?

Log in

No account? Create an account
Словарь странных слов — LiveJournal [entries|archive|friends|userinfo]
deja vu смерть

[ website | shesmovedon ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Лето 78. Ремонт окончен. Бич Бойз задерживают Апокалипсис. [Aug. 18th, 2018|05:26 pm]
deja vu смерть
Последний день стройки закономерно коллапсировал: Селин вдруг вступила со мной в довольно интенсивную коммуникацию (видимо, ривьеру подтопило!) и тревожно объявила, что магазин нужно срочно открыть и работать, потому что бизнес фактически разрушен, все затянулось на два лишних дня и нас всех наши советские новогодние блюда (Жульен и Оливье) уволят без объяснений и мы пойдем по миру торговать заныканными огарочками. Я приехала к рабочим: Гаечка медленно убирала в пакеты горы строительного мусора, Рокки куда-то исчез, Массимо вообще решил не приходить, потому что мир депрессивен и несправедлив. Пол был свежевыкрашен уже второй раз, на нем сияли разбрызганные, как радуга 90-х, неоновые пятна ярко-розового цвета ("Они потом уйдут" - неуверенно сказала Гаечка), в магазине чудовищно пахло краской. Я попросила снять защитный слой целлофана. Все было покрыто мелкодисперсным слоем строительной пыли. Ну, все, поняла я. Это ведь и есть то, что я откладывала на потом и так боялась - я мало что так ненавижу, как строительную пыль, потому что она оседает на кончиках пальцев - для меня это как на зрачках фактически. Селин снова ненавязчиво попросила открыть магазин и работать. Я осмотрела магазин - все в нем было покрыто слоем пыли, пол был покрыт свежей краской, в подсобных помещениях копошились мусорные кучи с медленными белыми мухами вперемешку с кусками гипсокартона.

Подивилась в очередной раз этой потрясающей нью-йоркской штуке (впрочем, Лена утверждает, что это всеамериканская, а не нью-йоркская штука) про особый язык комуникации, позволяющий ни за что не отвечать.

Про себя я эту коммуникацию называю "хозяин во Франции" по истории с провалившимся потолком - как мы все помним, потолок в нашем доме провалился, потому что десяток специально обученных людей, физически способных остановить случившийся потоп, не желали останавливать потоп, чтобы не брать ни за что ответственности, задумчиво ходили мимо льющих с потолка водопадов и отвечали: "хозяин во Франции", как будто на отдыхе в Ниагаре. Здесь случилось что-то похожее. Я оценила этот язык испуганного эвфемизма, конечно - но обучиться ему у меня что не хватит ни эмпатии, ни эмоциональности.

- Селин просит, чтобы я открыла магазин и работала, - сказала я. (напомним: три часа дня, все полки и все свечи в пыли, я потная, мокрая, в шортах и майке типа muscle shirt, до этого сидела несколько часов в итальянском кафе "Эпистрофия" как в своего рода убежище - нигде нет покоя, всюду ящики, мыль и неустроенность, поэтому я была готова платить все деньги, заработанные таким каторжным трудом, за инъекции уюта и стабильности). - Как вы считаете, возможно ли открыть сегодня магазин?

- Вы можете открыть и работать, если вам нужно, - ответили Гаечка и Рокки.

- Нет, нужно - это другое, - сказала я. - Вот пол - он достаточно высох, как вы думаете?
- Ему нужно минимум 24 часа, в идеале - дней семь.
- Так он высох? Он в порядке?
- Вы можете попросить покупателей снимать обувь или ходить в носках, - сказала Гаечка. - Вот я хожу по этому полу в носках и вроде бы ничего.
- То есть, он недостаточно еще сухой для того, чтобы тут ходили толпы туристов? - спросила я. - То есть, пока не нужно его открывать для людей, да?
- Я могу постелить картонки по пути туристов, где они обычно чаще всего у вас ходят. Давайте постелим картон и попросим их ходить по картону.
- Просто скажите, умоляю, - я почти плакала уже. - Можно ли по этому полу ходить? Он нормальный? Он высох?
- Если вам надо работать, мы можем постелить картонки или тряпки по всей длине пути покупателя, - улыбаясь, сказала Гаечка. Было видно, что она идеально освоила это умение да и нет не говорить, черного и белого не покупать.
- Хорошо, ладно, - вздохнула я. - Если я не буду открывать магазин сегодня, а подожду до завтра, завтра краска высохнет?
- Краске нужно где-то 24 часа, - улыбнулась Гаечка.
- Господи, да скажите же мне, что мне делать, - заныла я. - Понимаете, мне нужно принять решение, хотя я не уполномочена тут принимать решения! Мне нужна информация! Дайте мне информацию точно и конкретно: пол высох?
- Ему нужно 24 часа, чтобы высохнуть, - ответили Гаечка и Рокки хором. Было видно, что они уже в сотый, тысячный, стомиллионный раз произносят эту фразу.
- Я могу сегодня открыть магазин и работать?
- Если ваш босс хочет, чтобы вы работали, мы можем всюду постелить картонки...
Эта песня хороша, начинай сначала.

- Хорошо, - поняла я. - Я переформулирую. Скажите, если я открою магазин и буду работать, и будут заходить люди, краска на полу может испортиться?
- От чего угодно краска на полу может испортиться, - философски заметила Гаечка.
- ОНО ГОТОВО? - спросила я.
- Смотря что считать за "готово", - развел руками Джо, - Формально нужна неделя. Сейчас - ну, если вам нужно открыть сейчас - мы можем подумать, что делать, чтобы вы могли открыться, как этого хочет ваш босс.

Было понятно, что они ничего мне не скажут. Если они дадут понять, что пол недостаточно высох, я это восприму как указание не открывать магазин, бизнес потеряет день работы и будет виновата команда спасателей! Если они дадут понять, что пол приблизительно в порядке, и я это восприму как указание работать, а потом пол окажется весь выскоблен каблучками корейских туристок в ультра-узких шортах, затянутых где-то под диафрагмой, работа будет как бы выполнена зря, и снова будет виновата команда спасателей.

Они будут говорить что угодно, но прямого ответа я не получу, поняла я. К счастью, меня стало тошнить. Тошнота - это объективный, почти механический, машинный фактор, не относящийся ни к личности, ни к отношениям между людьми, лишь к разладу, полураспаду, капитуляции бойкой готовой на все человекомашины.

- Так, пацаны, - спросила я. - Краска токсичная?
- Вообще для кого как, все люди разные, для кого даже легкий запах краски уже токсичный, а кому-то нормально, кто-то вам скажет, что запаха много и он ядовитый, а кто-то и не поморщится, - снова заученно сказала Гаечка.
- Нет, объективно. Краска как бы испускает, испаряясь, ядовитые пары, да?
- Это зависит от людей и индивидуальной реакции, некоторым пары кажутся ядовитыми, некоторым становится плохо, некоторым же нормально.
- Мне плохо и меня тошнит, - сказала я. - Это может быть от краски?
- Некоторых людей может тошнить от краски.
- Меня почему тошнит сейчас?
- Может тошнить от краски, но может тошнить и не от краски.

Вот он, сценарий идеальной пьесы абсурда. Было похоже, что мы затеяли какую-то крайне ловкую игру в коммуникацию в придуманном мире, где отменили факты.

