dusya

Лето 47, 48, 49

Настали те самые дни, когда все работы наползли одна на другую, и жизни не осталось. Но я обещала все записывать! Тем более, что обычно, когда умираешь, вдруг ненадолго в режиме вспышки с ужасом понимаешь, что именно такие дни, когда жизни не оставалось, и были на самом деле - жизнь. Так что я заранее запишу это все как доказательную телеграмму себе в этот разочаровывающий будущий будничный момент разделения.

Лето 47

Парижские начальники каждый день проводят пресс-презентации новых свечек редакторам журналов вроде Эсквайр и Джей-Кю. Я работаю на этих презентациях, и впервые в жизни я не на стороне прессы, а - с другой стороны (очень интересный опыт). Просыпаюсь в 6, еду на работу к 8. Учитывая, что обычно я еду на работу к 11, господь всегда, как выяснилось, милостиво избавлял меня от зрелища "весь город Нью-Йорк пытается доехать до работы в 7-8 утра", теперь же я насладилась им целиком от начала до конца - это как просмотреть бесконечный сериал со всеми эпилогами, впихнутый в полчаса невыносимого транзита.

Вырвавшись из мира пресс-презентаций, бегала какое-то время по городу, чтобы купить для мамы кофе, попала в грозу - вначале ждала, пока гроза закончится, под какими-то строительными конструкциями на перекрестке Бродвей и Принс, потом, когда конструкции начали разваливаться и калечить туристов, выбежала прямо в сокрушительный ливень и поняла, ожидая всем телом катарсического погружения - это лживый ливень, фальш-гроза, она не работает! Она не приносит облегчения! Все равно все так же жарко, влажно, мерзко, противно - только при этом еще мокро и холодно (я не знаю, как это точно объяснить, когда душно и жарко, но мерзко и холодно, но так и было!). Гроза, не приносящая облегчения, длилась несколько часов, все это время я внутри нее, как в пузыре физической невыносимости, бегала по городу, то промокая насквозь, то высыхая внутри этого пузыря - пока не обнаружила себя в магазине Whole Foods с синими ногами и такими болями в почках и спине, что просто пошевелиться невозможно. Кое-как добралась до дома, где поняла, что я была на ногах ровно 12 часов, о ужас. Тем не менее, как-то добрела до Насти, передала ей кофе и еще немного мелких подарков для мамы - Настя летит в Минск. Вообще, Настя теперь живет в новой квартире - размером даже больше, чем квартиры, которые иногда мне снятся в компенсационном режиме в обмен на жилье в закутке на кухне в двухэтажном микроавтобусе со лживой соседкой. Я старалась не завидовать, но, пока я осматривала квартиру, у меня было очень особенное завистливое лицо, поэтому я начала себя вслух утешать: "Ты просто заслужила! Ты добилась! Ты - настрадалась, ты через многое прошла, чтобы получить такую огромную квартиру! А я еще недостаточно страдала. Мало всего сделала. У меня все еще впереди. Это - справедливо и правильно". Но что-то я не уверена, что все впереди. Все, что мне казалось впереди за последние 10 лет, так и не произошло, зато все, что мне казалось нереальным и невозможным - все это случилось.

Посмотрела перед сном таки в календарь - и правда, ровно 9 лет назад, 17 июля я впервые прилетела в Нью-Йорк на разваливающемся самолете компании LOT. И с тех пор уже, ясное дело, почти не уезжала, ха-ха.

Лето 48

Снова проснулась в семь утра. Работала на пресс-презентации свечей, потом помчалась в книжный магазин "Макналли и Джексон" готовиться к интервью с композитором, который написал интерактивную оперу для лос-анжелесского вокзала и наушников по текстам Кальвино. Потом помчалась на интервью куда-то в самый бойкий и многорасовый (какое хорошее слово! однорасовость и многорасовость!) райончик около Проспект-Парка - композитор оказался жутко быстрым и многословным итальянцем, и мы неожиданно прекрасно поговорили про Кальвино - правда, в кафе-мороженом, где мы сидели, все время бойко шумел фанк, поэтому я боюсь расшифровывать интервью - вдруг на файле тоже будет фанк? У меня уже были интервью, где на файле оказывался фанк, но мне стыдно об этом вспоминать (впрочем, судьба мне за эти интервью отомстила, я сама потом дала одно или два интервью, где на файле оказывался фанк). Вышла из кафе, оказалось, что рядом - парк. Зашла в парк, легла прямо на землю около зеленого заболоченного, будто укрытого пластиковым ковром, рясочного пруда - я от усталости уже ничего не соображала, позвонила маме и начала описывать ей все, что вижу: вот зеленые черепахи рассыпаны по камням, как будто у кого-то из кошелька выпали монетки, вот стоит чугунная серая цапля, будто с картин Хокусая, но она живая и вертит бойким змеиным хвостом, вот бурундук пробежал - крепенький, тугой, как тюбик, который хочется выдавить! С отцом тоже пыталась говорить потом отдельно - но он, как обычно, на любое уведомление реагирует предупреждением (не трогай бурундука! не прикасайся к цапле! не подходи к воде! не стой под стрелой!). Вернулась домой, писала сценарий.

Спустилась в комнату к соседке М., потому что хозяин квартиры сказал, что М. уехала в Аризону, и я подумала: а свет там почему-то горит, надо выключить, все-таки за электричество платить. К тому же, мне хотелось посмотреть, развела ли М. подозреваемый мною срач и есть ли там внизу порочные доказательства жизни прочих людей. Оказалось, что М. и правда живет не одна, там какой-то целый сквот у них (а я еще переживала, что когда жалуюсь хозяину квартиры на то, что как мне кажется, в его комнате живет не один человек, я демонстрирую старческую паранойю! вовсе нет!), как это все мерзко, кто бы знал. Особенно меня возмущает то, что когда они ходят в душ на моем этаже по очереди, все, кто не М., заворачиваются с головой в гигантское полотенце и не здоровается - чтобы я думала, что это М. совсем ебанулась и каждые полчаса бегает купаться. Не знаю, может быть, М. и станет рок-звездой, как и мечтала поначалу, до этой эпопеи с подруженьками, но судя по количеству употребляемых ей легких наркотиков и тематике их застольных бесед, дело дрянь, вы ничего и никогда о ней не узнаете. Ох, не надо было им пиздить мой лавандовый кондиционер. Повыключала у них свет, выбросила какие-то стаканы с розовой жидкостью, из которой вылетали серые оводы. Вот откуда у меня берутся серые оводы! Это они разводят их в марганцевых лунных водах!

Перед сном ненадолго увиделась с Севой в Бизарр-Баре - он был тут проездом из Чикаго в Дублин. Я не видела Севу пару лет, за эти годы он сильно возмужал и, кажется, остепенился. Возможно, я сейчас сильно ошибаюсь - в минские времена я не помню ничего более опасного, чем Сева, да и в нью-йоркские тоже - когда он учился здесь в "Новой Школе", его оттуда выгнали за то, что он поджег школу и обидел Жижека (поджег Жижека и обидел школу), но как-то он умудрился таки доучиться в Чикаго, поступить в магистратуру и не сойти с ума. Теперь у Севы американский паспорт с хищной птичкой. Мне кажется, что Севе я тоже немного завидую, но он ведь тоже все это выстрадал! Жгла ли я школу и Жижека? Нет, не жгла. Мало страдала. Возможно, у меня уже не осталось времени в жизни, чтобы настрадаться и на квартиру, и на паспорт - к тому же, возможно, я уже что-то такое в прошлой жизни сделала, что у меня есть белорусская квартира и белорусский паспорт, и в этом и есть суть и знамение моих страданий в нынешней жизни.

Лето 49

Писала сценарий в итальянском кафе на Уолл-Стрит, от тоски не доела макароны. Я вообще когда-нибудь отдохну или уже все? Впрочем, меня, вероятно, уволят, когда я уеду в резиденцию - вот тогда отдохну и буду жить на улице, и недоеденные макароны мне вспомнятся или даже явятся в виде призрака - вообще вся недоеденная еда явится. Немного погуляли с flamme_tirre, удалось застать этот невероятный подсвечивающий момент с длинными стометровыми закатными тенями, превращающими даже сраные бульдозеры в хрупкие драгоценные камушки. К тому же, у реки давали блюз (играл Джон Хэммонд), немного послушали блюз, отвлекаясь на мельтешащую собачу по имени Матисс (хотя это была женского пола собача - сразу вспоминается кундеровский Каренин), которая постоянно пыталась сбежать от хозяев и периодически выжирала расставленное по полянке чужое вино в пластиковых бокальчиках, отчего становилась еще вертлявее, любвеобильнее и безумнее. Я почему-то забыла породу таких собак и сказала, что это должно быть специальная микро-гоночная собака, которая обычно срывается с поводка и принимается бегать кругами по поляне и допивать вино из всех бокалов, вырывая их из рук у публики - и собака, в самом деле, это сделала. У нее еще была такая удобная тонкая и винтажная винная пасть - удобно пить из бокала. Потом пьяноватую собачу таки прицепили к поводку, поэтому она бегала мелкими тревожными узкими кругами, жевала траву и глотала пчел. Чем-то напомнила мне меня в студенческие годы, а также муравьеда. Блюз я, в общем, почти не помню, но это был отличный блюз, кажется.
dusya

Лето 45, 46

Лето 45

А ведь и правда, сегодня 11 лет как нет Дмитрия Алексаныча Пригова, и всё без него эти 11 лет - немного не связывается, не увязывается одно с другим и промеж собою так, как раньше. Как будто исчезла одна из формул, упорядочивающих неизвестное. Есть и другие формулы, которые работают, но этой - нет. В связи (несовершенной) с этим - пусть я и не поклонник футбола и, ох, не смотрела это все - текстовое сопровождение к акции Pussy Riot про Земного и Небесного Милицанера меня неимоверно расстрогало.

Каждое утро просыпаюсь в 5.55. Чтобы мне поверили (не очень понимаю, правда, кто мне должен поверить), я делаю скриншот. На моем телефоне уже четыре скриншота - и на каждом 5.55 утра. Не знаю, как это объяснить. Внутренний будильник? Когда-то Саша мне рассказывала похожее, но у нее было другое время, 5.00, что ли. По ее словам, это вирус - все, кому она о нем рассказывала, начинали просыпаться в 5.00.  Ну что ж. Теперь все, кто это прочитал, будут просыпаться в 5.55. Делайте скриншоты.

Работала целый день человеком-свечой, вечером в полубессознательном состоянии ела соленые огурчики и суп с гигантской клецкой из мацы в Кац Деликатессен - обожаю это место, потому что легендарный старик Кац полная копия моего отца. Очень приятно видеть на всех стенах засаленные фотографии, где мой отец обнимается то с Робертом Де Ниро, то с Мег Райан ("можно мне то же, что и ей?"), то с Элайджей Вудом. Потом поехала в парк Домино, хасидов там уже почти не было (нагулялись), зато давали великолепный закат в форме синусоиды с абсентовым лучом, делящим небо надвое под углом в 40 градусов. Я так поняла, что это к неимоверной жаре (просто я это пишу в уже состоявшуюся неимоверную жару). Полежала там немножко на деревянных скамейках и фальшивом газоне, ко мне подходили разнокалиберные собаки, прижался коричневым пуховым боком чей-то огромный дымный пудель, потом прителели муравьиные матери, ломкие, как неспособные поразить плоть нефтяные пули из прерванного сна. Я случайно, в полудреме расслоила пару неловких матерей о пластиковый газон рюкзаком - от них остались сетчатые темно-маслянистые полосы. Пора идти домой, поняла я - по дороге зашла в хипстерский магазин WholeFoods, который открыл муж моего одноклассника Сереги, прокатилась на L Train, который вот-вот закроют навсегда - и шла домой индустриальными пустыми улицами, вопрошая мелкого машинного бога шаффла о том, почему он прекратил работу по эту сторону Атлантицы: видимо, у него такой контракт (и не со мной причем).

