когда я наконец-то повзрослела? Жизнь девочек меня не интересовала, мои девяностые - это, скорей, такое физкультурно-дегенеративный нарциссизм: Курт Кобейн, Брайан Молко, Ноэл и брат его Лиэм, уже начавший стареть Моррисси и первые концерты группы "Ляпис Трубецкой" - выходит, так важно, чтобы подростковые штуки случились с тобой, когда ты подросток, но не раньше, не позже, нет. Девяностые, черт подери, разъединяют. Те, кто в них действительно был, этого как будто стесняются, а все, кого в них не было, превращаются в крестовый поход детей с запрещенными книгами. И вот я говорю - я помню, когда умер Курт Кобейн. Я помню тот день, в который умер Бродский. Я помню день, в который умер Берроуз. Помню все, что я делала в эти чертовы дни, о чем я думала, как я это все вообще воспринимала. Но они читали Бродского и Берроуза в 10 лет, а я в 10 лет издавала детский журнал "Адская собака", выпускала серию комиксов "Мертвые пионеры" и усиленно участвовала в формировании и нарастании корпуса сотонинского детского фольклора, потому что чувствовала некую социальную необходимость пополнения этого дискурса - но были ли потом травмы? были ли трагедии? расстроило ли меня что-то, как смерть Бродского? Нет, у меня были счастливые девяностые - друзья, враги, первый написанный роман (в соавторстве), первая любовь, концерт Ринго Старра и Rolling Stones, пара публикаций в газете "Имя" (успела, успела), а также серия обещаний самой себе никогда про это такими словами не говорить, никогда подобных уродских текстов не писать, обо всем деликатно молчать, никому не доверять, обнаружив подобный текст где угодно - уничтожить, стереть и никогда не вспоминать. Ну что ж, посмотрим, что я со всем этим теперь буду делать. Обещание не выполнила, ничего не осталось. Человек воспоминающий всегда жалок и крест, смешон и столб. Татьяна, стоп. Вот, остановились.

И к чему это я. А, так вот, про Backstreet Boys. Я еще давно обнаружила такой феномен, как чудо негативной ностальгии (я даже когда-то писала статью на эту тему, но названия правильного так и не подобрала) - объекты массовой культуры, являющиеся для вас индикатором и маркером определенных событий в жизни и как бы привязанные к некоторому периоду времени, спустя несколько лет (как минимум 10, мне кажется) являются одинаково ностальгичными и вызывающими трепетные воспоминания об этом периоде, как и иные объекты массовой культуры, в то время служащие отвлекающим и раздражающим фоном и даже неким противодействием, противоядием всему, что вы любили. Иными словами, все, что мы ненавидели 10 лет назад, становится не менее определяющим, чем все, что мы любили - для этого требуется одинаковое расстояние и  отдаление, ничего более.
"Я даже хочу сделать сборник "Песни нашей общаги", - сказала я недавно Алисе, - И там будет все, что мы так ненавидели в те времена. "Кукла Маша", "Май харт вил гавон", "Забери меня с собой" или как оно там называлось... Backstreet Boys, Бритни Спирс, Spice Girls "Вива Фарева". Я хочу записать это на кассету, слушать и рыдать. Или не на кассету, но чтобы звучало так, как будто кассета. И плакать, плакать, потому что это теперь все ближе и болезненнее, и дороже, чем The Who или что мы там тогда слушали для любви, а не для ненависти".

Кстати, в мире хипстеров этот стиль называется witch house. Видимо, если бы я записывала музыку, то именно такую. Предлагаю в комментариях делиться песнями, которые мы ненавидели в 90-е, думаю, что это отличный способ проплакать эти последние несколько дней лета.
dusya

Лето 63, 64, 65

Итак, вкратце.
1. Чудовищно омерзительный ребенок голубя, похожий на гладкую резиновую палку для забивания гвоздей в камни, пронизанную кровеносными сосудами. Мне его жалко, я хожу за ним, размахивая эклером. Ребенок голубя, глядя мне в глаза, задумчиво бьет этим приспособлением, которым отчасти является его голова или место, где у обычной птицы голова, по хлебному мячу, утопленному в пыль. Я залажу в желтую пластиковую трубу, предназначенную для детей дошкольного возраста, и кричу оттуда: мне нужна была смертная память о томографии! смертная память вообще!