Я написала Селин, что краска еще не высохла, она воняет, немного токсичная и мне плохо, поэтому я не буду работать. И добавила, что некоторым покупателям тоже может стать плохо, а лишние суды нам не нужны, особенно после истории с ловкими бухарскими евреями из Квинса, гоняющими по Сохо с ножами в зубах на своих инвалидных колясках с моторчиком. Потом зачитала содержание сообщения команде спасателей: они заулыбались. Джо даже спросил, откуда я (лично я сама подозреваю, что он венгр или хорват).

Все, назад дороги нет, они все вынудили меня принять решение. Да, в таких ситуациях часто увольняют именно тех, кто взял на себя функцию принятия решения - но что поделать. Когда-нибудь я тоже научусь так разговаривать, как пообещала мне вечером Лена - может быть, и правда научусь. Она уточнила, что для обучения этой манере достаточно всего-то одного раза, чтобы на тебя кто-то подал в суд. После первого же суда прорезается иносказатальная речь без фактов и констатаций. Ну что ж.

Закрыв магазин, я поехала домой, открыла бутылочку новопассита (я знаю, читатель думал, что просекко, но нет) и выпила ее, стоя под душем. Стало полегче. Потом поехала на 42-ю улицу съесть суши и забежать в библиотеку. Потом села в поезд и поехала на океан - мы с Леной решили посмотреть фейерверк и помочить в океане ноги; правда, ноги помочить в океане так и не вышло, а фейерверк мы смотрели с какого-то совсем далекого ракурса, потому что оказалось, что у Лены один бывший бойфренд был король фейерверков и они сами запускали на пляже огненные фонтаны не хуже, пока это еще было разрешено. Хорошего в нашем ракурсе было только одно (точнее, два) - там, прямо с видом на океан, на свежем воздухе, можно было пить коктейли, купленные в соседнем пафосном баре размером с эрмитаж (и дизайна похожего, прости господи).

А два вот: там была музыка - рядом была небольшая летняя жутко курортного, ялтинского такого разлива, пляжная танцплощадка, откуда заливисто доносились хиты Beach Boys: Help Me Rhonda, California Girls, Barbara Ann, Fun Fun Fun... Я подумала, что это какая-то караоке-вечеринка, Лена решила, что это дискотека для тех, "на кого еще буквально лет 10 назад было приятно смотреть, не то, что сейчас". Когда мы подошли ближе, оказалось, что все еще более апокалиптично: это был концерт Beach Boys. Я даже погуглила для верности: да, это был действительно концерт Beach Boys (если что-то звучит, как Beach Boys и исполняет песни Beach Boys, есть некоторая вероятность, что это Beach Boys). Я оцепенело сидела на пластиковом стульчике на бордвоке, брезгливо цедила коктейль цвета незамерзайки для автомобильного стекла из мерзкой бумажной трубочки (помимо пыли на кончиков пальцев, только прикосновение губами к бумажке рождает у меня такой же степени омерзительности и невыносимости тактильное ощущение) и думала: можно ли это передать мне как депрессивную открытку в 14-15 лет, когда я слушала Beach Boys и они мне казались такими божественно красивыми, легкими и недосягаемыми? Как их магнетическая калифорнийская недоступность вдруг превратилась в легковесную пляжную интрижку, в бумажный коктейль из мятных льдинок, стрекочущий фейерверк за потными спинами исходящей толпы - белые люди среднего возраста в широких серферских рубахах розово-кремовых оттенков? Почему мне так необходимо знать в мои 15 о том, что я непременно увижу Beach Boys, отгороженных от меня холщовым пляжным покрывалом танцплощадки, одним из этих мучительных августовских нью-йоркских вечеров, когда я от усталости поеду на край света, чтобы омыть ноги в океане, но так и не омою? Все самые чудесные моменты случаются как-то казуально, случайно, спонтанно, без признаков счастья - ну, или эта случайность и ее возможность и есть признак счастья.

Капал дождь, я прочитала в ленте Фейсбука пост соратника по Барду Генджи Амино о том, что он застрял в аэропорту Торонто из-за грозы века в Нью-Йорке, и решила не гулять с Леной до бара Anyway (Лена намеревалась брести вдоль берега, пока не воссияет огнями ночной бар на Манхэттэн-Бич), а благоразумно поехать домой и готовиться к первому рабочему дню после ремонтного апокалипсиса - хотя грозы века не было, она словно происходил где-то в параллельном мире. В небе что-то ритмически полыхало, но гремели только аттракционы - чугунные подножья винтажного Циклона и сатанинские горки унижения, где людей пристегивают головой вперед и так крутят по рельсам, будто сверхскоростную курицу гриль. "Та это ж зарницы! - сказала Лена (и правильно сказала, кстати). - Вдарит еще нескоро!"

Действительно, вдарило только спустя два часа - возможно, именно в это время должен был сесть заблудившийся самолет Генджи Амино. Все эти два часа я с переменным успехом ехала домой на поезде Q, который где-то с уровня Атлантик Авеню превратился в поезд R и поехал в даунтаун Манхэттэна, останавливаясь через каждые 500 метров, чтобы пропустить пионеров, переходящих пути. Как только я зашла под козырек подъезда, включили водопад, хляби, печаль и тоску. Наверное, Beach Boys подзадержали апокалипсис. Или они все эти последние лет 50 его подзадерживают, кто знает.
Link12 comments|Leave a comment

Лето 77 [Aug. 17th, 2018|04:49 pm]
deja vu смерть
Наша строительная эпопея продолжается - команда Чипа, Дейла и Гаечки (или кто там у них был, я вечно забываю имена - особенно с Гаечкой у меня проблемы, хотя у нее классический диснеевский джинсовый комбинезончик и респиратор на голове) сообщила утром, что они будут наносить второй слой краски, потому что первый не совсем прижился. Я на все согласна, разумеется - как человек, который к восьми утра приехал в Сохо, может быть хоть с чем-то не согласиться? Киваю и улыбаюсь - какие нежные, прекрасные августовские утра в нижнем Манхэттэне! Если бы не вы, ребята, я бы даже не узнала о том, как это - просыпаться в 6, куда-то ехать в переполненном поезде в час пик (я так удобно устроилась, что почти никогда не ездила в метро в часы, когда оно забито офисными работниками - так-то я работаю с 11-12! фестиваль привилегий!), видеть Всех Собак Города, выползших с пристегнутыми к ним тихими бумажными клерками на первые свои сонные прогулки среди опаленных солнцем редких сушеных платановых листочков (я обожаю тайком сталкиваться взглядами с чужими собаками, пока хозяева смотрят в смартфоны - что-то в этом есть запретное, интимное почти), покупать не подернутые еще полуденной масляной слезою круассаны с лососем во французской булочной "Сеси Села", где продается самая дешевая французская выпечка в Манхэттэне, проходить мимо мастерской по помывке, перекомпоновке и переработке засранных и вонючих промышленных газовых плит еще до того, как рабочие покроются кровавой коркой пыли и пота (свежие, утренние, катят куда-то покрытую пятисантиметровым слоем жира и грязи стальную панель, оставляя в асфальте борозды) - мне в идеальном мире читателя, писателя и воображаемого инстаграм-блога о Нью-Йорке (ой, минутка цинизма) положено звучать как уличный поэт, как полная жизни и восторга дева, которая бежит с утра босиком по политой нежным солнцем мостовой Сохо, предвкушая софистицированные посиделки за капуччиночкой в лучшем кафешке Нолиты - но увы, я сонный хмурый упырь, а не зайчик-побегайчик. И Массимо снова опаздывает, и в ответ на вопрос, их ли команда спасателей выкорчевала наши два мертвых дерева - мирр и какой-то мшистый огарочек (shrubberу, ну понятно же), высадив на их место какие-то гибкие лианы, похожие на салатовые бычьи хвосты, он мрачно качает круглой шишковатой головой.
- Может быть, я сошла с ума! - говорю я Гаечке. - Потому что я точно помню, что в кадке нашей были одни растения, а теперь другие.
- Скорей всего, ты и правда сошла с ума, - отвечает она. - Если что-то необъяснимое так легко объясняется сумасшествием, уж лучше свалить все на сумасшествие. Иначе можно действительно сойти с ума.
- Да, - говорю я. - Именно так мы все тут и живем, только мало кто об этом знает, и не объяснишь же.
- Магазин будет закрыт и сегодня тоже, - смущенно говорит Гаечка. - Сообщи об этом своему начальству.
- СЕЛИН В ПАРИЖЕ! - кричу я. Я слишком хорошо помню эпизод со вчерашним трагическим вечером, когда я, задыхаясь от паров краски, в десятый раз пыталась включить сигнализацию, пока туда-сюда шмыгали праздные прохожие, и писала лихорадочные сообщения Селин - что ей, она валяется на пляже на Лазурном Берегу! То-то она удивится, обнаружив, что магазин был закрыт целую неделю!