Начала читать новую книгу Петрушевской, но забыла, и потом все утро пыталась вспомнить, откуда я знаю столько жутких изумительных подробностей про жизнь каких-то второстепенных людей; мне все казалось, что я подслушала чей-то разговор, а потом поняла - книга. Как хорошо, что хоть Людмила Стефановна никуда не исчезла, это просто чудо какое-то.

Лето 46

"Дело в том, что в Нью-Йорк приехали наши оба парижских босса. И их зовут как блюда советского новогоднего стола - Жюльен и Оливье".

Снова душная сатанинская жара. Устаю, плохо соображаю. Снова работала человеком-свечой: сегодня мы с Селин в основном бегали, обливаясь кровавым потом, по Сохо с десятикилограммовыми ящиками, заполненными элитным марокканским мятным воском в злато-розовых кофрах (попутно я проводила какие-то мучительные экскурсии: а это дом Дэвида Боуи!) и пытались с помощью пиарщицы Жюли расставить их по нужным полочкам, пока воск тек слезой и выплескивался из кофра - плюс тридцать вечность, невыносимая душность бытия, и не в этот ли день я прилетела сюда впервые девять лет назад? Но нет времени смотреть в календарь, и даже эти записи я пишу вместо того, чтобы наконец-то лечь спать, потому что просыпаться мне ровно через шесть часов и мчаться на свечную пресс-конференцию, которую мы организовываем. Я помогла пиарщице Жюли убить медленную круглую муху (у нас водятся такие в магазине - огромные, серые, пустые, срут исключительно в золотые камеи с профилем мадам де Помпадур) гигантским рулоном бумаги, а также бойко проанализировала новую коллекцию свечей, связанных тематически с Древним Египтом: свеча "Фараончик" пахнет составом для бальзамирования тела (миро, ладан, травы), свеча "Омон Ра" пахнет старой книжечкой (и мы все прекрасно понимаем, чьей), третья, "Гиза"  - рассольником, щецами и соленым огурчиком из Кац Деликатессен. На соленом огурчике Жюли не выдержала, конечно (я не скажу, что она сказала).
- Хорошо, - согласилась я. - Она просто пахнет гвоздичкой, сойдемся на этом, если огурчик Каца нам не подходит. Знаете, такая штука. Ну, когда готовите. Такая, как веточка крошечная.
- Знаю, - сказала Селин. - Их втыкают в луковицу, когда делают суп.
Ой, культурная разница. Лучше не углубляться. В конце концов, я тоже не смогла объяснить им рассольник и профессора кислых щей (sour cabbage borscht PhD?)

Как-то нужно успеть подготовиться к интервью с композитором, который изобрел самопишущуюся блуждающую немую оперу по книге Итало Кальвино о невидимых городах. Перечитываю Кальвино, засыпаю. Небоскреб за окном полностью заслонил Луну и Солнце. Мне нужно заглянуть в календарь, чтобы понять, что случилось девять лет назад. Но сейчас все-таки не тот самый момент.
dusya

Лето 42, 43, 44 Контуры пустоты, пожилые панки, фейерверк и карусель.

Ой, не успеваю. Лето стремительное ужас. Но заметила удивительную штуку - если я пропускаю несколько дней, все остальные (важные, денежные, выживательные) дела начинают буксовать, подвисать, не складываться, накапливаться золотой пыльной тучкой где-то за горизонтом незаписываемости Основного Дела (я недавно прочитала о том, что творческие люди обречены на финансовый коллапс, согласно новейшим исследованиям - они в разы более мотивированы заниматься той разновидностью работы, которая не дает им денег) - ну вот, это оказалось Основным, во всяком случае, сознание его таковым воспринимает.

Лето 42

Выступала на мероприятии Катрины Дель Мар, художницы, фотографа, рок-звезды, легенды панковского Ист-Вилладжа 90-х, дочери своего отца, художника Уильяма Кэмпбелла (которому она посвятила свой выпускной фильм - весь фильм она пытается разобрать его архивы после смерти, но так ничего толком и не разбирает, зато получает ответ на вопрос о том, почему все вышло так, как вышло). Я очень волновалась, потому что решила читать экспериментальный кусок своей изломанной прозы на английском - а там пожилые панки и трансы, вот как они это воспримут? Все это происходило в галерее имени Гинзберга, она называлась как-то что-то Howl Project, что ли, в Ист-Вилладже, разумеется. К счастью, вместе со мной должна была читать Марианн, с которой мы вместе учились с разницей в год. Марианн тоже пишет прозу, которая тоже связана с животными - точнее, она пишет с перспективы камня, скорпиона, чужого несформированного воспоминания, Аризонской пустыни - все нечеловеческое ей бесконечно мило и важно.
- Я ужасно боюсь, - сказала Марианн. - Это скучная проза. И я жду пока мне распечатают мой текст. Я внесла в него еще несколько правок.
- Ты настоящий писатель! - восхитилась я. - Ты уже три года, сколько я тебя знаю, всегда и все время вносишь в текст правки - даже тогда, когда ты уже готова его презентовать! Не то, что я!
Тут я глянула на свою распечатанную страничку и увидела на ней кучу ошибок. Вероятно, когда я писала этот текст, я чуть хуже чувствовала язык. Но поскольку в целом текст мой - о языковой депривации и невозможности выразить травму на языке, на котором ты не можешь ее вспомнить (особенно если этой травмы никогда не было, и ты ее переизобретаешь на другом языке на месте призрачного, отсутствующего оригинала), я решила не исправлять ошибки и следовать ранее избранному пути. В идеале, конечно, последние несколько глав у меня должны были быть написаны на почти идеальном английском, но подозреваю, что администрация Трампа этому воспрепятствует (все это я сбивчиво рассказывала Марианн, потому что мы обе волновались). К нам подошла Катрина - бодрая, веселая, полная любви.
- Ты будешь читать кусок, где кит? - деловито спросила она у Марианн.
- Нет, где скорпион, - ответила Марианн.
- Великолепно! - обрадовалась Катрина. - Всем понравится. Я вам точно говорю. Это ничего, если между вами двумя выступит хип-хоппер-трансгендер, которые прочитают протестный речитатив?
Конечно же, мы согласились.

В итоге, оказалось, что пожилые панки - самая благодарная аудитория во Вселенной! Ну, или Катрина собирает вокруг себя каких-то нереально внимательных, доброжелательных, целиком присутствующих во всем людей. Мне очень понравилось выступать для пожилых панков, планирую всегда так делать (в августе Катрина предложила повторить). Потом еще были какие-то певицы-сонграйтеры, очень шумные и такие, ну, в стиле 90-х - меня это настолько заворожило, что я начала шептать художнице Любе, которая пришла меня поддержать (единственная, кстати, пришла из всех моих друзей! но Люба из секты Бард МФА, она знает, насколько это все важно):
- Я ужасно хочу на рок-концерт. Я просто умру, если не схожу на рок-концерт в ближайшее время. Нормальный, как в 90-е, рок-концерт. Чтобы гитары, риффы, чтобы вокалист кричал и надрывался, и немножечко блюза чтобы, такое вот все. Не это сраное хипстерское инди, что сейчас повсюду, а настоящий рок, как в 90-е! Черт, такое есть где-нибудь сейчас? Или это только у Катрины теперь дают?

Тут, как назло, вышла настоящая рок-певица с невыносимо противным голосом, и Люба тут же выбежала курить, я выбежала за ней. Дальше была какая-то романтика и нежность: на крошечной сцене выступал танцевальный перформанс-ансамбль под руководством воскресшего Фрэнка Заппы, Катрина обнимала нас всех и говорила, как она нас любит, к нам на улице медленными шагами подошел какой-то замызганный одутловатый дед с палкой, похожий на зомби, и мы все время, пока дед к нам хищно подпозлал, немного волновались, поэтому когда Марианн кинулась деду на шею, решили, что все, дело дрянь, она на каких-то наркотиках.

- Это был брат Джима Джармуша, - объяснила Марианн.

- А мы подумали, что это бомж, который кормится алкоголем на чужих вечеринках, - ответили мы с Любой.

- В каком-то смысле так и есть, - сказала Марианн. - Он как-то нас куда-то подвозил на машине, у которой не было дна, как у семейки Флинтстоунов, совсем пьяный, с виражами, по горному серпантину - я не понимаю, как жива осталась. Поэтому всякий раз, если его где-то случайно встречаю, я его обнимаю и благодарю за то, что живу на этом свете, все благодаря ему.

Потом я потащила Любу, Марианн и какого-то ее друга в абсенточный бар, в который я случайно попала в свой день рождения, попутно крича о том, что это лучший бар в мире, что в него никогда никто не заходит, потому что он выглядит как дерьмо, что за туалетом там тайный вход в подземный театр, которому 200 лет, а самому бару 100 лет, там всегда чудовищно упоротая официантка, и Аль Капоне во времена сухого закона возил туда с Карибских островов бочки с ромом.

Все это, кстати, правда - и продолжало быть правдой даже спустя несколько месяцев после моего слегка туманного дня рождения (я помню, что официантка делала нам коктейли и сама же их выпивала, потому что не была до конца довольна их филигранностью и степенью замутненности дымчатой абсентной пелены) - мы пробились сквозь туристические толпы и оказались в полупустом баре, где играла музыка 30-х годов, со стен свисали потрепанные, будто подертые котами, модели парусников и ломти исцарапанных рифами аквалангов, на всю стену висело какое-то обслюнявленное зеркало, наверняка видевшее самого Аль Капоне (и брата Джима Джармуша), а официантка была уже другая, но точно такая же пьяная - она стеклянными глазами смотрела на абсентовый арт-деко фонтанчик, из которого тугими алмазными каплями била прямо на занозистую дощатую стойку ледяная вода. Я тут же вспомнила, как в ночь своего дня рождения заперлась в туалете бара - том, откуда есть ход в подземный театр - и выцарапывала под водой из мякоти ладони вилкой огромную столетнюю занозу, впитавшую пот Аль Капоне - вилку я потом под каким-то странным предлогом забрала с собой, до сих пор ей иногда ем.

- Великолепный бар! - захохотала Марианн. - Все как в твоих рассказах! Вот ты, Татьяна, всегда находишь какие-то сюрреалистические места! Я думала, ты преувеличиваешь, а тут все так и есть! Упоротая официантка, тайный театр, ветхость, ни одного туриста, настроение как в фильмах Линча!

(как видим, тут со мной все точно так же, как и в Минске, ровно та же история, от перемены городов ничего не меняется!)

Мы какое-то время посидели у окна, пытаясь справиться с галактически, астрономически крепкими коктейлями из абсента с ржаным виски (никогда, никогда не), за нами постоянно наблюдал, отводя маслянистые миндальные глаза, стремный мужчина в электрически-лазурных, искрящих синевой латексных перчатках. За спиной мужчины был ход в крошечную комнатку. Он явно прислушивался к нашим разговорам, но делал вид, что не прислушивается.