2. В Минске состоялся концерт Peaches, немного разочаровавший меня в локальных хипстерах. В принципе, я хипстеров люблю, они юные, красивые и на них бывают смешные рисунки, к тому же, я помню, что во времена моего студенчества хипстеры тоже были, я даже дружила с одним, обычно все говорили, что это просто какие-то задроты, но мне нравилось: узкие штаны, клетчатые рубашки, аудиокассеты, бабушкины очки с изолентой. Минские же свежие хипстеры покрасивше, поновее, но в интеллектуальном плане порой именно что ребенок голубя - непробиваемая, мясистая масса с длинным наростом вокруг мозга, упрямо клюющая жесткий камень. Если хипстерам показывать что-то, о чем они нигде не читали, что это круто, весело, прикольно, правильно и офигенно, они - как бы это сказать - немного подвисают? пугаются? да нет, не пугаются - случается что-то вроде замороженной, отложенной на вечность реакции, не включается категориальный аппарат вообще, рефлексия невозможна. Натурально, на сцене наци-вечеринка, девицы в коже потрясают гигантской сиськой, Пичес поливает всех советским шампанским минского разлива под какой-то винтажный дабстеп (в самый ответственный момент шоу, "когда у Чергинца в первый раз лопнули глаза" - тоже локальная шутка, простите, пожалуйста! - я радостно сказала: ой, надо же,  я только что вспомнила, как мы с Латушкой познакомились! окружающие, мягко говоря, напряглись, потому что на сцене огромный порно-единорог дефлорировал головным рогом гигантскую женщину-овцу), все стоят и у них такая извилинка на лбу, улиточка. У меня когда-то была собака ротвейлер, очень хороший парень, прожил лет 13 или даже больше - так вот, он был очень самостоятелен в плане мгновенного принятия решений, но в моменты фрустрации или борьбы несовместимых с действием впечатлений у него на лбу появлялась такая же извилинка: он мог, например, целый час стоять и смотреть на объект фрустрации, и морщинка на лбу. Например, он однажды так час смотрел на мышь - пока мышь медленно бродила по кухне и лениво ела овсяную кашу из его миски. В общем, мне показалось, что хипстеры смотрят на мышь в некотором смысле. Конечно, там было достаточно искренне восторженной публики, но значительная часть посетителей фестиваля смотрела как бы на мышь, как бы с отключенной рефлексией. Это было очень интересно. Подумалось, что "Хамерман Знищуе Вируси" привозить в Минск уже поздно - нынешняя публика, боюсь, действительно не знает, как реагировать на искусство, происходящее здесь и сейчас, если оно не является тем, о чем где-то достаточно определенно написано в понятных терминах, способных сформировать нужную эмоцию: афиша, фурфур, лукэтми, ситидог, черт возьми, что угодно. Есть ли у них вообще хоть какая-то способность самостоятельно воспринимать нечто новое? Ну, или мгновенно категоризовать впервые услышанное, не пользуясь "гуглом"? Страшно хотелось бы что-то про это узнать, но лучший способ это сделать - нарожать детей и через 16 лет устроить им допрос с каленым железом, а это негуманно. Ну или вот опять же эти мышиные лица. Развеселились все только тогда, когда у Чергинца в третий или четвертый раз лопнули глаза.

Кажется, прошли времена, когда что-то можно было увидеть впервые в жизни и сформировать об этом мгновенную рефлексию еще до того, как ты про это что-то прочитал или просто услышал, что это круто. Очень жалко - для меня раньше почти все европейские музыкальные фестивали были немножко таким опытом (кажется, я даже Tiger Lillies впервые увидела на сцене - то есть, до этого я не знала, что такая группа существует, это был 2000 год, это нормально, никто не знал еще ничего).

3. Только что показалось, что мужчина за соседним столиком грызет женщине-ампутанту плечо, которым заканчивается ее торс с левой стороны. Оказалось, что рука из плеча все же растет, просто женщина как-то ее так вывернула, чтобы было легче сосать плечо. Некоторые люди очень остро чувствуют, что их используют в каком-то некачественном тексте - тут же встали, подошли ко мне и спросили строго: а это что у вас за коктейль? мятный лимонад? ну хорошо, мы тогда пойдем такой же возьмем. И пошли, держась за руки, за лимонадом, чтобы запить ненасытные плечи друг друга.


Нет, вернулись, немного заправились лимонадом и продолжают это взаимное поедание.