Впрочем, я уже начала подозревать, что ремонт - это такая злоебучая и эпическая штука, что Селин осознанно свалила именно на этот период времени, чтобы, как говорится на нашем косноязыком псевдоэмигрантском наречии, не иметь много стресса с этим всем. Я тоже стараюсь не иметь много стресса: я написала Селин сообщение, попросила команду составить подробное письмо о том, что вообще происходит, почему происходящее занимает столько времени и почему мы не можем начать работать прямо сейчас ("когда вещи выходят из графика, все происходящее должно быть задокументировано" - объяснила я), и оставила ребят перекрашивать пол - сама купила пакет круассанов и поехала домой досыпать.

Потом заставила себя поехать на корабле на Губернаторский остров - эй, напоминаю я себе в такие моменты, Татьяна, ты страдаешь в лучшем городе Земли, поэтому ты должна использовать любую свободную минутку для красивого полноценного отдыха, чтобы не сойти с ума! На Губернаторском острове, вопреки его расположению в лагуне или заливе (как это называется? бухта!) была невыносимая духотища - те же плюс 33, но с желанием отойти даже не от автобуса, а отойти от корабля, что ли. Весь остров был наполнен потными людьми. Жопа, поняла я, я приехала туда в туристический день! К счастью, я свернула на какую-то запредельно скучную тропу и обнаружила ряд полуразрушенных деревянных усадеб, очень напоминающих Бард и в целом Долину Гудзона с ее покосившимися бледными особняками с огромными дощатыми верандами, на которых сидят лобастые цикады и звенят так, что у тебя вибрирует затылок. Там не было вообще никого - ни единого человека, только тихо-тихо раскачивался белый пошарпанный диван-качалка и жужжала мерная механическая, будто команда маньяков с бензопилами устроила соревнование, цикадная песня. В итоге я провалялась часа три на этой веранде на диване-качалке в тени платанов с видом на парусники и чугунные царь-пушки - Губернаторский остров в прошлом военная база, там жили солдатики, и верандочка, очевидно, была для командиров. Читала книжку Макса Тегмарка "Life 3.0: Being Human in the Age Of Artificial Intelligence" (купила вчера по работе, мне надо - там все просто, как в учебнике, и куча полезной информации собрана в одной книжке), потом зачем-то дочитала роман про концлагерь и мальчика в полосатой пижаме - мне его кто-то посоветовал как любопытный текст про холокост и катастрофу и попытку написать про ужас и кошмар через восприятие ребенка, но роман мне не понравился - читается быстро и легко, но чудовищно спекулятивен и неправдоподобен, как будто бы его написала Астрид Линдгрен под кислотой (и восприятие ребенка вовсе не такое). Какая-то муха-говнюха укусила меня в лоб, лоб распух, как у единорога - будто бы вот-вот из под кожи вылезет новорожденный перламутровый рожок. В целом я замечательно отдохнула и обратно на паром, полный потных туристов, бежала практически обновленным человеком.

Потом зашла в терминал большого парома на Статен-Айленд и сидела там полчаса в кондиционированном сухом воздухе, охлаждалась и смотрела на смешных больших черных собак, которые там используются для того, чтобы уставшие стрессующие горожане, отправляющиеся после тяжелого рабочего дня домой на Статен-Айленд, их гладили и успокаивались (фраза, не попавшая в "Жутко громко и запредельно близко" Фоера - вот это я понимаю, восприятие ребенка), пока собаки тихо и ненавязчиво проверяют, не подложил ли кто-то в их рабочий портфель бомбу или кулек некачественного кокаина.

Потом увиделась с Хосе поболтать и обсудить какие-то штуки про книгоиздание в Нью-Йорке. Оказалось, что Хосе помнит ту эпическую историю про кофемолку! Невероятно. Перечитайте ее, если будет время, это чудовищно смешной текст (написанный во время моего прошлого летнего марафона, ровно пять лет назад). Конечно, он не читал его - теперь мне кажется, что он бы его ужасно развеселил, я даже пересказала его вкратце, особенно напирая на близнецовую историю с двумя гитарами.
- Ну прости, Хосе, что я тебя так описала! - сказала я. - Я даже не соврала, кстати, нигде. Слово-в-слово написала все подряд.
(Хосе тоже постоянно считает, что я выдумываю - моя жизнь якобы не может быть настолько насыщена какими-то нелепыми сюрреальными событиями).
- Ничего-ничего! Ха-ха, серенаду, значит, собирался петь?
- Слушай, я вообще не знала, что когда-либо в жизни тебя увижу! Ты был поклонник моей подружки Жени, который жестоко поглумился надо мной, когда я в режиме светской беседы сказала, что собираюсь переехать в Нью-Йорк и поступить в литературную магистратуру! Я рассердилась и решила описать тебя в тексте, чтобы хоть что-то осталось на память от той обиды!
- Поглумился? Я?
- Да, ты спросил, что я планирую делать в ближайшие лет пять жизни, а я сказала, что хочу поступить в магистратуру в Нью-Йорке.
- И что?
- И ты сказал: ха-ха-ха, ты никогда в жизни не поступишь, ты даже, кажется, НЕ ПОНИМАЕШЬ, о чем говоришь.
- С ума сойти.
- Вот именно.