- Я так мяркую, што ен за намі шпіеніць, - сообщила я Любе, - Я наўмысна перайшла на беларускую, бо есць падазрэнне, што ен і рускую можа разумець, тут нічога ніколі не прадкажаш. Мне ен падаецца нейкім дзіўным, ты бачыш? Ен літаральна кожнае слова ловіць! Можа, ен намагаецца вылічыць, ці мы недакументаваныя эмігранты? Ты ўвогуле разумееш па-беларуску? Ты ўкраінская жанчына, ты павінная разумець!
- Нууу, так, - уклончиво ответила Люба. Люба - со Львова.

Тут латексный человек подошел к нам одним-единственным размашистым шагом и кротким, загадочным голосом сообщил, прикрывая рот рукой:
- Ребята, тут есть отличное предложение... Короче, у нас сегодня это... хот-доги по доллару. Вы можете мне дать, например, 4 доллара - и я принесу вам 4 хот-дога. Я серьезно.
Мы так испугались, что сунули ему пятерку, чтобы он отстал. Через 5 минут он вернулся с четырьмя дымными, вкуснейшими хот-догами, завернутыми в ломкие, звенящие полотна мягкой фольги, и долларовой бумажкой.

Это был хот-дог-мэн! Вот что это было!

- Абсолютно то же самое произошло бы, если бы он сказал: ребята, тут у нас есть отличный крэк по доллару, давайте я вам сейчас принесу, - сказала я.

Все закивали. Это были самые вкусные хот-доги в нашей жизни. Может быть, они были с крэком, я не знаю.

Потом в бар вдруг вломилась пара музыкантов и мгновенно, как профессиональные грабители с автоматами, расчехлила инструменты - трубу и контрабас.
- О нет! - закричали мы. - Музыка! Ненавидим музыку!
- Мы классные! - сказали музыканты.
- Мы не верим! - ответили мы.

Музыканты тут же принялись играть какой-то супер-стремительный, раскатистый джаз тридцатых годов. Официантка просияла, вскарабкалась на стойку и начала танцевать. Больше никто не танцевал, только официантка. Она раскраснелась, пошла бочком, даже немного протрезвела и растрепалась, будто абсентовая неоновая русалочка со дна стакана.

Мы очень впечатлились и отдали музыкантам последний доллар, оставшийся от хот-дог-мэна.
- Действительно, вы классные, - сказали мы. - Простите. Вот доллар.

К музыкантам подбежала восторженная официантка с бокалом абсента в руке. Вот, поняли мы, сейчас случится чудо, она встретила свою любовь, это наверняка контрабасист.

- ГДЕ ВАША ЛИЦЕНЗИЯ НА ИСПОЛНЕНИЕ МУЗЫКАЛЬНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ В ОБЩЕСТВЕННЫХ МЕСТАХ?! - гневно спросила она писклявым голосом.

Музыканты похватали инструменты и сбежали. Мы уже, конечно, ничему не удивлялись на тот момент. Возможно, это такой бар, где всегда - мой день рождения. Во всяком случае, мне хотелось бы об этом думать.

Лето 43

Отравилась черешней. Также поняла, что вчерашний коктейль из абсента с ржаным виски все-таки как-то на меня повлиял: весь день провела на брайтонском океане, изредка спускаясь в дробное, качающееся водяное пространство охристо-песочного цвета и сидя там, как увядший цветок в неподходящей по размерам бесконечно чужой вазе. Внутри воды мне было хорошо и уютно, снаружи воды на меня нападал озноб. Чтобы унять это все мельтешение конфликтующих стихий, пошли в узбекское кафе "Кашкар", где завороженно наблюдала за так же плавно качающейся в бокале зеленчатой гладью тархуна, так похожего на абсент. Меня спас суп с мелкими тестяными кубиками, название которого я прочно забыла - кажется, было что-то в духе "Комар и Меламед" или "Юзари и Маймуна", не важно (или важно).

Обсуждали с Асей мои псевдо-эмиграционные драмы с соотечественниками, так легко выбросившими мой возмущенный голос из числа значимых. Ася озвучила очень простую штуку, которая мне раньше просто не приходила в голову по причине своей кромешной ясности: оставшиеся не скучают так сильно, как уехавшие, потому что в их реальности мало что изменилось, и изъятый из нее крошечный фрагмент не разрушает цельность картины, поэтому им не так больно - или вообще не больно. Действительно, я раньше еще замечала, что как будто скучаю по моим друзьям сильнее, чем они по мне - я вспомнила, как обижалась на них, когда они приезжали в Нью-Йорк и ходили по каким-то магазинам, бутикам, тусовкам, другим своим друзьям, которых видят в разы чаще, чем меня, путешествовали, мчали в Калифорнию, в Бостон, куда-то еще - я буквально устраивала сцены ревности, кажется. Важно не забывать, что для меня это все действительно важнее и больнее - здесь изначально спрятана некая неравномерность проживания расстояния, и проживает его только одна сторона - это я; и я обязана проживать ее за всех участников коммуникации, это своего рода договор.

Случайно выяснили, что весь день провели на Брайтоне рядом с Юлей и ее семейством - почему она не додумалась позвонить, вот загадка. А ведь это был НАШ БРАЙТОН в какие-то давние, непрочные времена! Впрочем, это важное свойство Нью-Йорка (об этом я отдельно еще хотела бы написать) - то, как он запутывает твои пути и тропы, чтобы какие-то важные вещи находились рядом, но часто вскользь, не вовремя, не так, параллельно, он как будто мастер едкого пространственного иносказания - в нем ты не то чтобы будешь регулярно встречать Тех Самых Людей на особенных перекрестках - скорей, ты будешь Не Встречать этих людей там, где вы стояли буквально нос к носу. Разминуться - это тоже искусство, и Нью-Йорк им овладел великолепно, будто языком - и этот невозможный, невыговариваемый язык разминовения, разминовки, разминки, что ли - всегда используется для одного и того же сообщения: все со всем совпадает и ничего никуда не ведет, зато ты все это видишь и ничего никому не расскажешь. О да.

Ночью осталась на Кони-Айленд смотреть закат и салют. Салют там - самый прекрасный в Нью-Йорке, красивей, чем в День Независимости, и проходит каждую пятницу. Почему-то он совершенно неочевидная штука при этом - видимо, есть тайная договоренность не включать пятничный салют в список туристических развлечений, чтобы оставить его настоящим жителям города. Даже я впервые посмотрела на него в прошлом сентябре, что ли. Выглядит это феерично - в зону салюта сплываются сотни яхт, на небе застывают зелеными точками недвижимые самолеты ("потому что они все летят на тебя, мы же на линии аэропорта", - объяснили мне), прямо из прибрежного песка раздаются залпы, и пляжные старички с огромными косяками и подзорными трубами восторженно размахивают звезно-полосатыми подстилками, пока быстрые, словно разбегающиеся с места преступления, графитовые дымовые тени накрывают переливающееся колесо чудес, циклончик и парашютную вышку.

Уходя, нашла в песке русалочку, взяла ее с собой. Не взять с собой найденную на Кони-Айленде русалочку - большой грех.

Лето 44

Пошла работать в свечной магазинчик, и туда ко мне пришел жежеюзер flamme_tirre, посещающий Нью-Йорк в рамках такой близкой и биографически родной мне акции "увидеть Нью-Йорк в разгар зимы, а потом в разгар лета, чтобы понять, что это любовь, а не туризм". ДА, ТАК БЫВАЕТ. Юзер flamme_tirre оказался каким-то совсем родственно прекрасным - очень люблю такое ощущение, когда мгновенно осознаешь, что вы даже не то чтобы говорите на одном языке, нет - скорей, используете этот язык язык для невозможности говорения об одном и том же (я даже в какой-то момент вдруг поняла: у нас одинаковый акцент! причем в глобальном, очень сложном смысле - акцент как бы изначального до-языка, некое базисное тоновое искажение, работающее как линза, звенящая нота, настроечный камертоновый звон, не могу точнее объяснить) - так скольжение речи вокруг невыхватываемого из общего потока элемента образовывает сетчатую мерцающую форму его как вывернутую наизнанку скульптуру или серебристый кокон с пустотой, и такие серебристые коконы, пружинисто подменяющие землю под ногами, я всегда чувствую первым делом. Мы по-быстрому сформулировали Нью-Йорк, поели замечательных тайских рыб в банановых листьях и желтых травах, слушая, как хор тайских школьников поет песню Pink Floyd "Another Brick In The Wall", сходили на открытие выставки Тео Дарста в галерею "Любовь", куда художница Люба (собственно, галерейная муза) притащила огромный кремовый торт для Франциско (не Тео Дарста, это важно), выставившего Тео Дарста. Выставка, наверное, была отличная, но там было так невыносимо душно, что мы побыли там ровно минуту. Концепция минутной выставки в невыносимых условиях, конечно, должна быть добавлена в арт-язык современного Нью-Йорка - сколько здесь таких выставок! Надо как-то учиться делать искусство, воспринимаемое именно за минуту, и именно в невыносимых физических условиях. Возможно, за таким искусством будущее, потому что человечество плавно движется к тому, чтобы существовать именно минуту, и именно в невыносимых физических условиях, и без искусства ему во всем этом будет тяжеловато.

Много обо всем болтали; довольно удивительно встретить человека с совершенно идентичным опытом коммуникации с Нью-Йорком! Ее идея про насмешливость, легкую ироничность Нью-Йорка мне очень близка - он действительно коммуницирует через синхронию и иронию: скажем, именно тут я могу встретить своего псевдо-двойника Флоренс Уэлч в свечном магазине и это ни к чему не приведет; или столкнуться с Патти Смит, выбегая за кофе - и это тоже не приведет, казалось бы, но при правильном отношении и восприятии этого инцидента как шутки или обещания - приведет к встрече с ней в кафе в этот же день! Коммуникация Нью-Йорка с человеком выстраивается на соглашении: я тебя вижу и я демонстрирую, что я тебя вижу, но это ничего не значит. Или: за тобой наблюдают, но трактовать это должна ты сама. Или: ты получаешь множество знаков Присутствия, но помимо Присутствия и осознания его, ты не получишь ничего. Это не совсем чудо, которое никуда не ведет - скорей, тренинг по умению отличать чудо от знака и указания на место и условие его возможности. Это как отличать виртуальное и реальное, инструкцию и собранную по ней мебель, конверт и само письмо, которое в нем. Ну и это обучение, конечно, происходит в дзенском режиме легкой иронии, все, как мы любим.

Обнаружила еще, что сформулировала совершенно мимоходом что-то очень важное, связанное с моими постоянными поездками из Минска в Нью-Йорк и обратно. Я всегда боялась превращения себя назад в меня-живущую-в-Минске, и находясь в Нью-Йорке, почти физически начинала заранее тосковать по себе здешней - после возвращения в Беларусь она всегда исчезала, истаивала, подменялась другой, незыблемой, местной моей версией. Оказалось, что я принимала за себя не сигнал, а помехи, вдруг сказала я. Видимо, в ситуации чрезмерной концентрации на попытке стать проводником сигнала то, что я принимала за сам сигнал и за себя, было на деле помехами, мешающими проходимости истинного сигнала.

Трагедия же в том, что даже после приближения и различения самого сигнала во всей его чистоте и ясности я осознала, что мое "я" и кажущаяся мне моя личность действительно были - те помехи.