Чорт подери, он сосет ей запястье уже десять минут. Сосет запястье! Она положила руку на колени, а он лежит лицом на коленях, открыв рот, и сосет запястье! Я не знаю, что делать, мне кажется, я уже не могу работать. Лето ох лето.
dusya

Лето 43-44

Меня очень долго не было онлайн: согласно новейшим скандалам, точнее, стандартам, это значит, что у меня наконец-то закипела жизнь, прошла надсадная виртуалия, уныние перешло в яблоневый сад и кактусовый цвет, а шенгенская виза заженьшенилась папоротниковым сиянием. В принципе, так и есть, я пишу эти строки из Варшавы - сижу на улице Вольней Вшехницы, за окном душевно ссорятся пьяноватые итальянские рабочие, и упругий куст отцветшей сирени бьет сухими ветвями в стекло.

Как я здесь оказалась? Что было вчера? Про это я не могу ничего написать, потому что пропустила два предшествующих этому прекрасному моменту дня.

Собственно, начиналось все традиционно. Пятница была полна дождей, тихих грустных встреч бывших друзей в минских кафе (лето в Минске трагичное еще и потому, что все удачно свалившие друзья вечно приезжают, не в смысле, что это плохо - но вот ты сидишь на месте, а они проносятся мимо тебя карнавалом любимых забытых лиц, ах!), ночных прогулок под дождем и таинственных встреч. Мы поднимались по ступеням пустого города с А. и А., моими венценосными подругами, и нас обогнали резвые подростковые ходоки, грубо прокричав из-за наших спин: "Эй, пройти можно?". Адэля была на этот момент уже ужасно накрученная (вначале в туалете у нее и Саши спросили некие молодые люди: а это вы на каком языке говорите, на белорусском? а почему? - а потом, уже в самом пивном дворике, подвыпившая компания с восторгом и шумом обратилась к нам: девчонки! а это какой акцент у вас? хохляцкий или белорусский? в смысле? - оскалились мы. - ну вот вы говорите с акцентом, так это какой акцент, хохляцкий или белорусский? - это не акцент, - змеиным голосом ответила Адэля, - это язык. мы говорим на белорусском), поэтому парней пропустить получилось со скрипом, с болью, проходите, сказала она, давайте-давайте, мы расступимся, мы же тут такие вообще жирные коровы. Подростки опечалились, начали знакомиться - вот мой друг идет! Угадайте, как его зовут! Вова, мрачно сказала я, это Вова. Володя! - закричал подросток. - Володя, они читают мысли, они знают все, Володя!
Проблема тут не в том, что мы что-то угадываем, мы ничего не угадываем, на самом деле. Просто проблема в том, что здесь любой человек, если его назвать и заметить, становится Володей. Язык вот, опять же, превращается в неопознаваемый акцент. Мы что-то упустили, когда строили этот мир.

Суббота стала рабочим днем, потому как я писала три статьи - про Славянский Базар, про Конкурс-Смотр Молодых Групп и про поющего поросенка Петра. В такие моменты я стремительно впадаю в детство, это субботы юности, бодрости и задора, журналистские субботы. Правда, я обнаружила свою прошлогоднюю статью про Славянский Базар и жутко загрустила - она оказалась такой неподдельно искрометной, что даже мне самой понравилась. Теперь я уже так не пишу, конечно. Прекрасное чувство - зависть к самой себе в прошлом! Надо возвращаться в журналистику, писать искрометные статьи, питаться рисом и облаками.

Дальше в моем блокноте написано: страх высоты надо заедать кукурузой. Старые люди не лезут в ракушку.

Вначале испугалась, потом вспомнила, что мы с некоторым количеством друзей и детей гуляли по парку и катались на колесе обозрения, а потом мы с Верой катались на наших любимых "Ракушках", самозабвенно выли и говорили друг другу: интересно, а вот когда мы будем совсем старые, мы так же будем кататься вдвоем на этих ракушках? Вот мы катались в них 9 лет назад с малышом Иваном, теперь Иван огромный черноглазый мужчина-балерун, и мы катаемся тут в каком-то смысле с малышом Евой, но уже через пару лет Ева будет царевна на выданье, молодой дизайнер и издатель журнала "Хруст", а мы все так же, потрескивая косточками, будем вертеться на ракушках и орать. Мы, кстати, видели уже это - там с нами какие-то старушечки катались, бились сухонькими головками о пластик. Лето в Минске, бабушки на ракушке, жаба на метле.

Вера придумала прекрасную шутку на мотив давно забытой песни: я и есть твой бог, меня зовут Даждьбог.

