Category: дача

dusya

Лето 79 (Бугаз и все, что могло бы быть)

Очень важно было приехать туда на электричке - и несмотря на то, что вокруг все теперь основательно застроено базой отдыха "Зодиак", пансионатом "Бесконечность" и домом пустого отдыха "Призрак", кусок голой кости косы все же где-то сохранился, зиял нетронутой ржавой плотью, стелился, растекался за семафором (было очень важно, опять же, дойти пешком по рельсам до семафора, и пусть вдоль путей кто-то проложил бетонную тропинку, тянуло всей кровью туда на жаркий рельс, "да так все обычно ходят, каждый сезон какого-нибудь мальчика переезжает, но это нормально"), села на песок, мимо прошло трое собак-волхвов в пятнистых, изношенных одеяниях, одна из собак - такая большая и белая, вождь, то есть - стояла по колено в море и ритуально пила воду, и я поняла, что собаку по правилам теперь должно стошнить теперь мне в полотенце, но я забыла полотенце и мне нечем было принять жидкую собаку, впрочем, я сама отчасти была такой же собакой, солоно нахлебавши кастрюлю моря и мучаясь от невозможности его выплеснуть в чье-нибудь услужливое полотенчико. "Здесь я спала в палатке, а утром обнаружила на плечах медузу - начала ее смахивать, а это был ожог третьей степени, с пузырем". "Тут на станции мы встречали С. с серьезными малолетними детьми, вооруженными венками и ножами" (не озвучено). "Обычно тут лежали ночью на покрывале и считали метеориты со страшными криками". "Тут купались после полуночи, когда море светится - Алиса еще спасала светлячков, собирала эти огоньки, выброшенные на берег, и уплывала с полными пригоршнями зеленчатого света на глубину, считая, что раз светит, то еще не умер" (не озвучено, но не важно), "Тут Вера вырыла яму и легла в нее", "Здесь мы с Антоном несли арбуз, точнее, не несли", "Тут мы ругались с Александром и он убежал на море просто так в чем был" (не озвучено). Все больше стараюсь не озвучивать, заплываю подальше (рельеф пляжа трагически изменился) и думаю о том, что точка разговора с Богом находится где-то в двухстах метрах отсюда, но там, где речь идет о точке, достаточно всего лишь иметь в виду эту точку. Пришли на ту самую дачу, открыли калитку, все как было, никого нет, и неожиданный Г.Г. Хиль говорит: "Будете виноград?", конечно, мы будем виноград, это виноград забвения, виноград невозможности, виноград мучительного моего нежелания и желания забраться на чердак и снова и снова всматриваться в надписи, которые я выцарапывала пальцем на рубероиде 15 лет назад, Летом Чугунной Саранчи. Еще в последний мой приезд сюда - когда это было, черт возьми? - эта дача не была прошлым, теперь она им стала, в какой именно момент, не очень понятно, но теперь это буквально консервная банка, нашпигованная призраками; здесь по большому счету были все или практически все, кто мне дорог, и вот этот вот самый первый приезд, когда из этих теперь таких ветхих, осыпающихся окошек, рамы которых теперь придерживают специальные желтые камушки, ветрено струились белые, как фата, занавески с радушными рюшами и вплетенными крыльчатыми нитями мотыльков-однодневок, и Ольга хохотала и переспрашивала прямо в окно что-то о простынях, и из торта торжественным свадебным маршем шли кремовые, измазанные в прихоти и любви муравьи, этот бесконечный летний день был 15 лет назад, и сама мысль о том, что что-то может случиться 15 лет назад, гипнотизирует и сводит с ума. И когда это все актуализировалось как некое послание в нынешнее беспросветное будущее? Тогда, когда мы выплавляли филигранные клише и экспедировали энциклопедистов? Когда Саша поставил мне в изголовье марихуанный букет в рулоне туалетной бумаги и мы с ним сочиняли песни в духе "дача Хилей без Хилей все хилей, сколько там пенного пива ни пей"? Или когда по пляжу бегал маньяк с ружьем? Или той самой первой ночью, когда мы вплыли в этот огненный льдистый холод и поняли, что обратной дороги нет, но есть световые указатели - заменять нельзя, обратно нельзя, вообще ничего с этим всем уже не поделать?
Я звоню Ольге и говорю: "Я на твоей даче. И еще я поняла, что мы познакомились 15 лет назад. Возможно, даже именно в эти дни, в этот период. Так странно говорить о том, что чему-то уже 15 лет". Саше же я говорю что-то более уклончивое: мол, так часто сюда ездили, и это было кромешное счастье и зависть, мы мечтали вырасти и тоже ВОТ ТАК, ну, чтобы вот так же, как они все, эти новые необычные взрослые - и вот что же получилось, прошло 15 лет, мы все выросли, и где же наши собственные прекрасные дачи у моря, где мы распеваем песни под гитару с нашими детьми-подростками? Может, они где-то и есть, но я точно села не в ту электричка, потому что через 15 лет я тут сижу в беседке, вросшей в землю, вынимаю изо рта виноградную улитку, и все мы друг другу чужие дети, присутствующие или отсутствующие, кто-то ушел, кто-то уехал, кто-то и вовсе умер, и ТАК - не вышло, но у них самих вышло ли? Наверное, тоже не вышло. Но если как минимум получилось кого-то вдохновить - это уже что-то значит. Пусть через 15 лет этого вдохновения ни у кого не осталось, хотя почему не осталось, вот ведь какой большой текст - ну, то есть, опять же к калитке приходят, крутят там какую-то проволоку, едят виноград. "А каждый сентябрь я беру пакет, иду на косу и собираю в пакет мусор от вот этих вот всех", - говорит дядя Гриша. Вокруг все новое, и только дача и какие-то окружающие картонные домики еще держатся, стоят, ползут куда-то вниз по железнодорожной насыпи. Аркадий? Yes, Аркадий. Это тайный привет всем, кто был и кого уже не будет. Аркадий не дополз, но мы доехали. А мальчику с горячей кукурузкой по-прежнему 10 невыносимо сладких и запретных лет.
dusya