(впрочем, возможно, именно оттого, что я в превентивных и вероятно магических целях превратила случайно встреченного мной в Берлине глумливого незнакомца Хосе в литературного персонажа своего лета-2013, он был просто обязан овеществиться в следующем летнем марафоне-2018 как сквозной персонаж! есть шанс, что если бы я не написала о нем тогда, его бы вообще не было сейчас)

Вид у меня был невероятно уставший и несчастный. Я даже извинилась за то, что дела обстоят именно так, Хосе учтиво заметил: да, ты и правда выглядишь очень уставшей. Да у меня вообще серого цвета лицо, как осиное гнездо, блять! И это после пары часов свежего воздуха на веранде Губернаторского острова! Я съела блинчики с курицей, выкорчевав из них всю курицу (казалось, что это блюдо в тот вечер готовили так: взяли пару кусков курицы, хищно и резко оторвав их от курицы, и завернули это все в блинчики для вида), запила это бутылкой чешского пива, заплатила ровно на один доллар больше, вытрявши из карманов всю мелочь (прости, друг, сообщила я официанту, я часто тут бываю, в следующий раз я оставлю на чай миллиард!) и поехала домой, раздумывая о понятии "отложенный стресс", он же "я подумаю об этом завтра" - очень американский подход! как я сразу не поняла, о чем это!
Link11 comments|Leave a comment

Лето 73, 74, 75, 76 [Aug. 16th, 2018|12:18 am]
deja vu смерть
Я вынырнула из чада переутомления и еле успеваю сообразить, что происходит: август пылает! лето заканчивается! дни моментально стали короче в два раза! цикада заводит свою бензопилу буквально в семь вечера, и деревья сами послушно падают к ее пружинистым лезвиям! овечки гудзонских долин так и не доехали до церкви святого Патрика, которая гремит в свой закатный районный колокол ровно в 7.38! планирую продолжить календарное лето куском сентября, потому что в Нью-Йорке это по-прежнему лето! итак, краткий конспект, потому что обещание превыше переутомления, конечно же.

Лето 73
Воскресенье, 12 августа


Оказалось, что говорливый молдаванин - это еще один сумасшедший с района: видела его всего облитого яркой леденцовой кровью, идущего по Елизаветинской улице и выкрикивающего проклятия в адрес невидимого собеседника. Естественно, все из своих шоурумов и лавочек повысыпали наружу, стоят, обсуждают, полиция опять же всех утешает, собаки испуганно пьют липкую тягучую воду из пластмассовых черных ведерок. Выясняется, что говорливый молдаванин регулярно устраивает такое - странно, но я и мой свечный храм, кажется - единственное место, где он внятно коммуницировал. Теперь понятно, почему он сказал, что никто еще не был с ним так добр.

Я тут же вспомнила, что еще одна наша районная безумица, итальянская старуха, которая регулярно вызывает скорую, пожарников, газовиков и полицию, потому что ей что-то чудится, периодически заходила ко мне и вполне нормально беседовала о жизни - пару раз, впрочем, сбиваясь на тему слежки соседей за ней (также она мимоходом упомянула, что мексиканцы из кафе Хабана держат в подвале нелегальный бордель для развозчиков ледяных глыб и авокадо, но тут уже она может быть права, это ведь Нью-Йорк). Видимо, что-то такое со мной или свечным храмом, что в моем присутствии местные сумасшедшие ведут себя как абсолютно нормальные люди.

Рассказала это Риел, которая навестила меня в свечном храме.
- Конечно, Таня! - закричала она. - Это самое странное место в мире! Оно нарушает все нормы! Я никогда в жизни не видела ничего подобного! Конечно же, оно такое СТРАННОЕ, что СТРАННЫЕ люди будут под воздействием его искажающих лучей нормализовываться, ничего даже удивительного в этом нет! Черт, только ты могла найти такую СТРАННУЮ работу в таком диком месте! Я даже завидовать тебе боюсь!

Я тут же пошла ва-банк и сказала, что мне нужна замена на октябрь, пока я буду в резиденции писать целых два романа (потому что могу!). Риел задумалась. Похоже, назревала мысль переехать в Нью-Йорк.

Мы пошли вначале в мексиканский бар (не тот, который держит подземный бордель, другой), потом - в кафе Anyway, где мой давний знакомый Саша Др. практиковал тувинское горловое пение. Зарядил дождь, я приказала Риел пойти и заказать коктейль с названием Мадам Падам у барменши по имени Йоланта Ломбарда, она была в восторге и все спрашивала меня: в Нью-Йорке все связано с выживанием, будет ли у нее время на творчество, если она переедет.

- Риел, - сказала я. - Я сюда переехала и вся моя жизнь превратилась впервые в жизни в один сплошной марафон выживания. Мне даже страшно вспоминать, через что я прошла живая и здоровая! И за это время я написала целую книжку. Огромную. В двадцать два больших рассказа. Другое дело, что она все еще ждет своего часа, но это уже отдельный разговор. Я практически уверена, что выживание каким-то немыслимым образом освобождает тебе пространство и энергию для творчества.

Тут я обнаружила, что мы сидим РОВНО напротив Anthology Film Archives и параллельно рассказала Риел про Йонаса Мекаса, который все время, пока был в концлагере, беспрерывно ныл, как принцесса на горошине: еда невкусная, макароны холодные, соседи по бараку быдло и хамят - вероятно, только благодаря этому он выжил и как человек, и как поэт, и мы сидим напротив великолепного архива документальных фильмов Нью-Йорка, где он наверняка тоже сейчас сидит старенький, уверенный в себе и неугасающий (это его брат Адольфас похоронен у нас в Барде, намекнула я - помнишь ту фильмовую катушку на могильном камне, которая гремит по ночам и пугает оленей? так вот это его брат Адольфас, который основал нашу Высшую Школу Искусств).

- Таня, у меня сейчас взорвется голова, - сказала Риел. - Еще и тувинское горловое пение. Это все слишком сильно совпадает со всем. Мир снова превращается в алфавит.

Я посетовала, что Риел не читала Павича, потому что на английский его перевели один раз и около тридцати лет назад - по какой-то немыслимой причине здесь он мало того, что не популярен, но еще и не известен.

Мы немного поболтали с Сашей Др., он позвал нас на свой завтрашний концерт в Бушвик, и побежали по домам под дождем.

Лето 74. Понедельник.

Началась стройка века! В магазин пришли китаянка, пуэрториканец Массимо и венгр Джо. Они команда - наподобие Чипа, Гаечки и Рокки. Самый депрессивный - Массимо, в руках у него постоянно то асфальтодробилка, то бензопила. Самая дружелюбная - китаянка, имя которой я все время забываю. Джо всегда шутит. Начали долбить стену, я ушла, чтобы всего этого не видеть. СЕЛИН ВО ФРАНЦИИ, о да. Отправилась на фермерский рынок на Юнион сквер, накупила персиков, черники и крошечных дынь размером с кулак. Хожу там среди всего этого овощного безумия и не верю всему, что происходит: я нигде не работаю? мне ничего не надо делать? я как бы отдыхаю? у меня свободное время? о нет, нет, нет. Я хватаю с прилавка грибы-вешенки и запихиваю их в рот: весь Нью-Йорк ест сырые грибы, и я ничем не хуже всего Нью-Йорка.

Постоянно думаю о том, что мне нужно послушать пластинку The Who "Quadrophenia" - строчки из нее сутками вертятся в голове, то слова, то целые фразы или куплеты (ну и жуткие фразы, кстати, думаю я - как я не замечала этого в свои 16, видимо, недостаточно хорошо знала английский или, что более вероятно, недостаточно точно категоризовала жуть, в 16 все было нормальным и допустимым - любая причуда и любое правило взрослого мира).