Воскресенье было пустым днем в пути - мне наконец-то дали женьшень и я поехала катать его по Европе, точнее, в Варшаву на один день (день вышел какой-то полярный, ну ладно). Автобусы "Эколайнс", скажу я вам, нынче стали очень интересные. Теперь это белые автобусы "МАЗ". В них все плохо, и вообще они выглядят как холодильник, и ведут себя похоже на холодильник "Минск" - шумят, душат, озадачивают, в них нечего пожрать и не работает лампочка. Рядом с нами сидела женщина с гигантским пластиковым ящиком размером с ребенка лет семи (она везла с собой такого ребенка женского пола, так что было легко сравнивать). Было непонятно, что она там держит.
- Кота? Может быть, кота? - предположили мы.
Все бились коленями об ящик, я сама лично наставила 2-3 синяка. Женщина спала поперек автобуса, используя его как оттоманку (правильно ли я использовала слово оттоманка? надо было использовать слово банкетка, танкетка и табуретка). Из ящика никто не орал, значит, не кот.
Ближе к границе женщина сказала ребенку: ну вот, будем кушать уже, - открыла ящик (это, кстати, не гипербола, он был больше любого чемодана и явно превышал размер cabin luggage) и он распахся яствами на весь автобус: из ящика были вынуты сочные, дымящие холодом палки салями, хрусткие помидоры с ледяной испариной, блестящие огурчики в салфетках, килограммы черешен и абрикос, настоящий южный рынок раскинулся перед нами; прохладная кура источала лень и пляжный коктейльный флер, хлебушек холодил и переливался, персик разворачивался из белых стыдливых одежд, как сонная балерина.
- А это на самом деле такой холодильник! - триумфально заявил всему автобусу ребенок женского пола, с ногами забравшись на сиденье. - А вовсе и не чемодан!
И принялась есть, и ела всю дорогу, только под Варшавой начала жаловаться, что у нее болит голова.

Голова болела у всех, потому что в автобусе плохо  работала вентиляция. Мы пытались иногда открыть люк в потолке, но на люке тут же с усилием повисал какой-то тщедушный дрыщ с фотоаппаратом на шее (черт, а ведь он, наверное, читает мой жж! ну ладно, все совпадения дрыща с фотоаппаратом случайны, это я выдумываю). На третий раз дрыщ сказал, что ему холодно и вообще "походу, чуваки, вы единственные тут, кому душно".
Белорусы обожают автобусы МАЗ и чувствуют себя комфортно в любом газенвагене, особенно если его сделали близ станции метро "Автозаводская". Лучший враг белоруса, следовательно, сам белорус.
На стоянке я поняла: это не дрыщ с фотоаппаратом, я ничего не поняла, это хипстер! это был хипстер, чуваки! я начала тараторить - смотри-смотри, это точно хипстер! Он худой и страшный. У него бледное лицо и глупая прическа. У него кеды. Клетчатая малиновая рубашка. Узкие шорты. Винтажный фотоаппарат на шее. Айфон. Принты с совами и усами. Девушка в одежде из нью-йоркера. На люке висли хипстеры! Черт возьми, зачем их было обижать! Они, наверное, даже не знали, что это холодильник МАЗ, и думали, что едут в крутом желтом чемоданчике Эколайнз, и знание этого факта дарило им кислород, покой и бензин жизни! Но, походу, я и правда единственная, кому было душно.

В Варшаве все еще было душно, поэтому тот факт, что по дороге автобус остановили в каком-то курортном раю, меня не смутил: в ночном мотеле играла музыка, шумел прибой, в палатках торговали пляжными полотенцами, около кофейных ларьков выстроилась очередь прокуренных, черноватых дальнобойщиков, а мимо со щебетом пробегало множество одинаковых девочек в морских шортиках и с мокрыми волосами: серенки. Видимо, где-то в районе Сокулки или Минска-Мазовецкого есть тайный курорт. Или это просто такая остановка в раю - вот рай, куда попадают все хорошие поляки, вот мы побыли там полчаса, вот мы теперь едем в Варшаву. Звирки и Вигуры. Не знаю, зачем здесь Звирки и Вигуры, но досюда все равно никто не дочитает. Привет.
dusya

Лето 27

27 дней никакого результата.