Лето 57, 58 (наверстываю - посты за выходные, внимание! Ни дня не пропущено! Держим психо-пост!)

Последние выходные июля. Два дачных дня,  пустых и нежных.

По дороге слушаем диск лучших песен 2012 года, который я сложила специально для нового журнала «Я». Удивительное дело, так давно не составляла сборников, почти со студенческого возраста, а ведь это было любимое занятие - составлять сборники! Потом бросила, стало стыдно за собственные музыкальные вкусы. Считаю составленный сборник для журнала одним из самых милых собственных поступков этого лета. Что-то вроде долгожданного возвращения к себе.

Диалог в машине, крайне суровым образом затрагивающий рынок современных российских печатных и непечатных СМИ.
- Я вот подумал, почему в современной России и ее инди-музыке нет такого исторически обусловленного жанра, как апокалиптик-бард?
- Слушай, отличный жанр. Мне кажется, «Афиша» за такое определение просто должна у тебя отсосать.
- Я думаю, «Афиша» и без меня этим занимается - отсасывает за определения.

 *

Второй дачный день был богатым в смысле новой информации о животном мире. Вот раньше мы, например, узнали, как кричит коростель - он же крекс-крекс на латыни. А теперь мы узнали, какие звуки издает жаба. Она пищит! Причем ужасно жалобно, как небольшая крыска (мне это хорошо известно, у меня дома живет небольшая крыска, между прочим). Мама разрыхляла землю около розового куста граблями и вдруг с криком отпрыгнула под истошный, отчаянный и чудовищно трагичный писк - я сразу же подумала, что она убила крота, расчленила мышоночка, отрубила голову котику или просто случайно искалечила какое-нибудь ужасно хорошенькое пушистое существо, медведика или ежонка. Мама, кстати, тоже так подумала, потому что сразу начала хвататься за сердце. Когда мы в ужасе раздвинули стебли розы, оказалось, что пищала жаба - небольшая, размером с половину айфона. Как она умудрилась кричать на весь дачный наш участок, размером в триста наполеоновских карет, мы не поняли.