Обнаружила в книжном магазинчике около дома Боуи книгу Павича "Хазарский Словарь" на английском - то самое первое издание, тридцать лет назад. Кто бы сомневался! Вечером на концерте презентовала книжку Риел, она в некотором блаженном оцепенении, конечно. (тут же вспомнила: "когда мне было 20, я читала Павича и думала: мы с Павичем когда-нибудь перевернем мир! и что в итоге? мы перевернули мир и успокоились"). Концерт был так себе, зато мы там встретили еще одну потерянную нашу знакомую из Барда, девочку Ли, которая тоже с Западного Побережья - но она более хваткая, чем Риел, остановилась в Бушвике и по вечерам спонтанно заходит в местные бары в одиночестве в надежде на то, что встретит знакомых - и вот же правда встретила. Риел же живет черт знает у кого в Гованусе и поначалу поехала в Бушвик в сторону верхнего Манхэттэна, приехав Не На Тот Бродвей (то есть, она фактически поехала в другой город, это невероятно!). Все это стало совсем странным и перестало кого-либо удивлять - я опрокинула бокал с пивом Риел себе и ей на ноги, Риел без особых вопросов поехала ночевать к Ли, я под конец вечера от усталости забыла английский и общалась жестами, знаками и небольшими мохнатыми бабочками, которые вылетают обычно из-под земли где-то около полуночи.

Ночью случилась первая в жизни бессонница: я, кажется, до рассвета ворочалась и не могла уснуть. Возможно, это из-за того, что назавтра я должна была выступать на мероприятии Катрины Дель Мар. Потом я решила почитать ленту друзей, но получила сообщения от А. о том, что я должна была выслать ей два сценария, она ждет. Хотя совсем недавно А. говорила мне, что эфир будет только в сентябре и никакой срочности, о ужас. Я начала с ней сумбурно переписываться из-под купола бессонницы, умоляя ее меня не терзать и не мучать, потом вдруг вспомнила, что генная распечатка моей судьбы включала себя какой-то кривой аллель того, что отвечает за прионные заболевания и фатальную семейную бессонницу, и решила: это она! Мой мозг превратится в намокшую ссохшуюся губку и пористый кокос, вот оно что! Таламус уже весь продырявлен. Я начала гуглить симптомы фатальной семейной бессонницы и нагуглила потение, панические атаки и дергание ног - тут же я вспотела от ужаса, стала задыхаться, у меня задергалась нога. Все, поняла я, вот я и умираю - причем от разрушения мозга, как это странно, почему же все мои родственники не поумирали от такого же, видимо, им повезло. Так прошла ночь.

Лето 75. Вторник.

Проснулась совершенно разбитая, поехала открывать магазин рабочим. Там тоже ситуация: куча вопросов, которые надо решить, а все в отпуске. Селин в отпуске. Жульен в отпуске. Даже Оливье в отпуске. А мне надо сказать, в какую сторону должна открываться дверь, которую продолбил мрачный Массимо своим топориком, и еще всякое, по мелочи. Как так получилось, что я отвечаю за целый чужой бизнес в Нью-Йорке, хотя у меня нет на это никаких полномочий? Я решила, что если я начну из-за этого стрессовать, то поломаюсь окончательно - к тому же, я не была уверена, что уже не поломалась этой бессонной ночью, поэтому приняла ряд решений: это туда, дверь сюда, столик вынесите.

Созванивалась с отцом, он почему-то раскричался:
- Кто отвечает за товар! - кричал он. - А если рабочие украдут свечки? Ты в своем уме - оставить рабочих там, где товара на 50 тысяч! Вы там с дуба ляснулись все! Они же все украдут!
- Зачем? - недоумевала я. - Зачем им эти сраные свечки?
- Это дорогой товар! - злился отец. - Ты за это отвечаешь? Что будет, если они украдут свечку? За это ты будешь отвечать, да? Говори! Не зли меня! Я из-за тебя сейчас буду валокордин пить! Почему ты оставляешь рабочих с дорогим товаром!
- Да им не нужны свечи! - объясняла я. - И красть они ничего не будут. Потому что если бы они крали, они бы потеряли работу.
- Господи, ну ты и дура! - нервничал отец. - Потому и будут красть! Представь, рабочих оставить одних с дорогими вещами! Да любой украдет!
- Папа! - закричала я. - Эти рабочие зарабатывают столько, что они могут покупать по десять таких свечек каждый день! Тысячу в день они зарабатывают! В твоем мире бедные пролетарии пришли в храм богатства и лакшери, и искушаемы его прелестями, и непременно сопрут. В моем мире люди с офигенной работой, которые отлично зарабатывают, пришли к людям с ужасной работой, зарабатывающим мало - и эти люди с ужасной работой и есть я! Тут все иначе!
- Все, не хочу об этом ничего знать, - сказал отец. - Не расстраивай меня. Пойду выпью чего-нибудь успокоительного.

Потом поехала писать сценарий в Whole Foods, написала часов за пять, потом поехала домой готовиться к выступлению, по дороге снова попала в электрический ливень, промочивший меня насквозь. Обнаружила, что ничего уже не чувствую, зато все регистрирую и фиксирую - от усталости я превратилась в видеорегистратор, показывающий все будто сквозь серую мельтешащую рябь дождя.

Само выступление прошло хорошо, но микрофон был просто ужасный - кажется, треть текста, который я читала, растворился в гуле стен. Все проходило в queer-музее в Сохо: я читала на фоне роскошной фотовыставки с обнимающимися толстенькими влюбленными дяденьками, стоящими в песках и дюнах на берегу нежного океана (потом мне напишет мама: убери это со своей стены в Фейсбуке, у нас люди странные, потом не объяснишь ничего - но что я должна объяснять?), потом были всякие громкие поэты и танцевальное шоу с реинкарнацией Фрэнка Заппы в виде беззубого пассионария. Пришли Риел и Ли, пообнимали меня и убежали вдвоем куда-то в дождевую мглу - Западное побережье, что поделать. А я пошла смотреть, как Чип, Гаечка и Рокки повесили дверь и закрывать магазин на сигнализацию - это могу делать только я, я за всех в ответе.

Была такая сонная, что не заметила, что Гаечка с Чипом выставили наружу огромную пальму в золотом горшке. Поутру удивилась: ее никто не спиздил, пока она стояла буквально посреди улицы! Вот за что я люблю Нью-Йорк: тут не пиздят пальму в золотом горшке.

Лето 76, среда.

Проснулась в 7 утра, чтобы открыть моей маленькой бригаде магазинчик - с 8 утра они собирались перекрашивать полы. Ночью был еще один приступ бессонницы, который я еле-еле поборола - оказалось, что когда мозг фиксирует свои же фазы, панически опасаясь невозможности фазы сна, концентрация на этом начисто отбивает сон - я подозревала, что страдающие бессонницей люди попадают именно в такого рода петлю панической концентрации на невозможности того, что исчезает исключительно в силу концентрации же - так смотрящий уничтожает созерцаемое, что ли - но на себе это испытывать неприятно: я же человеко-машина и автохтонный биоконструктор! я всегда хвасталась крепчайшей психикой и полным отсутствием эпизодов бессонницы в своей биографии. Поломалась, думала я в ночи, поломалась совсем, коровье бешенство, фатальная инсомния, дыры в мозговой ткани, инфицированный белок прион, спорадическая форма заболевания, один на миллион, это именно я, один на миллион, какая страшная смерть, сужается зрачок, паническая атака как главный симптом - вот она (пью упомянутый в прошлой беседе валокордин - белорусский, с фенобарбиталом, в здешний просто кладут какой-то кошачий плаксивый укропчик).