Работа не дома очень тонизирует - она никогда не выглядит как работа. Заканчивается мой рабочий день тем, что трое немолодых мужчин с добродушными пшеничными усами показывают мне, как правильно пользоваться телевизором. Телевизор не мой, я вообще самозванец. Поэтому все это время я ужасно хочу жить в доме с большим телевизором, или хотя бы время от времени пользоваться телевизором, инструкцию к которому ошибочно озвучили именно мне.
- А вот по этому каналу показывают виды природы, - сообщил самый трогательный мужчина, похожий на 50-летнего ребенка, - Можно просто сидеть и медитировать на водопады или лес. Или там иногда просто река бежит, водичка течет. Так успокаивает после рабочего дня.
Включила MTV, конечно, там такого хорошего качества крупные прыгающие лица. Переживала, что оставила дома упаковку мацы, одобренную главным раввином Польши. В гостях принесенная с собою маца особенно хороша.

Вечером сходила на выставку коров в бар галереи Чч - художник (ну, он не художник, он как и я - пишет что-то, рисует, наблюдает за зверями и птицами) просто так нарисовал несколько коровок: выставка, всем раздают конфеты "Коровка из-под Киева" и наливают молоко ("У мужчин после 30 наступает непереносимость лактозы" - сообщают в толпе и я вспоминаю, как утром положила в рот ложку сухого молока и, чувствуя, как у меня на затылке волосы становятся дыбом, понимаю, что эта адская субстанция не содержит в себе молока; обида ребенка, припавшего к каменной груди).

- Что вы как дети? - постоянно спрашивает у нас один из гостей выставки, В.
- У меня психологический возраст 14, у Александры - 5, - представляюсь я.
В какой-то момент понимаю, что не знаю, как на самом деле зовут В. - а имя, это вообще так важно? Евгения, вот тебе важно, что тебя зовут именно Евгения? Да, конечно, кивает Евгения, только что рассказавшая историю о том, как ее сестра пользовалась ее именем. А тебе, Александра, важно твое имя? Да, я как-то привыкла к нему. Ну вот, а мне мое имя вообще ничего не говорит - просто удобный идентификатор для прочих людей, название, наименование (так же, как и фамилия). Слишком отчетливо понимаю, что это не я, а какое-то условие, на которое я должна откликаться - завидую людям с именами, понятное дело.

- Ты вегетарианец? - спрашивает Александра у художника, нарисовавшего коров.
- Да, я знал, что такое будут спрашивать, - говорит он. - Я вообще сразу знал, что спросят. Но там нет ничего, вообще ничего. Просто коровы. То есть, я вегетарианец, но не поэтому коровы, это вообще просто так.

Становится очень жарко. В воздухе висит несостоявшаяся гроза, и когда я подхожу к барной стойке, я ощущаю, что у меня кружится голова. Потом кусок мяса комом встанет у меня в горле; давний невроз. Чтобы не вдохнуть и не умереть, надо успокоиться и включить глотательный рефлекс осознанно. Очень необычное действие, надо сказать. Что-то похожее люди делают во сне, когда хотят взлететь, например - равноценное усилие мозга.

Беседовали про випассану, я объясняю, что у меня в голове и так постоянная пустота, зависание мыслей, остановка внутреннего диалога - и в связи с этим я выступаю за осознанную цепь осмысленных суетных перерождений, за отказ от финального просветления во имя торжества бессмысленного перепрыгивания в различные виды состояний пребывания во времени и пространстве. Тело все же дано человеку для того, чтобы совершать в нем некий путь, который обусловлен его характеристиками: время, пространство, объем, масса, вся эта физика, химия туда-сюда. Как маленькие, ну. Жизнь вообще не для этого всего - она просто жизнь, как корова или ее изображение.

Вечер превращается в пионерлагерь - видимо, поспособствовало завершение за стеной выставки на тему пионерского джойдивижения и вообще этой зорьковской горнистской эстетики: выставку завершали горечью, дискуссиями, горячим летним вином. Лагерь, собственно, вот в чем -  А. не едет ночевать в город В., поэтому С. ищет себе попутчика для ночной поездки в В., предлагая эту почетную роль Г. и Д., но потом выясняется, что Г. не может попасть домой, потому что вся ее жизнь внезапно оказывается недоступной (телефон, ключи от дома), поэтому она сама будет ночевать у Д., но когда это выясняется, А. и С. уже не едут в В., поэтому когда Г. приезжает к Д., туда же являются А. и С., чтобы взять у Д. ключ от дома Е. и мощно напугать Ж. тем, что они сейчас не только заберут ключ, но и споют. Они объездили весь мир и фактически всю дорогу пели, между прочим.