Мама минут 20 сидела на корточках около розового куста и проверяла, в порядке ли жаба. Аккуратно комментировала: ползет… значит, ножки в порядке… так, моргает… значит, глазки я ей не выбила… пошла, пошла… отлично, вроде бы жить будет...
Жаба оказалась целехонька, вероятно, она кричала от ужаса. На данный момент мне кажется, что не существует более печального и жалобного звука, чем крик напуганной до полусмерти жабы. Вместе с ночным крекс-крексом это, вероятно, самые мощные звуковые открытия из мира дикой природы этого лета, и, возможно, не только этого.
dusya

Лето 22

Буду кратка. Вчерашним дачным вечером мы наконец-то выяснили, что это за монотонная кряква издает по ночам на болоте невыносимое крякря - уже четыре года подряд, каждую чертову ночь.

Это коростель. Он призывает невесту. Уже четыре года у него ничего не выходит, кажется, потому что заунывное ночное крякря раздается здесь с 1 мая по 1 октября, без перерыва, как только садится солнце. Скоро коростель умрет бобылем, от старости.

Коростеля, кстати, очень легко идентифицировать "гуглом" - он находится сообразно тысячам запросов, оформленных приблизительно как "что за чертова дрянь крякает всю ночь", "у нас на даче в поле живет сумасшедшая утка", "что за сволочь кричит по ночам раз в секунду гадское ква-ква", "как называется та отвратительно крякающая птица, которая не дает нам уснуть".

На латыни коростель называется Crex Crex.

Пока все.
dusya

Янтарные масла

Вова вынес Славу из огня, положил его на снег. Слава не дышал. Вова вылепил из снега небольшой комочек и положил его Славе на лицо. Комочек не растаял. Тогда Вова вылепил из снега еще два комочка, чтобы положить их Славе на глаза и тем самым закрыть для себя эпоху Славы на веки вечные – всё, что их связывало, сгорело, как бумага, рухнуло, как этот дом за спиной прямо сейчас, да и какой смысл вспоминать, было ли что-то вообще: вот оно, всё лежит перед Вовой на снегу, какое-то совершенно бесчеловечное.

Вова вздохнул. Попытался усадить Славу, прислонив его к деревцу. Слава был какой-то вялый. Вова достал из Славиного кармана мобильный телефон, набрал номер.

- Сегодня дом тоже сгорел, - выцветшим голосом сказал он, рисуя ногой узоры на снегу, - Но всё не так страшно, как вчера – я успел его вынести. Нет, не получилось, все равно он не дышит. Снег? Под снегом оставить? Хорошо. Завтра, может быть, успею. Не знаю. Мне казалось, я все рассчитал.

Вова залепил сидящего под деревом Славу снегом – получилась тугая ладная ледяная горка. Вова представил себя маленьким-маленьким, размером с гномика, будто бы он катается на миниатюрных серебряных саночках с этой горки, хохоча и плюясь хлебом и кетчупом (в детстве мама давала ему с собой бутерброд из хлеба и кетчупа, он вместо школы шел на Сафроновы Дачи кататься с горки вместе с дворовыми детьми, иногда они отнимали у него бутерброд, иногда – нет, бутерброд отнимала сама зима, ударяя мягким шлепком в солнечное сплетение на особо опасном трамплине).

Воспоминания детства не должны иметь ничего общего с этой работой, подумал Вова. Воспоминания детства, подумал Вова, не должны иметь ничего общего ни с чем вообще. Он закашлялся; пошла носом кровь. Поднялся, пошел из лесу прочь, загребая кроссовками снег. Такая работа.