И, возможно, испытывая фантомную тоску по дому, Беларуси и всему, чем я там была, я на самом деле скучаю именно по этим помехам, по перебивкам, разрывам, пустотам в сигнале, по серебряному кокону, очерчивающему контур пустоты там, где могло что-то быть.
dusya

Лето 38, 39. Ой, не самые веселые дни лета. Многофункциональный комплекс, некуда идти.

Эпопея со сценариями немного затянулась, поэтому, пусть она и омрачила последние два летних дня (параллельно оба дня я продавала свечи, то есть ура, Америка, вкалываем 15 часов в сутки, и половина этого времени бесплатно!), я решила на ней не зацикливаться, а то я снова буду рыдать, в конце концов, сколько можно.

Лето 38

Наконец-то, поняла, почему американцы выбирают еду и что это за психическое отклонение. Меня раньше возмущало и злило, когда я видела, как придирчиво, дотошно они перебирают все эти сайты, приложения, читают отзывы, тратят на выбор подходящего места для еды огромное количество времени, часами обсуждают со знакомыми и сотрудниками места, куда сходить поесть: а вот там есть отличная кофейня, а вот там - лучший в мире хумус, а там - самый крутой рамен (какого хера, думала я, зайди ты в любое место и съешь бутерброд, ну). Они стоят в очереди по два часа, чтобы съесть этот рамен, зачем? Они долго-долго могут решать с тобой, в какое именно место мы пойдем есть такос сегодня вечером (и не в коем случае не в другое). А потом я поняла: стресс, отчаяние, разжижение личности, полное отсутствие времени, которое невозможно потратить на неудачный выбор. Когда работаешь и сходишь с ума от бессилия и несправедливости, ближе к вечеру начинаешь навязчиво, маниакально катать туда-сюда по раздутому и пустому черепному ящичку мысль: а куда я схожу поужинать? Что я хочу съесть? Что мне доставит удовольствие? Иллюзия выбора дает иллюзию свободы этого выбора, что ли. Место с невкусной едой может разрушить развинченного человека окончательно - особенно если у него был ужасный день. Я это все поняла, когда почувствовала, что ближе к концу рабочего дня начинаю мысленно выбирать еду: мне нужно съесть тайскую рыбу на пару в банановых листьях у Сестры Дядюшки Буна? Мне надо пойти к индусам и съесть там досу? Мне пойти к израильтянам и взять там рибу или шакшуку? Чего я хочу? Эй, ответь, чего ты хочешь. Я вдруг почувствовала, как это: в состоянии полнейшего истощения и измождения пойти в первое попавшееся место и съесть там какое-нибудь дерьмо: смерть, разрушение, невозможность. В итоге нашла какую-то марокканскую столовку и сидела ковыряла там тефтели из барана с какими-то пластмассовыми шариками внутри. Вспоминала Алису, которую я кормила белорусскими магазинными пельменями в студенческие годы, и она аккуратно и деликатно выковыривала из каждого пельменя маленькие черные квадратики идеальной формы. Я до сих пор не знаю, что это было.
Но Алиса всегда и в любой ситуации осторожно вынимала из пельменей маленькие черные квадратики. Возможно, она и теперь занимается чем-то похожим, если ей достается что-то похожее на те пельмени. Мне хотелось бы в это верить, во всяком случае.

Подумала, что Настя В. - счастливый человек с отличной работой: раньше, когда мы после ее работы встречались, чтобы поужинать, на вопрос о том, куда она хочет сходить, она хохотала и отвечала: ай, да пофиг! пофиг куда! мне без разницы!

Вечерний Бушвик: я хожу вокруг дома в пижаме и майке-алкоголичке наизнанку, в домашних шлепанцах и с большой кофейной кружкой, в которой плещется черное, как ночь, вино верде (все не могу допить ту амнезийную бутылку). Это сценарий переезда из подъезда в подъезд, я его продумываю.

Лето 39

К моему свечному бдению присоединилась Селин, притащила в холщовом мешке каких-то мирровых и оливковых кустов, чтобы посадить их в нашу мини-клумбу вокруг дерева.
- Ты же знаешь, Селин, что вечером на оградку клумбы кто-то обязательно сядет толстой жопой, - вздохнула я. - И уничтожит оливковый куст, который ты только что посадила. И бросит в клумбу сраную бутылку из-под виски "Дикая Индюшка". Это происходило уже раз пять этим летом.
- Да, - сказала Селин. - Но это не значит, что я не должна сажать оливковый куст. Все ебанулись, одна я буду сажать оливковый куст, понимаешь?
Ее руки были в земле. В прихожей соседнего подъезда молдавские рабочие приделывали к верхним сводам помещения новый потолок. Я подивилась: новенький потолок был мягким, как зефир, и тек на пол куда-то мимо рук молдавских рабочих. Кое-как затвердив потолок (в подъезде кисловато пахло зубными врачами и новенькими пломбами), они вдвоем пошли купаться в туалетную комнату, как-то умудрившись принять совместный душ из крошечной раковины.

Заходила Люба, уговаривала переехать в Эквадор, чтобы захватить там власть и издеваться над американцами, которые приедут к нам просить убежища.

Почитала новости из Беларуси и снова немного поплакала. Почему-то именно сейчас так отчетливо и болезненно поняла, что дома больше нет. Вначале Аня и Саша, которые живут летом в моей квартире, прислали мне план генерального уплотнения территории между Ботаническим Садом и улицей Сурганова. Это - моя территория, и ее будут генерально уплотнять. На ней мои сосны, мой лес, мои белки и ястребы, мои беседки и ночные танцплощадки, мои кипарисы-елки шеренгою стоят под луной сиреневыми воинами, мои скамейки и подлунные алеи с тополями. Теперь там будет стоянка на 600 машиномест, медицинский центр, еще какой-то многофункциональный комплекс (я ненавижу словосочетание "многофункциональный комплекс") и еще какая-то бизнес-хуйня на сто этажей с дополнительной стоянкой на триста машиномест. Все, считай, дома больше нет, если из него ты выходишь не во двор с соснами и зайчиками (был зайчик! серьезно!), а в бизнес-центр, медицинский центр, многофункциональный комплекс и филиал ада на тысячу сковородкомест. Все. Поскольку я не могу прямо сейчас пойти и лечь под бульдозеры, отстаивая свою территорию, можно считать, что я заранее проигрываю эту войну и не имею права ни возмущаться, ни возвращаться на поле битвы, где даже не мои кости лежат.

А потом я увидела в социальных сетях (в которые почти не захожу! вот же черт меня дернул!) множество красочных фотоотчетов с огромного фестиваля "СтереоЛето", который проходил в Минске в Ботаническом Саду. Три сцены, тысячи красивых молодых людей, белые девушки с одинаковыми прическами (прямые светлые и темные волосы на прямой или чуть асимметричный пробор), парни в одинаковых рубашках и "косухах", Иван Дорн, счастье, улыбки, инстаграм, все качается на зеленых вечерних волнах, немножко фильм "Все эти бессонные ночи" - и меня просто разорвало, как будто бы надо мной все это время висел кожаный дирижабль, наполненный слезами, или я и была этот дирижабль, сшитый моей жестокой памятью из моей же собственной кожи - единственной, потому что ее некуда сбросить.

Я - единственный человек в Минске (с ментальной проекцией в Минске?), которого этот музыкальный фестиваль в Ботаническом Саду сделал несчастливым. Потому что Сад - это второе после моего двора место, где я как-то могла чувствовать себя собой в этом тонком, натянутом между двумя параноидальными пропастями беспамятства и безразличия, мире как бы естественно существующей природы - в Саду менялось немногое или почти ничего (не считая того, что на могилах моих животных выстроили теннисные корты - но в Минске вообще нигде и никогда нельзя похоронить любимое животное или человека, потому что рано или поздно поверх всего выстроят теннисные корты или многофункциональный комплекс), и все эти фотографии счастливых людей, тысячами разбредшихся по дорожкам сада, вызвали у меня почти физическую боль. В Саду просто не должно быть шума, сцен, киловатт, грохота, этих народных гуляний - я слишком хорошо помню помню, что ночью - как, допустим, в ту самую ночь, когда узнаешь про смерть близкого друга, перемахиваешь через забор и долго-долго идешь к озеру, сопровождаемый тихим свистом соловьев - Сад представляет собой особенное транзитивное пространство, немного наклонное, мягким углом будто вырастающее из некоего более масштабного, глобального, потустороннего озера, тоже наклонного - и перечеркнуть это все единожды и напрочь можно именно так: хипстерским фестивалем "СтереоЛето": три сцены, Иван Дорн, молодость и радость.

Мне некуда возвращаться, все.
dusya

Лето 37. Тут наш герой немного не выдерживает и расклеивается.

Как раз один из таких дней, когда я закрываю магазинчик, захожу тихонечко в ванную в подсобке и долго-долго рыдаю, включив в качестве белого шума воду: я слишком долго, забив на очень важные и более творческие личные тексты, писала две заявки на сценарий по работе, и обе не приняли, потому что (подозреваю) у редакторки было ужасное настроение из-за проигрыша России в ЧМ. Во всей этой моей истории временных подработок для, условно говоря, Клиента, меня больше всего вымораживают и вгоняют в выученное бессилие ситуации, когда Клиент вначале просит сделать некую конкретную вещь, а потом, получив сделанное, надменно спрашивает, что это такое я вообще сделала, почему и с чего я решила, что это вообще интересно и нужно, и понимаю ли я, что эта вещь никому не интересна, скучна и изначально бессмысленна (когда я работала редактором контент-агентства, я обычно всегда начинала бойко и довольно гадко отвечать на все эти риторические вопросы, пока мой супервайзор, изумленный этим не менее ритуализированным жестом самозащиты, не перекрыл мою прямую коммуникацию с Клиентом). Такое происходит практически во всех случаях взаимодействия с Клиентом, который заказал Текст, я даже думаю, что сама история с Заказыванием Текста должна включать в себя ритуал унижения, какой-нибудь надменный, поверхностный комментарий Клиента, брезгливо изумленного несоответствием проделанной работы - чему? - вообще ничему, ибо в Клиентском мире на данный момент вообще все вокруг неимоверно уныло и не соответствует. Наверное, все люди, которые не умеют или не могут писать тексты или истории, и при этом попадают на такие должности, где они должны Заказывать Текст тем, кто умеет, должны периодически полностью отвергать и перечеркивать уже сделанную работу, согласованную изначально. Почему-то каждый раз, когда кто-то делает так, что я несколько суток работаю зря (делаю что-то по заказу другого человека, и получаю ответ о том, что это все полностью не годится и даже переделывать нет смысла), я расцениваю это как необходимый этому человеку ритуал, который делает его работу важнее, значимее, вообще создает у него иллюзию значимости и полезности его дела - отвергать целые тексты, написанные по предварительному согласованию с ним.

Никогда не научусь писать продающие тексты, никогда не научусь писать посещаемые тексты, никогда не научусь работать для массовой аудитории. Поэтому в редкие проблески свободного для учебы времени уж лучше учиться чему-то совершенно другому.

Я еще немного порыдала в метро (закончилась карточка, автоматы для продажи карточек не работали, а дяденька в будочке для продажи карточек брал только наличные, а банкоматы вокруг тоже не работали, такое бывает, мертвая зона), потом немного порыдала дома (там соседки устроили вечеринку и, что самое удивительное, спиздили буклет кмпартии США о том, как нам установить на всей планете коммунизм - вот и установили его у себя в комнате, позвав, кажется, в гости весь цвет молодого рабочего Бушвика), потом рыдала во сне, потому что мне снова приснилось, что я по какому-то мелкому делу приехала в Минск, а назавтра мне на работу, а туда лететь девять часов и нет визы, а если я пойду ее получать, мне, пожалуй что, откажут.