Открыв магазин, пошла в какое-то ужасно модное кафе, съела там омлет, постоянно говоря себе: эй, ты в модном кафе! посмотри, какая у тебя красивая жизнь в Нью-Йорке! нет, ничего не работало. Дома отправила заявку на конкурс (не без слез и невроза, но тут уже сам бог невроз послал), потом поехала в город, где накупила книжек по работе, а также сходила с Ниной во французское кафе Житан. Правда, как только я заказала лосося, мне позволили Гаечка с Рокки, чтобы я закрыла магазин - я подбежала туда (это соседняя улица, у нас небольшой нейборхудик!), и на 15 минут зависла в жутчайшем коллапсе - сигнализация будто сломалась, магазин не закрывался, постоянно выходило сообщение: снаружи ходят, снаружи ходят, снаружи ходят. Я попросила Гаечку и Рокки хватать прохожих и не пускать их, чтобы не ходили - они начали бросаться на прохожих и фиксировать их в недвижимом положении, я стала снова устанавливать сигнализацию, задыхаясь в свежепокрашенном магазине, но тут уже какие-то местные призраки вступили хором и начали маршировать туда-сюда невидимой толпой, поэтому сигнализация, почуяв потусторонний снег, уперлась лошадкой и бубнила: хождение снаружи, некоего человека чую я, невозможно, невозможно. В этот момент позвонила Нина и начала говорить: ты где, тут принесли лосося, стынет лосось, стынет лосось. В кафе Житан стынет лосось, а я 15 минут стою дышу краской и пытаюсь поставить магазин, который видит призраков, на сигнализацию. Вот такая у меня жизнь. Стынь, лосось. Господь, жги.

Добралась, конечно, спустя некоторое время до холодного лосося, он был прекрасен. Потом подошли с Ниной к магазину - который таки немыслимым образом включил систему сигнализации, когда я натурально начала терять сознание от паров краски. Оказалось, что у меня включилась амнезия на растения - около нашей растительной клумбы все было иначе: кто-то выкорчевал одни кусты и посадил вместо них другие. Все, поняла я, у меня едет крыша. Пока я дергала растения, пытаясь понять, укоренены ли они или кто-то их просто туда воткнул, Нина по-быстрому переодела красный платочек на черный - чтобы у меня полностью осталось ощущение, что мир таки немножко сдвинулся в сторону и замерцал. Спасибо ей за это. У меня уже давно все мерцает. Я хотела написать Гаечке сообщение: "Это вы заменили кусты на другие растения?", но поняла, что она решит, что я сумасшедшая. Поэтому я просто купила себе туфли с жуками и пауками и поехала домой писать эту хронику отчаяния.
Link10 comments|Leave a comment

Лето 72 [Aug. 12th, 2018|04:32 pm]
deja vu смерть
Начался краткий, как всполохи моего фиксирующего себя самое сознания в этом летнем марафоне, сезон дождей. Проснулась от грохота молнии - кажется, молнией покарало весь Бушвик (и мы знаем, за что), потому что все машины на районе тут же подсветили ночь диско-сигнализацией. В ту же секунду на всех телефонах района замигал сиреной погодный алерт: ПОТОП! ПОТОП! НЕУЕМНЫЕ ЛИВНИ! - сообщил он. Было, кажется, 4 утра. Вот она, коммунальная жизнь в большом городе, теперь мы все будем просыпаться в четыре утра по гудку от самых нелепых поводов все мельче и мельче: отец похитил собственную дочь, сильная гроза в Бушвике с молниями, какому-то старику на улице стало нехорошо, в дели "Биг Бой" на углу завезли очередную партию паленой синтетической марихуаны, на улице Джефферсон споткнулась ученая собака, солнце застлала туча, в Ла Гуардии сел самолетик.

Пока добиралась на работу, видела: по залитой дождем и коричневыми опаленными солнцем августовскими листьями Елизаветинской улице, обсаженной шаткими платанами мчит мужик в трениках и мастерке "Адидас" на синем ситибайке, громко слушая мюзикл "Singing In The Rain" и крутя педали в такт. С небес наверняка смотрит на нас молодая и прекрасная Кира Георгиевна с камерой (а Елизаветинская пересекается с Преображенской, или как оно там устроено).

В магазин заходит пара с французским бульдогом-девочкой, которая плюхается животом на ледяной пол, протягивая ножки на манер курицы гриль и издавая шкворчащие грилевые звуки. Я без слов иду в комнатку-подсобку и выношу бульдогу-девочке фарфоровую чашу с водой: она так и пьет лежа, из моих рук. Хозяева ее покупают свечку "Позитано", потому что каникулы они провели в Италии, не то, что мы.

Где-то в обед мне написала Жозефина, с которой мы чуть-чуть проучились вместе, и предложила выступить на ее мероприятии в этот же день. Я почему-то вежливо отказалась - мне показалось, что про меня вспомнили в последний момент или мной просто затыкают какую-то дыру - но, боюсь, что эта красивая честолюбивая мотивация, полная сдержанного уважения к себе, на деле самообман - я просто очень устала и абсолютно наверняка не имела никакого ресурса, чтобы куда-то идти, со всеми общаться, читать свои тексты и прочее - поэтому и притворилась уважающим себя творческим человеком (автомимикрия как способ психического самосохранения - наше все). После работы пошла в арабскую столовку, съела там бургер (снова разрезала хлебом рот - на этот раз мягкой питой, ну что же это такое), решила заехать ненадолго на детский день рождения к А. - мне хотелось подарить ребенку Д. феминистичную шапочку, которую я специально для нее приобрела в чудовищно спекулятивном магазинчике, торгующем так называемым "хипста-феминизмом".

Нашла ребенка Д. с семьей и друзьями семьи в парке Бруклин Бридж - оказалось, за те два года, что я там не была, там вырос целый новый парк с мангалом, мариной, белыми яхтами, кораблем цвета мясного среза и огромными дубовыми столами, насквозь пропитанными хлябями небесными. Мне предложили пластиковый стаканчик с шардоне из Орегона. Ребенок Д. играла с какими-то бойкими пацанами из Бостона, я сказала: у меня для тебя феминистичный подарок. Феминистичный, это как, спросила ребенок Д. Но потом выудила из пакета бейсболку с вышитыми розами и надписью Girl Power, удивлетворенно кивнула, без единого вопроса напялила ее на голову и убежала дальше строить пацанов: нынешние дети прекрасные, им ничего не нужно объяснять, они все понимают, во все врубаются, и от этого всего совершенно не взрослеют раньше положенного времени (и это прекраснее всего).

Зашла домой к А., выпила там на балкончике рюмку кассиса из Хадсон Вэлли - вообще-то я уже собиралась убегать, но на слове Хадсон Вэлли меня накрыло и я стала кричать: да, плесните-ка мне кассиса с моей духовной родины, моего альма эго и альтер матер! Интересно, где у них там в долине Гудзона фермы с чорной смородиной - мне это необходимо.