Вова работал спасателем – он спасал Славу. Раньше он нырял за Славой в ледяную прорубь (работа подразумевала в том числе и подобного рода действия в холодное время года, его предупредили еще на собеседовании, но Вова пожал плечами и молча подписал контракт, тогда он вообще ни о чем не думал, только бы как можно дальше, только бы попасть как можно дальше), но сейчас немножко поменяли условия и теперь Вова спасал Славу из огня. Как правило, в любом случае Славу он видел уже в состоянии беспамятства – то в виде мягкого, по-тюленьи ловко соскальзывающего в ледяную дыру тела, то под десятком горящих одеял в самой дальней комнате дома. Иногда Слава угрюмо дымился под кроватью (зачем он? – думал Вова, - Прямо как та девочка в рассказе Толстого из букваря), пару раз он оказывался в эпицентре взрыва (газовая плита?), и тогда Вова надевал специальный костюм, по-клоунски ловко впрыгивал в тугую от огня комнату, полную жара, черноты и опадающего хлопьями Славы, хватал оставшийся витой каркас и мчался с ним по лестнице – иногда вверх, иногда вниз. Вверху он выносил Славу на крышу, доставал из его кармана (карман не сгорал) мобильный телефон (телефон не сгорал) и звонил: снова развеять? Нет, тяжелый. Отнести назад? Нёс распадающегося Славу назад, укладывал его в уже уютной, знакомой огненной кухне, терпеливо ждал полчаса-час, потом уносил Славу уже в виде довольно дряблой книги без переплета, страницы которой еще несколько часов тщательно развеивал с крыши. Страницы его жизни кружат над городом, думал Вова. Улетай, улетай, глупая Славина жизнь, навсегда от меня. Эпоха Славы заканчивалась, холодный ветер вырывал пропитанные копотью страницы из прорезиненных рук. Вова не мог плакать внутрь своего пожарного костюма, но ощущение непоправимой конечности хрупких, околосмертных отношений его со Славой, разрушало его изнутри – и каждый день боль была, в принципе, нестерпимой.

- Да, всё нормально, работаю, вынес! – бодро рапортовал он в очередной прохладный мобильник, растирая снегом оранжевые волдыри на Славиных висках.

- Да нет, как обычно, мёртвый! Как дитя малое! Не успел, разумеется! Я уверен, завтра получится!

Но завтра не получалось. Вова даже всерьез подумывал бросить работу, уехать в какой-нибудь лес и строчить там вечерами роман под названием «Завтра никогда не получится» (ему нравилось название), но зарплата была очень хорошей, тяжело было отказаться. К тому же, как он потом понял, ничего и не должно было получиться – работа состояла исключительно в спасании, но не в спасении, по сути ведь никто и никого не может спасти.

Зима заканчивалась, работа становилась всё более и более скучной: горящий дом, пожар в библиотеке (интересно было только в первые два раза, потом Вова уже откровенно халтурил, даже проводил эксперименты: сколько, например, энциклопедических статей на букву «М» он успеет прочитать до момента полного, идеального прогорания Славы насквозь), шаровая молния в загородном домике, воспламенение поезда «Франкфурт-На-Одере – Варшава-Всходня» (что Слава делал в том поезде, Вова так и не понял: он вообще ни разу не видел Славу живым, ничего не зная ни о его образе жизни, ни о его занятиях или увлечениях), дачный камин, дачный камин, дачный камин.

На одиннадцатом дачном камине, впрочем, что-то сдвинулось с мертвой точки – точнее, с нее сдвинулся сам Слава. Именно в этот день, очевидно, в силу привычки (сюжет «дачный камин» становился чересчур однообразным – приехать на дачу на тихой, первой утренней электричке, застать празднично догорающий дом, вбежать по рассыпающейся под ногами лестнице на чердак, обнаружить там Славу, спящего на диване в обнимку с гитарой, вынести его по другой, витой металлической лестнице, оставляющей ожоги на подошвах, положить на снег, сделать контрольный звонок, аккуратно залепить запёкшиеся глаза снежками, иногда сделать снежную куклу и, например, помочиться на нее – но это не всегда обязательно), Вова явился на работу (здесь: дачный домик, ибо местом работы, согласно контракту, было расположение любого рода катастрофы, подразумевающей Славу в своем эпицентре) на сорок минут раньше – слишком быстрый шаг, сократил путь через лес, не пользовался картой.

Вова вынес Славу из огня, положил его на снег. Слава не дышал, но немножко хрипел грудью и животом. Вова положил на Славину грудь ладонь и нажал несколько раз. Зазвонил телефон. Вова зажмурился, разжал Славины челюсти, вдохнул в Славу что-то из своих личных опасений – до предела, чтобы ощутить эластичное сопротивление черноватых Славиных лёгких. Слава закашлялся, сел на снег, зачерпнул его рукой, начал жевать. Потом его стошнило снегом на снег. Телефон не прекращал звонить. У Славы было бледное, тонкое лицо с нарочитой, старательной щетиной, мокрые волосы прилипли к вискам, шея его то раздувалась, как капюшон, то исчезала вовсе – и между головой и плечами можно было разглядеть утреннюю полоску туманного, почти мартовского, леса.