А ведь такой был хороший день, плюс 23, прохладно, тихие комарики вьются у ног, клиент из Пенсильвании в гневе присылает нам обратно белую свечку "Позитано", требуя, чтобы ему ее обменяли на другую такую же, потому что эта свечка не пахнет совсем; я засовываю в бракованную свечку нос, чуть ли ни задыхаюсь от запаха тубероз и ванили, и пишу Селин сообщение: "Я понимаю, что это звучит, как одна из серий Доктора Хауса, и в целом мне невероятно жаль, но у меня есть небезосновательное подозрение, что у нашего клиента из Пенсильвании - опухоль мозга".

Вот, вот мое предназначение, вот что я умею: диагностировать опухоль мозга по возвратам.

Надеюсь, в Макдоуэлл-Колонии мне назначат домик, в котором жил и творил Оливер Сакс.
dusya

Лето 35, 36

Лето 35

В голове уже несколько недель крутится альбом The Who "Quadrophenia" - действительно, при внешней музыкальной депривации мозг начинает подгружать то, что вы любили, наверное, лет в 14-15. Когда шла к реке (иногда вечером очень нужно пойти к реке - ведь важно помнить не только о том, что это город на океане, но это еще и город, где река! причем фактически НЕ ОДНА, ведь мы все одиноко живем на островах!), услышала квадрофению не внутри, но снаружи, ревущую и исчезающую за поворотом - оказалось, она гремела со спины бравого велосипедного мессенджера, лихо заворачивающего куда-то на канал-стрит. Надо же, кто-то в 2018 году слушает эту музыку!

Я попробовала послушать Квадрофению в itunes music, но обнаружила, что треть песен оттуда выброшена по цензурным соображениям. Пришлось слушать Битлз (которых в itunes music и вовсе нет).

Видела в маленьком ратушном парке счастливых японских туристов, которые сидели на скамейке с булочками в руках, и их со всех сторон грязно облепили белки и голуби - все эти твари сидели у счастливых туристов на плечах, на коленях, просто рядом на лавочке рядочком, на голове, на запястьях, какая-то белка уже лазила по сумочке туристки и доставала оттуда, кажется, помаду. Для жителя Нью-Йорка такого рода единение с природой выглядит как человек, облепленный дерьмом, поэтому, конечно, прохожие сторонятся, нервничают. Звери, кстати, тоже нервничают - белки в шоке, им никто не раздает пощечин, не шикает, не отодвигает брезгливо кончиком конверса. Ну, или я была бы более толерантной, если бы эта диснеевская каприкорния включала в себя крысаньку как полноправного участника нью-йоркского уличного дерьма. Но нет, крысаньку им лень приголубить!

Подумала о том, что в социальные сети пришло Поколение Иных Таблеток. Ну, или даже мы сами оно и есть (я все-таки ранний миленниал, точнее, относительно пожилой миллениал, скажем так!). То поколение, которое было до нас (70-е годы рождения), описывая какие угодно спасительные и помогающие адаптации к реальности вещества, в основном концентрировалось на психоделиках, марихуане, грибах, синтетике какой-нибудь опять же, то есть, примиряющие с миром таблетки этого поколения - психоделики, транквилизаторы, химические и аналоговые расширители сознания. Сейчас же в публичном дискурсе - совсем другие таблетки: антидепрессанты, ноотропы, аминокислоты (глицин, триптофан, габа), и это как бы официальная фармацевтическая повестка миллениалов. Если прошлое поколение хотело через вещества выбраться куда-то за пределы себя, то нынешнее через вещества хочет с собой как-то более-менее мирно в этих пределах сосуществовать и мириться. Но в смысле вектора, разумеется, эти фармацевтические концепции максимально разнонаправленны - это даже не разница между внешней и внутренней ориентацией. Возможно, все еще хуже - если бы старшему поколению в 90-х вместо экстази выдали антидепрессанты, есть вероятность того, что до нынешних пор дожило бы несколько больше талантливых прекрасных людей. А вот миленниалам, которые так носятся со своим психическим здоровьем, немножко хочется прописать ЛСД и марихуану. И да, я знаю, о чем говорю: у меня подтвержденная документально генетическая поломка в мозгу, из-за которой на меня не действует ни то, ни другое (и значит, я не знаю, о чем говорю - и поэтому имею право).

(вспомнила, как мы с Юлей договорились меняться таблетками: мексидол? не может быть, офигеть, тебе мама привезла мексидол? и как он тебе? никак? господи, а у меня полон дом фенибута, меня он не берет! давай меняться, ты мне мексидол, я тебе фенибут!)

Очень долго говорила с Верой по телефону о Важном, валяясь на земляной лужайке около Гудзона. Где-то через час поняла, что получила тепловой удар, скомканно попрощалась и побежала искать помещение с кондиционером - где там! оказывается, Запад Сохо - это Мертвая Зона: закрытые кофейни, заброшенные рестораны, нет магазинов - вся эта огромная территория после 5 часов вымирает! Я бегала по абсолютно пустым раскаленным улицам, до горизонта вымощенным призрачной брусчаткой (заодно вспомнила - вот тут я и встретила Гудзя! в пустой Мертвой Зоне!), держась за голову - может быть, я уже умерла, и поэтому исчезли все люди? Где-то через 20 минут этого кошмара и метаний по жаре я нашла крошечный гастроном, где по совету Веры начала прикладывать к локтевым сгибам огромные ломти салями, все это было немножко как во сне. Точно так же я бегала, помню, по Минску, когда меня накрывали панические приступы, но в Минске было сложнее - я совершенно не представляла, куда мне нужно забежать, чтобы наконец-то отпустило.

В метро Нью-Йорка недавно изобрели жанр Неразборчивого Объявления. Объявления, которые Не Слышны, должны звучать трубно и громогласно, как будто треть вод Земли окрасились красным. В них должны содержаться тревожные маркеры. Идеальное Неслышное Объявление звучит так: ATTENTION EVERYONE! SHSHSHSH SHSHSHS F TRAIN SHSHSH SHSHSHS SHSHS BROOKLYN SHSHSHSHSH SHSH! Смысл Неслышного Объявления в том, чтобы напомнить Всякому человеку: ничто не вечно. Не бывает постоянных маршрутов. Знакомые вам поезда - не всегда те поезда, которые отвезут вас в знакомое место. Намереваясь куда-то доехать, не забывайте о том, что некоторые не доедут в этот день никуда - и статистически это можете быть и вы, отчего нет. Доехав таки до дома, говорите себе: чудо, случилось чудо! Возможно, Неразборчивое Объявление - это как раз и есть жанр, манифестирующий чудо и выделяющий его, что ли, специальными неоновыми скобками в прозаическом потоке повторяемого и от этого обманчиво неизменного бытия.

Купила красное вино верде. Никогда так не делайте, слышите? Красное вино верде. Никогда (далее неразборчиво).

Лето 36

Собралась в прекрасной компании на выставку Хаима Сутина в Jewish Museum, но прекрасная компания по одному человеку начала отваливаться по причине здоровья ("Я сегодня выгляжу и чувствую себя, как... В общем, как любой потрет Хаима"). Нет уж, решила я, раз с завтрашнего дня у меня трехдневное свечное бдение, до Сутина я должна таки доехать. Тем более, что погода была подозрительно благостная - прокатилась гроза (если вы думаете, что рабочие, которые возводят у меня за окном Первый Небоскреб Бушвика, приостановились из уважения к Перуну - где там! теперь они гремят киркой, как электро-гномы, прямо в сиянии молний, отскакивающих от алюминиевых перекрытий! новый тревожащий душу строительный образ века - это не "Обед на вершине небоскреба", где рабочие кушают и читают газеты на поперечной балке - а мексиканские строители, стремительно возводящие многоэтажное здание в Бушвике в сильнейшую грозу!), все было масляным и влажным, от асфальта шел пар, свежо пахло собачьей мочой (видимо, дождь как-то активизирует собачкин феромон, я не знаю), по городу будто катком проехалось биение жизни, влажная дырчатая теплота.

Выставка Сутина, конечно, потрясающая. Портретов там не было, были натюрморты, но в основном исполненные насилия: бледные повешенные куры, бьющиеся на веревках жилистые ощипанные индюшки, кровавые туши. Оказалось, что Сутин одно время прямо-таки упарывался по мясным тушам (отчасти копируя великих мастеров, но на реальном материале - скажем, он покупал тушу, подвешивал ее в точности, как на одном из натюрмортов Рембрандта, и копировал - по сути, копируя не картину, а геометрию ее натуры), но рисовал, как ни странно, тщательно и аккуратно, поэтому туши быстро приходили в негодность и для пущей свежести и глянцевитости Сутин периодически обливал их из ведра свежей кровью (он бегал докупать кровь отдельно, то есть, это была другая кровь), чтобы выглядели как новенькие. Однажды к нему даже пришла полиция, потому что на соседей с нижнего этажа прямо с потолка начала капать кровь.

Но больше всего мне понравился натюрморт, где Смерть вцепилась в селедку. По всему видать, Смерть давно не едала селедки! Я совсем недавно ощущала себя ровно такой же Смертью, когда нашла на Брайтоне белорусскую селедочку "Маттиас" и вцепилась в нее ровно таким же жестом, представив, как буду в ночи есть ее с картошечкой (ох).

Посмотрите, какой прекрасный. Он так и называется, "Натюрморт с Селедкой".



На сайте музея, где я нашла эту селедку, под этой картиной написано: "Сутин приехал в Париж из крошечного еврейского местечка на территории современной Беларуси".

(НУ ЛАДНО, ХОРОШО, СПАСИБО)

А потом добавлено: "Из всех натюрмортов выставки именно "Натюрморт с селедками" плотно связан с еврейской жизнью в Европе. А еще с финансовыми проблемами и выживанием - в те времена для Сутина даже три селедки составляли настоящий пир".

Нам ли, белорусам, не знать, какой это пир - три селедки. И да, мы отвоюем свои три селедки даже у вцепившейся в них алчной Смерти.

По этому поводу купила в легендарном еврейском ресторане "Русс и дочери" (расположенном прямо в подвале музея) какой-то знаменитый бублик с селядцами и пошла его есть в Центральный Парк. Мне казалось, что я буду красиво сидеть на скамеечке, смотреть на белочек и птичек и меланхолично жевать бублик, роняющий селедочную слезу на омытый дождями песок (отчасти так и было, причем в селедочном соку тут же начали купаться воробьи), но я выбрала самый мерзкий райончик парка - около метрополитен музея! Поэтому мимо меня в основном ходили русские туристы и пристально смотрели, как у меня из бублика выпрыгивают масляные селядцы! (жители Нью-Йорка никогда не будут рассматривать, что и как человек ест, русскому туристу же все очень интересно, некоторые даже прокомментировали своим товарищам происходящее - тут что, есть кафе? это у нее гамбургер с рыбой? видишь, Маша, офисные работники Нью-Йорка все ходят обедать в центральный парк, я же говорила!). Видимо, я выглядела в точности, как Смерть на этой картинке!