Ехала домой и печалилась: как будто у меня выходит совсем не насыщенное летними мероприятиями, нежными бранчами и валяниями на пледах в тлеющих закатных парках лето, я постоянно всюду забегаю на час, от многого отказываюсь, по вечерам часто молча одна сижу на скамейке около реки, оторопело пялясь в закат, не провожу дни напролет на пляжах; мало вижусь с друзьями (теперь именно я оказалась таким другом, который чудовищно много работает и в чьи редкие полувыходные полудни никто с ним никуда не может! ну или может, но фрагментарно!), но сил не было даже на рефлексии. Я должна все сделать и все успеть, потому что после меня все эти долги мгновенно простятся всему, чем я так и не стала - то есть, даже облажаться не получится, если что (и это должно меня удерживать, полагаю).

Полюбила попадать домой через прошлый подъезд и некоторую вязь лестничных катакомб в подвалах, уставленных старой мебелью, бойлерами и неплохой коллекцией арт-брюта, к которой и мы кураторскую руку приложили. Так хоть немного сохраняется ощущение привычного мира. Удивительно, насколько я легко, почти неразрушительно и незаметно восприняла переезд на неопределенный срок из Минска неведомо куда в Нью-Йорк - и как болезненно и тяжело я переношу переезд в соседний подъезд. То ли общечеловеческая характеристика, то ли тот самый факт про меня, то ли наконец-то про меня что-то конкретное можно сказать. А может, дело в том, что в Минске-то у меня остался дом - и всегда будет. А тут ничего нет, и даже за это ничего нужно платить.
Link4 comments|Leave a comment

Лето 70, 71. Ущербная, но эмоциональная. [Aug. 10th, 2018|11:10 pm]
deja vu смерть
Лето 70. Четверг, 9 августа.

"Ущербная, но эмоциональная" - записала я в блокноте, чтобы не забыть о чем-то, что я предпочла записать именно таким образом.

Но, как видим, забыла. Ущербная. Но эмоциональная!

На работе видела в прямом эфире фейсбука, как выпускают на свободу моего однокурсника Лешу - очень странное ощущение: вот ты уезжаешь, а там у тебя эти умерли, тех пересажали, вообще кошмар. Леша долго пытается справиться с железной решеткой у здания КГБ, потом наконец-то выходит и, не поворачивая головы, с каменным лицом почти молча бредет в сторону этого жуткого здания без единого окна около парка Горького, ему навстречу выбегает Арина и обнимает его - мне стало так хорошо от этого видео, хоть какие-то новости еще более-менее ничего, можно жить. С другой стороны, что это за страна, где хорошая новость - это когда хорошего человека, которого забрали из собственного дома по какому-то липовому обвинению, обыскав квартиру и конфисковав все, выпускают всего-то через пару дней, а не держат в тюрьме два месяца?

Раны не заживают, в новой квартире время течет иначе и я его не чувствую, ничего не чувствую. Как будто бы просто случился странный сдвиг и все слегка стало двоиться, дробиться, не совпадать контурами. Вот это "слегка", конечно, убийственнее всего - крайне малая степень несоответствия. Никогда не переезжайте в соседний подъезд, прошу вас. Переезжайте на другой континент сразу, никого не предупредив (как я). Переезжайте в другой город, в другой район. Переехав в соседний подъезд (как я же) вы рискуете нарушиться. Вот это самый сдвиг, shift, неровность пространства - все это сводит с ума. Я постоянно надеюсь, что все это сейчас закончится и я пойду домой, тем более, что дом совсем близко (и вот близость дома тоже лучше исключить в такой ситуации: для полного обновления нужно, чтобы было некуда идти).

После работы собиралась встретиться с Риел, как-то добравшейся до Нью-Йорка из лесной нашей школы, но она куда-то пропала: ну что ж, люди с Западного Побережья часто у нас исчезают, я не восприняла это лично, прогулялась пешком через весь Гринвич-Вилдж до французской булочной, накупив там особых мелких, как глаза, бриошей, и плоских, как клопики, ромовых вафель - потом, немного подумав о том, чего я все-таки хочу (подозреваю, что я ничего никогда не хочу, но в итоге что ни сделала бы - все, как выяснилось, оказывается тем единственным, чего я и хотела), спустилась к реке и осела на закатный холмик с видом на квадратные небоскребы Джерси-Сити. Солнце светило прямо в глаз, рядом сидела старушка с пожилым белым боксером - к ней подошел тревожный мусорщик, у которого был какой-то нервный срыв на работе (я слышала, как он с жутким южным акцентом ругался с другим мусорщиком из-за каких-то проебанных ключей и возможностей), и начал знакомиться с ней и белым боксером. "Его зовут Марсель, ему 10 лет", - сказала старушка. "Хороший парень! - обрадовался мусорщик. - Марсель, смотри-ка, кого у нас Марсель зовут, давай сюда!" - Марсель тут же начал тереться о него щетинистым костистым хребтом, мусорщик кратко рассказал старушке содержание своего вечера, старушка так же быстро пересказала ему всю свою жизнь, в ответ на легкое и почти неощутимое указание на свой акцент деликатно сообщив "я отсюда, с Манхэттэна, откуда же еще", посетовала на то, что Марсель стал совсем старенький, 10 лет довольно много уже. Я подумала, что впервые приехала сюда 9 лет назад - совсем недавно, а вот практически чья-то огромная жизнь от рождения до старости и этих ослепительных ежевечерних закатов над Джерси. Фактически в поисках потерянного времени, да.

Написала А., сказала, что они (я не поняла, кто) идут в бар отеля "Джейн" пить и спросила, не хочу ли я с ними. Я не хотела (была слишком уставшая), но оглянулась - оказалось, что я сижу прямо под отелем "Джейн" и с его башен на закат смотрят какие-то белорубашечные клерки. Мне это показалось удивительным совпадением, конечно, поэтому я в какой-то мучительной маете ждала А. на пирсе около часа, она немного опаздывала, потом стала опаздывать минут на сорок, и я поняла, что, наверное, просто одна поднимусь в бар отеля "Джейн" (оказалось, это какой-то культовый моряцкий отель с прошлого века - там размещали жертв "Титаника", например, а номера до сих пор оформлены как корабельные каюты и стоят какие-то копейки, за которые к вам в номер будет ломиться водяной призрак), посмотрю, как там все - и поеду домой. Поднявшись в бар отеля "Джейн", я увидела там почти всех друзей А., которых я тоже знаю - удивилась, что она не сказала мне, чтобы я сразу поднималась наверх и не ждала ее час - но это Нью-Йорк, тут никому ни до кого нет дела, мне ли это не знать. Себя бы сохранить.

Выпила коктейль "Калифорниец", поехала домой - и уже дома моментально ощутила себя ужасно пьяной, как будто залпом выпила бутылку водки. Видимо, потому что не ела весь день, только вафли эти с булочками. Пыталась привести себя в порядок, но ничего не получалось - меня шатало, разговаривать тоже было сложно (при совершенно ясном мозге тело как будто отказалось во всем участвовать) - легла спать, успев подумать, что, наверное, я совершила много неясных и необъяснимых действий в жизни, но тот факт, что я не ходила годами на терапию, я считаю некоторым образом спасительным.