- Какого чёрта? – спросил Вова. Телефон звонил уже какой-то другой мелодией – кажется, вначале это был Вивальди, теперь это был Стравинский, «Весна священная».

Слава посмотрел на него с благодарностью, его снова вырвало – теперь уже не снегом, а чем-то коричневатым.

Телефон взялся за классику двадцатого века – Шнитке, Шёнберг, Шостакович. Видимо, звонил кто-то на букву «Ш».

Вова брезгливо опрокинул Славу на снег, вынул из его кармана мобильник:

- Шеф? Тут непредвиденная ситуация какая-то. Похоже, я его спас. Что мне делать дальше? Ну да, плоховато. Кашляет, угу. Тошнит, разумеется, а как же еще? Нет, не желтое пока что. В смысле? Это как – уволен, то есть, уже совсем? Ну да, то есть да. Контракт – что?

Оказалось, что раз Слава наконец-то оказался спасён, в Вовиной работе больше нет смысла: она выполнена полностью. Вове выразили благодарность, пообещали начислить премию, еще попросили немножко прибрать в лесу, забросать снегом там, где Слава напакостил.

Он довел спотыкающегося и полубеспамятного Славу до дома, бросил его на пороге и ушел на станцию.

Первое время не мог поверить – каждое утро приезжал туда, но нет - дом не горел, Слава мирно спал, иногда не один: приводил друзей, подруг, устраивал вечеринки какие-то. Пару раз даже входил в тихий сонный дом, расталкивал его, приподнимал за костлявые плечи, говорил сбивчиво: проснись, ведь это я тебя спас, когда дом твой горел, а ты совсем один, всеми брошенный, спал на чердаке, помнишь? Слава просыпался, бубнил: нет, не помню, дом никогда не горел, ты что, все в порядке, что за ерунда, а на чердаке я никогда в жизни не спал, не имею такой привычки, а ты кто вообще такой?

- Никто, теперь никто, - грустно бубнил Вова, отпускал Славины плечи (тот с возмущенным лепетом падал затылком в подушку), поправлял сбившееся одеяло, иногда гладил его смешные, чуть мокроватые волосы.

Вова был уверен, что когда-нибудь найдет в себе достаточно сил для того, чтобы перестать туда ездить, как-то распрощаться с этим всем навсегда с такой же парадоксальной болью и легкостью, с которой раньше делал это каждый день. В конце концов, иногда говорил он себе, ведь именно на этой работе я получил достаточно денег, чтобы до конца жизни жить в свое удовольствие и заниматься какой-нибудь ерундой.

Увы, теперь он отчетливо понимал, какой именно ерундой он будет заниматься.
dusya

Цианистый кальций

Каждое утро нужно начинать с благодарности. Пернатому перепелу - за кальций (прокричать куда-нибудь в антарктическую бездну, в заснеженную внутренность рояля или холодильник на тонких ножках). Неизвестному жнецу - за кислый хлеб (тут смолчать: с неизвестными жнецами лучше не знаться, ибо один из них не имеет отношения ни к чему, кроме как к тебе лично, и это далеко не всегда повод для взяться за руки). Неизвестному дачнику - за смородиновый камушек под языком. Девочке Екатерине с самой смешной в мире фамилией - за лимон (лимонным соком смазывать кожу вокруг глаз - против зрения, против старения). Кесарю - за кесарево. Богу - за богово. Только обязательно нужно по пояс высунуться в окно (иначе никто не отметит тебя как целенаправленно проживающего этот день в общем потоке), набрать полные легкие утреннего холода и кричать благодарность криком журавлиным, парадным, всепонимающим. Кальций взять в руки, согреть, употребить. У первого встречного спросить имя, записать, вычеркнуть. Перед сном пересчитать пальцы, удивиться, забыть.