Закончилось все тем, что какой-то эльфического вида светлый юноша спросил у меня, где здесь водопад.
- Тут есть водопад? - изумилась я. - В Центральном Парке есть водопад?
- Я тут впервые, - сказал он. - И я тут хожу и ищу его. Вот посмотрите на карту. Вот тут написано - водопад (он ткнул пальцем: действительно, было написано "водопад"). Выходит, здесь у вас таки есть водопад?
- Теперь есть, - вздохнула я. - Спасибо вам большое. Нам тут и правда ужас как не хватало водопада, если честно.



dusya

Лето 34. День Независимости

Лето 34

Я уже однажды написала Хороший Пост про день Независимости в Нью-Йорке - совершенно, кстати, не помню его содержания, но помню сам импульс, который точно был хороший - я тогда вернулась праздновать этот день в Нью-Йорк из Бард Колледжа, куда уехала учиться в первое свое лето, и мне важно было зафиксировать разницу между двумя 4 июля, 2014 и 2015 года - огромную, величиной в жизнь.

Посмотрела пост. И правда Хороший. Пусть будет тут. Лучше я уже не напишу! (к тому же, сейчас мне придется писать о том, как я устроила своего рода тропикариум своим хорошим любимым друзьям!)

В парке под Бруклинским Мостом ближе к фейерверку собралась огромная мучительная толпа, кажется, занявшая это благословенное место еще с утра. Люди были страшно нервные. В какой-то момент две женщины начали драться друг с другом голубем. Медленно, как во сне, они поднимали по очереди задумчивого, вязко, будто сквозь холодец хлопающего крыльями черноватого голубя, и швыряли его друг в друга, как бомбу, изрыгая проклятия. Люди визжали. Голубь описывал медленные бумеранговые виражи и возвращался, цепкий как муха, после чего женщины снова поднимали его, будто камень, и швыряли друг другу в лицо. Возможно, это какая-то национальная нью-йоркская забава - кинуть в противника голубем. Это как перчаткой по лицу. Держите, вам голубь. Вспомнила новость о том, как в Украине одна женщина избила другую гусем по лицу и гусь скончался. Вероятно, в будущем люди все чаще будут избивать друг друга животными, все к этому и идет.

В этот раз мы с Леной, а также Вадимом и Ниной решили поехать на Рокавей, к океану. Это была очень плохая идея! Оказалось, что весь Нью-Йорк поехал на Рокавей, к океану. Поэтому машины некоторым образом перестали помещаться на всех дорогах полуострова, и мы около часа парковались в каких-то прибрежных камышах и расспрашивали полицейского, не оштрафуют ли нас. Я не знаю, махнул рукой полицейский, мы не штрафуем, штрафует владелец пляжа, но не оштрафует же он тысячу человек, три тысячи, пять! С другой стороны, поняли мы с Леной, пляжу (который заповедник с дюнами и биосистемой) нужны деньги, почему бы не заработать их именно в день Независимости. В общем, мы стали в сельских кустах на обочине около покосившегося забора, среди песка и колонки с водой, ровно такая же улица есть в городе Борисове в райончике Дымки около Лядищ, где живет моя тетка Валентина, я прямо физически вспомнила, как я там парковалась, стараясь не буксовать в песке и не снести полмашины о неработающую водяную колонку.

Потом приехали Нина и Вадим. Я встретила их с кислой рожей: Вадиму передали для меня из Минска кое-какие лекарства от слюнного камня и глазной кисты, пару книжек, а также (тадам!) конфеты "Столичные" и двести долларов. Я немного ныла вчера, что хочу приехать к ним и забрать посылку (деньги, нужны были деньги), но потом нарыла денег самостоятельно и решила перенести визит.  Узнав, что ребята тоже едут на пляж, я на всякий случай написала: "Пожалуйста, только ни в коем случае не берите мою посылку! Нет! Не берите ее! Умоляю!". "Мы уже выехали", - написала Нина. О нееееет. "Не волнуйся, мы оставим посылку в машине", - сказала Нина.

В тридцатиградусную жару, да. У меня стало особенное кислое лицо и я долго радовала этим особенным лицом Лену, а потом и Нину с Вадимом.

Дело в том, что мне уже полгода не могут передать конфеты Столичные, с ними вечно случается херня - вероятно, реальность, в которой я ем конфеты Столичные, по ряду причин сейчас невозможна и нежелательна, поэтому мой биографический нарратив полон нелепыми случайностями, отдаляющими меня от этих конфет. Да, я слегка аддиктивна к Столичным минской фабрики "Коммунарка", они начинены сахарной водкой и сливочной помадкой, на них изображен охристо-желтый Дворец Спорта, а синестетически они напоминают мне какие-то ранние альбомы "Битлз" и еще такую штуку, когда тебе пять лет и ты ввалился по колено в пузырчатую серую дождевую лужу с прыгающими пузырьками. В Нью-Йорке таких конфет нет, я думаю, их не пропускает таможня. И я постоянно пытаюсь что-то придумать, чтобы мне их передали. Вначале конфеты передал мой отец с блоггером Липковичем, но блоггер Липкович, чьи чемоданы и так ломились перевесом, наврал моему отцу, что у меня преддиабетное состояние (уверена, он очень красочно все это ему изобразил) и сурово сунул конфеты назад, отметив (отец, судя по всему, начал наливаться восковой бледностью), что я хорошая дочь и умело скрывала от близких скорую смерть и ацетоновый выдох, но конфеты таки меня раскрыли. Я не в обиде на блоггера Липковича, потому что зато он передал мне ящик лекарств (от диабета тоже, что поделать). Но о конфетах я продолжала мечтать. Тогда конфеты мне передала Саша с психологом и поэтом Катериной, но Катерина улетала в похмелье и забыла взять с собой конфеты, но сказала мне, чтобы я скрыла от Саши, что конфеты не доехали, и я была вынуждена это скрывать. Потом они скормили мои конфеты Погодиной. И вот в третий раз мне передали конфеты "Столичные", начиненные водкой - и в тридцатиградусную жару добрые друзья взяли мне их С СОБОЙ НА ПЛЯЖ. В ПЛЯЖНЫЙ ДЕНЬ ВЗЯЛИ МНЕ ПОСЫЛКУ. ТЯЖЕЛУЮ. С КОНФЕТАМИ, НАЧИНЕННЫМИ ВОДКОЙ. И ЛЕКАРСТВАМИ. ООООООО. То есть, мы с конфетами таки не воссоединимся.
Я, наверное, ужасно ныла и испортила людям праздник! Да, я умею!

- Я поставила около твоей коробочки стаканчик со льдом, - кротким, немного укоряющим (как мне показалось) голосом сказала Нина. Я чувствовала себя мудаком. Нет в жизни поганей ощущения, чем сердиться на людей, которым ты безумно благодарен за совершенно бескорыстную услугу!

На самом пляже мы не без труда отвоевали квадратный метр около огороженного веревками огромного пустого пространства, слева от которого празднично кишел человеческий суп. Оказалось, что огороженное пространство - это 400 метров пляжной полосы, на которой какие-то редкие дюнные красноносые куличики вывели толпу птенцов и теперь учат их летать и добывать крабика из песчаной норки. Все это нам сообщила милая девушка в рейнджерском костюмчике с ультра-короткими шортами и роскошной сафари-панамкой: смотрите, это их первый полет, умилилась она. Куличики пританцовывали вокруг друг друга, ходили колесом, пищали. Выходит, нам досталось место у океана с бердвотчингом! Мы валялись у самой воды, ели кислые-кислые вишни с Брайтона (я не могу отказать себе в удовольствии периодически покупать адски дорогие корзиночки с вишней), я периодически уходила в волну и меня било головой о песок и пухлых мексиканских мальчиков, девушка-рейнджер периодически ловила в куличиковых яслях наушечных бегунов и (тоже била их головой о песок) отправляла их обратно: птички! вы ебанулись тут бегать, у нас тут птички!

- Вы волонтер? - спросила у нее Лена, - Такая хорошая работа у вас. А что нужно, чтобы ее получить?
- Нужно получить высшее образование минимум бакалавриат на биологическом факультете, - улыбнулась девушка.

В какой-то момент, когда я лежала лицом в песок и жевала вишню, все закричали: Таня, Таня! Я подняла голову и увидела, что прямо надо мной в раскаленном пространстве проплывает, как цеппелин, огромный, серый, в грозовые яблоки, конь в костюме. Это был конь с полицейским сверху, он не мог пойти по хрупким куличикам и поэтому пошел практически по мне. Так что мне грех жаловаться - на день Независимости Америка была ко мне щедра и явила мне множество птиц и Коня.

- Стать конным рейнджером совсем не сложно, - хищно сказала Лена, наблюдая, как полицейский на коне бредет вдоль берега и его ебашат по голове белыми фрисби. - Думаю, он волонтер. Можно просто какие-то анкеты заполнить, немного поучиться - и тебе дают коня.

(уверена, что полицейский добавил бы, что еще нужно закончить полицейскую академию и биологический факультет, где научат понимать коня!)

После пляжа мы съели гору мяса в замечательном турецком кафе, сидели там где-то часа два в ледяной прохладе, стуча зубами о кромку шашлыка, и уже когда собирались выходить, я вдруг поняла: посылка! моя чертова сраная посылка! я, видимо, забыла о ней, потому что была травмирована происходящим, а еще ненавидела себя за сессии продолжительного нытья в духе "если вы на машине, никогда не берите с собой чью-то посылку, если ее получатель без машины, и вы встречаетесь в легкий пляжный день, ведь ему будет тяжело, ведь обязательно нужно вначале предупредить, брать посылку или нет".

Посылка, сказала я, почему мы забыли взять ее с собой в ледяное турецкое кафе, вот я дебил и шляпа. Лицо у меня снова стало кислое, портящее праздник. А ведь еда в турецком кафе была такая вкусная, что черт с ними, с лекарствами, они мне уже и не понадобятся, а от конфет меня специально отводит судьба, возможно, меня погубит именно Столичная конфета. Может быть, я подавлюсь Столичной Конфетой, как Теннесси Уильямс, и умру.

- Надо было тебе просто сразу сказать, что там лекарство, - очень примирительно сказал Вадим.
- Я сказала! - чуть не заплакала я.
- Тогда надо было сказать, чтобы мы ее не брали с собой, - еще более примирительно сказала Нина.
- Я сказала! - снова чуть не заплакала я.
- Все нормально будет, - тихо сказала Нина. - Ведь я поставила около посылки стаканчик с ледяной водой.

Стаканчик с ледяной водой превратился в своего рода оберег.

Я забрала у ребят посылку, чтобы поехать с ней на веселую вечеринку на крыше с Любой, Франциско и другими славными ребятами.
- Она тяжеленькая, - сказал Вадим.
- Ничего страшного! - улыбнулась я. (мол, да! тяжеленькая! спасибище вам! вот я сейчас потащу ее через весь город!)

Я чувствовала себя полным дерьмом! Люди сделали мне что-то хорошее, а я расстроилась, что мне притащили посылку в жару без предупреждения! (даже сейчас пишу это и мне неловко!). Чтобы немного успокоиться перед веселой вечеринкой (я не хотела портить еще одно мероприятие кислым лицом! я терпеть не могу ситуации, когда ноющий друг - это я!), я зашла к Лене выпить чаю, до этого сообщив ей, что сегодня настолько не мой день, что в режиме вечеринке на крыши я наверняка упаду с крыши, и это даже будет отчасти честно и правильно.