- Не надо петь, - говорю я тихо-тихо в ночном дворе. Раздаются выстрелы. Я замираю.
- С тобой все в порядке? - спрашивают из ночной тишины. Я киваю. Кто бы это ни был, он приходил не за мной.

Дома пью успокоительный чай, угощаю мятными каплями домашних животных, думаю о том, что это лето и правда как в пионерлагере: не хочется ехать с другими детьми на пикник, плохо кормят, дают глупые задания подметать лужи, страшие вожатые украли чужие йогурты, дождь выел дыру в горе, Ане нравится Вася, Васе нравится Галя, Гале нравится Жора, жара сменилась грозой и я обнаруживаю, что в мои-то годы пора завести в доме пару гостевых зонтиков или даже гостевых велосипедов.
dusya

Лето 26

Комментируя ЖЖ Марты, вспомнила, что в детстве у меня было что-то вроде синдрома Аспергера: я, например, не умела воспринимать риторические вопросы как риторическую фигуру; они добивали меня буквальностью. Вопрос, повисший в воздухе, как остановленная выстрелом стрела или засыпанный взрывом взрыв, рождал в голове неуютную пра-щекотку, напоминающую те неприятные младенческие сны о болезненном со-положении предельно малых геометрических категорий с предельно большими. Поэтому ответ на риторический вопрос был способом выжить во времени и пространстве, не застыть этой точкой и выстрелом где-то на границе стремительно уплывающего мира, не переселиться в реальность, где вместо материи остаются лишь причудливо сплетающиеся категории предельности - черт его знает, каким гигантским треугольником, сжатым в предельно малую точку, я окажусь, и надо ли это мне. Но смотрелось это чудовищно. Например, если воспитательница в детском саду, хищно скользя взглядом поверх бледных детских головок, цедила: "Ну-у-у-у, и кто еще у нас хочет постоять в углу?", я непременно вставала и говорила: "Я хочу!", внутренне ужасаясь своей - да нет, это не смелость, это скорей такая разновидность страха - если бы я не ответила, случилось бы что-то запредельно неприятное, невообразимое даже. Воспитательница пугалась в ответ, рассеянно говорила: "Ну, хорошо, иди, стой", я стояла в углу и думала о том, что человек, который ответил на вопрос и человек, который сейчас стоит в углу - совершенно разные люди, и что так будет всю жизнь - я теперь всегда буду разными людьми, и важно об этом не забывать, потому что почти все эти разные люди жутко забывчивые.

В школе я тоже отвечала на риторические вопросы ("А голову ты не забыла? - Нет, кажется, не забыла", "Это что такое?! - Это тетрадка", "А третью часть кто делать будет? - Я не знаю, кто"), учителя это воспринимали, разумеется, как троллинг, но я это и правда делала от ужаса - я буквально обмирала при виде взрослых и понятия не имела, как с ними общаться, и старалась ничем их не злить.

С годами я, кажется, преодолела этого тихого Аспергера и уже практически гений коммуникации (зря я это написала, соврала же), но зато теперь на своей работе (а я работаю в рекламе, надеюсь, никто не забыл) я иногда отвечаю на комментарии к моей редактуре именно таким образом - так детская немощь трансформировалась в склочный неприятный характер. "А редактор-то сам хоть пробовал этот текст видеоролика вслух читать?" - приходит ко мне комментарий. "Да, конечно!" - весело отвечаю я и не правлю в тексте ни строчки. А на идущее вслед "почему вы ничего не переписали, я же просил переписать!" отвечаю: "Просьба переписать обычно выглядит как просьба переписать. Например: пожалуйста, перепишите текст. Или там - замените эти слова другими. А так мне пришел вопрос о том, пробовала ли я читать текст вслух, и я ответила, что пробовала. Я и правда пробовала".

Вообще мне кажется, что все детские коммуникационные кошмары потом вырастают в жесткие способы издеваться над прекрасными далекими людьми, у которых в детстве никаких кошмаров не было и которые на вопрос о том, кто еще хочет в угол, сжимали под столиками маленькие кулачки и думали: нет-нет, мы совсем не про это вот все. Это мы им так мстим за раннее понимание тайн и загадок взрослого мира.

Вообще вчера не было ничего интересного: снова ходила в банкомат (это что-то вроде аттракциона), а вечером, в магазине, произнесла фразу о том, что я во время перестройки зарабатывала на жизнь надуванием целлофановых пакетов, рубль за пакетик, в день по 100-200 пакетов делала, поэтому теперь могла бы, вероятно, быть не самым ужасным джазовым трубачом.