Лене ужасно хотелось сладкого к чаю.
- Дай конфетку, - сказала она, указывая на мою многострадальную посылку. - Не жмись.
- Лена! - чуть не разрыдалась я. - Это Столичные конфеты, в которых мне отказано судьбой. Эти конфеты провели несколько часов в машине на жаре. Я ничего о них не знаю и не очень представляю, в какой они форме и чем они являются сейчас. Ты должна сказать вслух: да, я сама осознаю ответственность. Я принимаю все, чем стали эти конфеты. Это мое собственное решение.
- Дай просто конфетку, а, - уже немного раздраженно сказала Лена. Я протянула ей конфету дрожащими пальцами. Лена развернула и откусила ее - и из конфеты фонтаном полилось. Казалось, конфета бесконечная, и в ней портал. Возможно, конфета рыдала. Вероятнее всего, от стыда за меня.
- С какой стороны из нее течет? - сквозь шум водопада закричала Лена, - Посмотри, с какой стороны льется, мне не видно!
- Ты сама на это подписалась! - закричала я. - Я предупредила! Я предупредила же! Господи, да что за день такой сегодня!
- Таня, - сказала Лена, - У меня нет претензий. И я не говорю, что я не подписывалась на состояние конфет. Я всего лишь хочу знать, с какой стороны из конфеты льется. И больше ничего.
- Отовсюду, - убитым голосом сказала я.

Кажется, в этот момент и загремел салют и я некоторым образом просветлилась.

Потом я поехала в штаб кмпартии Нью-Йорка (черт, теперь придется прятать пост под замок, чтобы кмпартия не узнала? или можно оставить так? я напишу кмпартию как кмпартию и тогда наша ночная вылазка на коммунистическую крышу не загуглился!) - мы сидели на крыше напротив Отеля Челси, я рассматривала огоньки сияющих витражей, за которыми наверняка празднуют призраки (отель уже давно закрыт на реконструкцию, но именно в эту ночь где-то треть окошек переливалась янтарно-фиолетовыми пятнами) и думала о том, почему при встречах с незнакомыми людьми я несу такую несусветную ахинею. А потом поняла: тут просто никто никого не запоминает (я тоже), поэтому я интуитивно рассказываю эксцентричные странные штуки (впрочем, как правило, строго биографические, без преувеличений), чтобы хотя бы запомниться. С другой стороны, зачем запоминаться. Учитывая, что трое из пятерых, которым я наутро после вечеринки прислала приглашения в друзья на Фейсбуке, мне так и не ответили - незачем, действительно.

Похитила из штаба кмпартии брюшорку "Как нам установить коммунизм во всем мире", подложила ее на столик в кухне: раз уж соседки развели чертов коммунизм в нашей ванной, пусть они как минимум задумаются о происходящем. Хорошо хоть, танки по пятой Авеню не ходили.
dusya

Лето 32, 33

Начала опаздывать с постами: лето набирает обороты! Эти два кусочка лета я фрагментарно вспоминаю в электричке, которая ползет к океану, и в ней крутят сальто спортивные пацаны, в отношении которых я никоим образом не сноб и не р., просто я страшно боюсь случайной травмы - если из-за качнувшегося вагона (или моста, Нью-Йорк таки сейсмическая зона) на меня рухнет чугунный акробат, моя страховка покроет только то, что выйдет за рамки пяти призрачных тысяч.

Лето 32

Понедельник на работе проходит бойко и душно: Селин устраивает переучет, и когда я робко пищу что-то о том, что вот потолка же нет и он отваливается по кусочку, и что в кладовке тайная свеча уже покрылась медвяной пчелиною росой, а внутрь человек зайти не может из-за духоты, она оптимистично заявила: подумаешь духота, я дочек возьму, мы все мигом сделаем. Мне вручили двух французских подростков с брекетами, густыми бровями и ярко-салатовым лаком на ногтях: Кьяра и Луна, кому-то 14, кому-то 12, не разобрать. Выяснила, что французские подростки считают и пишут половчее меня, но утешилась тем, что в 14 лет мозг еще свежий, в нем нет необходимости держать всю эту взрослую чушь, поэтому этим мозгом можно считать, рисовать, любить (обожаю возраст 14 лет, я в нем полностью вступила в права владения собой как душой и личностью, что ли, как будто выдали ту дверь, к которой я подошла - и в значении ключа, и в значении бесконечного приближения). Действительно, все бойко посчитали, выпили ящик розового лимонада, я даже умудрилась попутно продать какой-то распаренной японке бюст Марии Антуанетты банного, розового, сакурового оттенка. Больше у нас никто ничего не покупал, все сидели по домам и дышали кондиционером, обычная Нью-Йоркская летняя жизнь.

Вечером встретилась с Алисой, подругой Жени Добровой, передала с ней Жене пробники (Женя коллекционирует духи). Супруг (или жених) Алисы, Сэм, так искренне и хорошо сказал: все белорусы, которых я знаю, добрые, светлые люди, очень приятные, как же они себе выбрали Лукашенко, не могу понять. На автомате ответила: ну, я вот тоже считаю американцев очень приятными, а они вот Трампа себе выбрали, причем по идентичной схеме; но тут же интуитивно почувствовала, что сказала не то, расстроилась, вечно забываю, что и правда немало приятных людей теоретически могли за него голосовать; так не хочется никого обижать, так сложно быть осторожной.

Кондиционер за ночь вымотал меня совершенно. В такие дни это выбор между афазией и апофенией, тьфу, гипоксией и гипертермией: после пары часов кондиционерного сна встаешь с разломами в голове, из которых струится лунный свет; выключаешь кондиционер и открываешь окно, заливая разломы ледяной водой из-под крана; с прекращением кислородного голодания наступает перегрев, сосуды наполняются густым малиновым сиропом, ноги и руки набухают влагой; через час этого всего ты закрываешь окно, включаешь кондиционер и дышишь углекислым газом, зато сердце здоровенькое. Еще, кажется, я сьела отравленный вьетнамский арбуз. Ну, зато слюнная железа вылечилась, думаю я утром, не узнавая себя в зеркале. Как будто мое лицо пожевали невидимые пчелы.

Лето 33

Писала сценарий про Энди Уорхола, его приняли. Или дело в любви, или у меня стало лучше получаться, или и то, и другое верно.

Из-за жары и общего одурения пару раз пыталась совершить телефонный звонок важному человеку по приложению "погода". Ну, по плюс тридцати пяти почему и не позвонить бы, жар проводит мысль. Или в такие дни, как сейчас, всё проводит мысль.

Ближе к вечеру таки выбралась на океан (всегда помню и мысленно повторяю тот фрагмент из книжки Патти Смит Just Kids: мол, как бы ни было тебе тут трудно и невыносимо, помни, что это город на большой воде, и ты можешь всего лишь сесть на поезд метро и уже через час быть на берегу океана, и это своего рода чудо), там под дождем слушала The Smiths и ходила по воде. Кажется, Цой заимствовал и у Smiths, кстати - странно, что раньше этого не слышала. В поезде метро кто-то распиливал доски, и хоть бы один пассажир голову повернул (отмечаю это как то, что я раньше всегда стремилась записывать, будучи тут туристом - восхищающая меня невозмутимость нью-йоркеров перед лицом ненормативной странности; теперь же я сама из тех, кто не поворачивает голову, но в то же время я фиксирую лето, поэтому вынуждена углублять рефлексию). Над океаном висит ягодных оттенков туча, на Брайтон завезли мелкую кислую вишню, как в детстве (стоит, впрочем, она ровно столько же, сколько и необходимо брать с человека, желающего вспомнить детство), у Людмилы Стефановны Петрушевской вышла новая книжка, которую я тут же покупаю, потому что мне необходимо отовсюду поддерживать Людмилу Стефановну (это при том, что мне некуда складывать книжки).

Поднялась на второй этаж книжного RBC, чтобы посмотреть на огромный стенд ФРАМовских книжек. Такой простой способ почувствовать, что ничего никуда не исчезает, и в то же время - такое хрупкое. Сколько я тут нахожусь, столько тут и этот стенд, причем он периодически пополняется: вижу на нем новые "Сказки старого Вильнюса", подхожу и осторожно глажу пальцем обложку (и думаю сейчас, это же фраза Веры, это как будто бы пост Веры, ха-ха).

Поздно ночью выхожу в магазин купить воды, еле-еле бреду сквозь плотный, как масло, полуночный воздух Бушвика, по дороге встречаю измученного, распухшего мужика, ползущего навстречу, в абсолютно идентичной моей футболке Psychic TV. Молча показываем друг другу thumbs up и расползаемся в разные угловые гастрономы. Нет, бабуля, никуда ты этим летом от нас не уйдешь.

Снилось, что приехала в Минск, шатаюсь там какая-то одуревшая по дворам и перекресткам, зарываясь лицом в темно-изумрудные колкие кусты сирени и задирая голову под дрожащими в лунном свете сетчатыми кронами лип, и ежеминутно заливаюсь слезами, как будто бы из души вырвали с корнем что-то невидимое и мерцающее, что и было тем самым корнем, или душой, или возможностью хоть что-то вырвать, отделить, раздвоить. Саундтрэком, естественно, была песня Space Oddity, и в целом это напоминало выставку Дэвида Боуи в Бруклинском Музее, только вместо интерактивных картин из жизни Боуи - невозможные эти фрагменты Минска: слюдяные девятиэтажки в Серебрянке, тихая недвижимая река без доступа к реке, серая полоса леса за углом. Проснулась распухшая и заплаканная. Это все жара, это все жара. Маленькие серые мухи, покрытые шерстью, невозможность слушать музыку (когда я в последний раз что-то слушала? в голове при этом постоянно крутятся какие-то скорбные песни из детства вроде U2 и Dire Straits), апельсиновые корки на завтрак и на обед, и навсегда покинутый мной теперь чужой рай в Instagram - я ведь думала, что мне будет больно видеть, как они там без меня - но когда я получаю сообщения в духе "Таняяяя мы поехали на необитаемый остров на Гудзоне с палатками и кострами и как жаль, что тебя с нами нет", я вдруг чувствую, что ничего не чувствую, и мне не больно. Как сказали обо мне во время защиты магистерского тезиса: на самом деле она взяла отсюда гораздо больше, чем все остальные. Выходит, можно запросто без боли изъять себя из места, без которого, кажется, ты не сможешь - но только в том случае, если без него ты на самом деле не сможешь. Если все-таки сможешь - будет больно, и, возможно, очень долго.
dusya

Лето 31

Июль начался наивысшей точкой жары - когда я вышла с работы, я поняла, что организм не совсем понимает, как дышать: воздух снаружи тела был ровно той же теплоты, что и внутри. Казалось, что я дышу картофельным паром и у меня гайморит (спонтанное воспоминание, до этой секунды начисто вымаранное из всех возможных кэшей - мерзкая липкая юность, кривая носовая перегородка!). Вспомнила, что Питер Кристоферсон рассказывал про Таиланд, о том, как там размыты сенсуальные границы между тобой и миром из-за того, что температура тела совпадет с тем, что вокруг. И параллельно вспомнила душераздирающую историю про то, как дышала картофельным паром из кастрюльки на первом курсе, и А. притворился, что у него тоже гайморит, чтобы залезть ко мне в кастрюльку. Картошку, конечно, мы потом ели всей нашей компанией.

Нашла холодную станцию метро - это Бауэри. Она ледяная, как гробница. Кто был в Нью-Йорке летом, тот знает, что в жару некоторые станции метро превращаются в ад с чертями и финскую сауну: из-за того, что поезда беспрестанно перерабатывают человеческий пот и слезы в ледяные ручьи кондиционера, чадящий жар адских сковородок выбрасывается прямиком на платформу, поэтому станции-хабы, где ходит больше одного поезда, превращаются в кошмар (в жару плюс 30 там обычно в районе плюс 40). В прошлом году какие-то ребята даже устроили на станции Бродвей-Лафайетт настоящую сауну - выдавали всем полотенчики, хлестали веником, спа-салончик опять же маленький развели. Многие прониклись, скинули офисные костюмы, взяли белые халаты, это же Нью-Йорк. Сейчас я на Бродвей-Лафайетт ни ногой, после работы бреду в тайское кафе "Сестра дядюшки Буна" (и это не тетушка Бун, внимание!), покупаю пад тай с креветками и салат папайя (все эти жаркие дни я поглощаю пищу маленьких огнеедов, хотя в обычной жизни не выношу острую еду!) и спускаюсь в хладные покои Бауэри. Пускай это станция Припять (я знаю, о чем говорю), а также там всюду нассано - в такую погоду это просто хладный храм души, ледяными молотами стучащий в мое сердце. А то, что нассано - это ерунда. В конце концов, человек, который провел 7 часов среди самых изысканных парфюмерных сочетаний юга Франции, по идее даже должен стремиться к контрасту. Пад тай, опять же.

Доехала домой, там фигачит кондиционер, я сажусь прямо под него и начинаю безголово давиться едой. Потом встречаюсь с Ниной в Бушвике - Нина продолжает вести активную культурную жизнь: она уже посетила Центральный Парк и концерт Ocean Colour Scene, а сейчас идет в приличный Бушвик на концерт группы Algiers. Я живу на границе Бушвика и Бедстая, приличного там мало, Нина давала понять, что райончик этот немного стремный, хотя сегодня он был образцовый: у нас подудонилось буквально пару калушат и их даже не разбирали с мигалками и полицией - они тихо завалились куда-то за бар "Бизарр" и там рассматривали одуваны, пробивающиеся через графитовые надломы в тротуарах.

Обнаружила, что немного расстраиваюсь, обнаружив, что кто-нибудь из моих близких друзей не читает эти записи, хотя прекрасно знает об их существовании (нет, это не обязанность читать - скорей, я почему-то ловлю себя на досаде, когда у меня спрашивают, как прошло что-нибудь, о чем я уже написала!). Но тут вот что важно, и вот в чем я должна быть самурай, хрустальный воин и елочный шар на самом крепком в мире волоске - если даже при полном отсутствии времени я всегда нахожу время, чтобы написать текст, это совершенно не значит, что другие люди при полном отсутствии времени найдут время его прочитать. Скорей всего, не найдут. И это нормально. Временем можно управлять только так: физически расширяя его через преодоление своих человеческих возможностей.

Ночью голова болела так невыносимо, что казалось, как будто инопланетяне берут пробы моего мозга без наркоза (плата за преодоление человеческих возможностей? цена управления временем? тот джин-тоник, который я необдуманно взяла в баре "Скайлайн"?). Ну, подумала я сквозь эту разновидность бессонницы, возможно, они вложат что-то на место сбора проб, пусть хотя бы пленочку какую-то - mr. alien brain vs skinwalkers (только что подумала: надеюсь, этим летом мне не придется писать некролог Дженесису Пи-Орриджу!).
dusya

Лето 30

Оказалось, что нью-йоркская волна жары этого лета - самая мощная с, что ли, 1901 года, оповестил нас то ли Нью-Йоркер, то ли другие медиа. Вот написала я чуть раньше, что уже никогда не буду такого возраста, сколько бывает летом в Нью-Йорке! И ошиблась! Сейчас я как раз в том возрасте, сколько градусов обещают в воскресенье, понимаю я. Также очень интересно, как это - когда температура снаружи тебя больше, чем внутри. Возникает ли чувство перегрева, тропической лихорадки, обмена телами с прохожими?

Лично я поняла, почему в Азии все едят острую пищу - весь день на работе мне невыносимо хотелось карри, масалы, чатни, тайской еды, индийской еды. В магазин один за одним заползали размякшие, лепечущие чушь, туристы - они окунали лица в свечные стаканчики с размаху, как физическая игрушка "Пьющая птичка", запомненная мной на всю жизнь из одного изумительного переводного задачника. Обычно когда человек, который дерзко планирует понюхать свечку, снимает с нее хрустальный купол, с псевдо-знающим видом отставляет его в сторону (иногда разбивает, чего уж) и наклоняется к свечке, как будто настал момент его обезглавить (я бросаю беспомощный взгляд на голову Марии Антуанетты, взирающую на все с верхней полки с сочувствием и брезгливостью), я понимаю, что он ничего не будет покупать, а зашел в магазин, потому что снаружи легкая форма вселенского гриппа, а внутри у нас кондиционер, тихо тлеет ванильная свеча "Шестерка" (новенькая, с артворком в форме сердца и с набором хипстерских наклеек, чтобы улепить ими дико старомодный логотип, который не менялся с 1643 года), много зеркал для селфи, и хочется остаться в этом месте навсегда. Впрочем, не очень понятно, почему они оставляют тут свои пустые стаканчики из-под кока-колы. Кто-то из обезумевших туристов, решив выглядеть вежливым, интересуется, могу ли я выбросить его липкий, мерзкий стакан из под ледяного матча-латте, я с тоской говорю: "Мы не мусорка, мы магазин свечей", после чего турист перестает выглядеть вежливым и выбрасывает мерзкий липкий стакан, едва выскочив за пределы магазина, в нашу клумбу с выжженными незабудками. Турист отяжелел выпитым ледяным кофе, турист грузен, белес и с него течет, он хватает свечку и погружает в нее палец, как в масло, и я тихими балетными шагами иду к нему, чтобы выхватить свечку из его рук и тихо сказать:

- Я сейчас научу вас отличному лайфхаку. Если вы видите что угодно ароматизированное, накрытое стеклянным куполом, то для того, чтобы понюхать это - как правило, нюхают стеклянный купол, потому что это как бы по законам физики, а еще это красиво!

Тяжелый отечный турист послушно, как будто я приказала ему раздеться и пойти в душ, который окажется газовой камерой, наклоняется ниц и нюхает прозрачную стеклянную рукоятку купола, накрывающего свечку "Мятный чай из Марокко".

Стекло не пахнет, мысленно шепчу я, но я ненавижу шепот, поэтому изумленно замолкаю, чувак, ну чего же ты, что же ты делаешь.

Жара расплавляет всем мозг, никто ничего не соображает. Люди, забегающие в магазин, ведут себя как раненые животные - носятся кругами и истекают кровью. Одна девочка подошла к одинаковым коробочкам с одинаковыми свечами, и начала нюхать подряд каждую из них, словно надеялась на то, что десятая, тридцатая, сотая свеча окажется иной (не окажется). Потом подняла антикварный подсвечник весом с чемодан и понюхала еще и его. Мало ли чем мы ароматизировали подсвечник второй половины 19 века! Потом взяла с окна картонное сердце на ниточке - декорацию-украшение, и деловито принюхалась к сердцу.

- Ради бога, - умоляю я. - Это витрина, ребята. Не надо ее нюхать. Я, конечно, вытерла с нее пыль, но все равно не надо.

Все это время я слежу за погремушкой. Мы продаем еще всякий французский имперский антиквариат, и вот недавно Селин откуда-то приволокла погремушку для бэби Наполеона, она 18-го века и сделала из чистого серебра. Выглядит эта погремушка, как серебряный гробик на колечке из слоновой кости, и стоит целое состояние. Страшно подумать, сколько младенцев, которых она успокаивала и отвлекала от неприятной реальности 18-го, 19-го и 20-го веков состарились и умерли в муках, или погибли совсем молодыми на многочисленных войнах.

Черт! Я только рассмотрела погремушку. Вру, она арт-деко! Но все равно младенцы состарились и умерли. Теперь понятно, почему погремушка стоит дороже косметики Мертвого Моря!

Я все время смотрю на нее, чтобы какой-нибудь из покупателей ее случайно не упер. Вообще, я стала ужасно осторожной - недавно афроамериканский мужик стащил духи "Солнцестояние", причем я точно знала, что он собирается их стащить (я наконец-то научилась понимать body language!), потому что мужик юлил, метался, рассеянно, но агрессивно просил у меня завернуть ему то эту штуку, то ту (при этом не глядя на штуки вовсе, то есть, нетрудно было догадаться, что он хочет меня отсвлечь), и при этом хищно смотрел на духи "Солнцестояние", но в какой-то момент я ощутила прилив само-ненависти: я расист! я думаю, что черный чувак хочет спиздить духи! да как я смею! После этого я улыбнулась, демонстративно отвернулась, чтобы завернуть чуваку очередную хуйню, которую он никогда не купит, чтобы тут же услышать его голос, звенящий с порога: "Спасибо, спасибо! Я сейчас сбегаю в свой роллс-ройс за бумажником, полным золотых луидоров, и за все заплачу". Иди в жопу, мужик, ты ни за что не заплатишь, мысленно сказала я, уже замечая контуры пустоты в том месте, где стояли духи "Солнцестояне", но зато я не расист, зато я все-таки не расист.

После работы пошла в индийский ларек за досой с масала карри картошкой, съела ее целиком, пускай она и была размером с рукав -много думала о том, почему в жару всегда хочется острой еды, я ведь не люблю ее совсем. Потом пошла к воде, благо у нас остров, и всегда можно в непонятной ситуации идти к воде и даже дойти до нее - над Джерси алел жестокий закат, с залива катила священная прохлада Атлантицы, я говорила по телефону с Погодиной и почти все время, что она рассказывала мне свои истории о дружбе, любви и жестокости в Минске, я хохотала и вытирала слезы. Старик с ноутбуком, который сидел на соседней скамейке, посмотрел на меня с брезгливым неодобрением и ушел под пальмы Финансового Центра дописывать, хотелось бы верить, что-то монументальное. Удивительно, но самые дикие биографические истории Погодиной я как правило запоминаю слово-в-слово, и даже спустя много лет могу их ей детально пересказать. А ведь память моя теперь как решето! Не понимаю, почему при таком-то даре Погодина так и не начала писать книги. Ну, может, начнет еще. Даже неловко в наши-то годы иметь подругу без книги!

Внезапно сформулировала максимально простыми свой давно уже принятый и много лет работающий этический кодекс насчет описания моих любимых друзей в окололитературных эссеистических текстах и в ЖЖ: я намеренно искажаю, чтобы уважительно подчеркнуть священную невозможность точности. Текст - это инструмент для измерения дистанции, а не для ясного отображения отдаленного. Другой человек - это всегда мир, я не могу ни приблизиться, ни описать, ни дать хоть сколько-нибудь явную достоверность, более того, даже сама попытка достоверно и максимально честно изобразить Другого выглядит неуважительно по отношению к его самости - как будто он персонаж, которого легко скопировать. Поэтому честнее сразу лепить персонажа. Я делаю быстрые скетчи намеренно размашистыми, неровными мазками, как дети, которые рисуют любимых животных. Поэтому если друг говорит мне: "Я не похож" или "Это не я" или "Я не совсем так произносил эту фразу" - для меня это доказательство того, что этически я вряд ли отошла в сторону (я не хотела, чтобы был похож!). И да, я не могу и не умею сделать, чтобы был похож. Поэтому, конечно, дополнительным уважением всегда будет подкорректировать или убрать то, что доставляет ощущение дискомфорта - и это тоже очень важно.

Ночью все было тихо: ни стройки, ни фестиваля национальных культур Бушвика. Все умерли от жары. А будет еще хуже.