Лето 71, 10 августа

Вспомнила диалог:
- Я никогда и никуда не буду писать о том, как устроен Нью-Йорк и что в нем на самом деле происходит.
- Но почему? Разве это плохо - рассказывать людям, которые тут никогда не были, о том, какой он - Нью-Йорк?
- А у меня с Нью-Йорком договор о неприумножении энтропии. Договор такой: я не пишу текстов о том, как в нем все устроено, а он за это показывает мне, как в нем на самом деле все устроено.

* * *

В метро Бродвей-Лафайетт на выходе, заблокированном медленно влекущейся потной утренней толпой, какая-то женщина пела спокойным, седативным оперным голосом: hot and huuumid! it's hot and huuuumid outside! Повторяем: какие нью-йоркцы молодцы, идут куда-то, не умирают (с ума не сходят, опять же).

На работе была такая уставшая, что почти перестала говорить на английском, мямлила что-то с чудовищным акцентом (такое часто бывает от переутомления - также неспособность говорения на иных языках хороший его индикатор, если тело и разум перестают его фиксировать). Видимо, это метафизическое похмелье, возникшее от вчерашнего же метафизического запоя.

Пришли строители, чтобы обсудить со мной план ремонта в магазине.
- Тут будем стену крушить? Тут дыру делать? - спрашивали они, стуча объемными белесыми молотами по стене, уставленной хрупкими свечами, самыми дорогими свечами в мире. Вот как удачно меня оставила в полном одиночестве с этим всем Селин!
- А Селин вам не сказала? - обмирая, спрашивала я. - Она мне сказала, что вы договорились. Что вы проходик там сделаете. Или дверь.
- Проход или дверь! - загрохотали строители. - Мы все тут не очень идеально знаем английский! Вдруг мы друг друга не поняли! Спроси у Селин, какого рода дыра в стене вам нужна! Есть, знаете ли, разница, между дверью и проходом, аркою, альковом!
На шум пришел владелец дома Джон (тот уже оттрубил свой месяц во Франции, когда у нас рухнул потолок, как мы все помним) и начал сурово спрашивать у меня: что за ремонт, какая стена, что крушить, почему не согласовано.
Это был мой коронный выход, конечно.
- Я НЕ ЗНАЮ, СЕЛИН ВО ФРАНЦИИ, МЫ ПРОСТО БУДЕМ ДЕЛАТЬ ДЫРУ В СТЕНЕ! - сказала я.
- Какую господи боже дыру, - спросил хозяин дома. - Натуральную дыру?
- Дверь между этим помещением и тем, - сказали строители.
Джон уставился на меня в ужасе. Эти все помещения - его.
- СЕЛИН ВО ФРАНЦИИ, - повторила я. - ОНА УЖЕ ЗАПЛАТИЛА ЗА ДЫРУ В СТЕНЕ ВАШЕГО ДОМА ТРИ ТЫСЯЧИ ДОЛЛАРОВ.

Сбылось мое пророчество: провожая Селин в путь-дорожку, я пообещала ей в любой непонятной ситуации притворяться опоссумом: заваливаться на бок, помирать, пуская пену изо рта, и иногда повторять одну-единственную фразу-оберег, которая всегда звучит в этом доме, когда отдельные его элементы вроде стен, пола и потолка начинают необратимо разрушаться: "Селин во Франции".

Когда-нибудь и я окажусь во Франции, и живые позавидуют мертвым.

За окном впервые остановилась машина, из которой громко-громко на весь перекресток пел Моррисси. Обычно это главные мексиканские песни лета или бодрый хип-хоп, а сейчас прямо Лондоном повеяло. Не может в Бушвике из машины петь Моррисси! Вот и вторая хорошая новость.

Часто снятся кошмары о том, как я приехала в Москву и никому там не нужна. Самое удивительное, что когда это все происходило в реальной жизни (я приезжала в Москву и оказывалась никому там не нужна), это были не кошмары, а замечательные какие-то светлые дни, полные приключений, восторга и радости. Однажды меня даже чуть не сбил Мостовщиков, прямо перед капотом которого я перебегала дорогу в каком-то переулочке. "Замировская! - закричал он, открывая окно и совершенно не удивляясь. - А я прямо сейчас в Минск еду, Замировская! Садись, подвезу!" Но я не села, и меня не подвезли. Были же времена.
Link5 comments|Leave a comment

Лето 69 [Aug. 9th, 2018|05:54 pm]
deja vu смерть
В магазин со свечками пришел Напряженный Молдаванин - выглядел он как персонаж раннего Кустурицы - загорелый, подкопченный, весь в золотых цепочках и с золотым зубом; возможно, это какое-то ментальное порождение румынских рабочих с соседней стройки: они периодически сваливаются с лесов, звучно матерясь по-русски, и сидят на нашей скамеечке, перезваниваясь с тетушками из Бендер. Был говорлив, вел какие-то пространные беседы о парфюмерии на очень плохом английском, возможно, это был small talk (хорошо тратить деньги на хорошие дорогие вещи, правда? я вот обставил квартиру и обязательно куплю в нее приятные комнатные запахи! да, свеча стоит немало, но зато это же маеш вещь, да! реально же вещь! а эту стекляшку вы тоже продаете? а что это за стекляшка? а когда вы ее продаете, вы ее как именно заворачиваете и во что? а свечка, когда вы ее продаете, она в коробке? а как выглядит коробка? а я не люблю резкие запахи, вы же понимаете, как это, когда резкий запах - ну вот не нравится, а нравятся помягче, поспокойнее. легенький такой чтобы запах, деликатный. вот не такой, чтобы цветами резко, а поспокойнее. да, трудно сейчас выбрать запах), но через сорок минут этого всего я поняла, что это цыган и он будет меня грабить, и мне стало уже интересно, как именно он собирается это делать - может быть, просто застрелит меня за кассой? Вот было бы клево! Правда, в нашей кассе всегда ровно 300 долларов - какая-то глупая сумма, чтобы за нее умирать, может быть, я ему просто сразу отдам деньги и все?

Параллельно со мной вели ожесточенную переписку коллеги из разных уголков Нью-Йорка и Парижа (я работаю одна и всех заменяю) - оплатите инвойс! пришлите прейскурант!
- Селин, - написала я. - Мне пришел какой-то инвойс, который я хер знает вообще как оплачивать. Я не могу в него вчитаться, потому что в магазине уже почти час какой-то говорливый человек цыганской внешности, прости меня за слово на букву "эр", которое просится здесь как мой определитель. Я нервничаю и у меня снова началась паранойя, хотя ты, конечно, будешь смеяться. Тут явно что-то не так. Может быть, он подаст на нас в суд за что-нибудь, как недавно подали на нас в суд бухарские евреи-колясочники из Квинса. Пытаюсь понять, за что тут можно судиться. Может, за то, что я не уделяю ему внимания - он целый час задает тупые вопросы и требует постоянно с ним общаться, но я отвечаю на кучу писем и на телефонные звонки, а еще я делаю посылки. Ну, или он просто собирается меня убить, тогда я на всякий случай прощаюсь с тобой, хорошего тебе отдыха на юге Франции.

- А вот это зачем вы используете? - цыганский барон уже катился ко мне, будто на колесиках, с медными канделябрами на паучьих тонких лапках.
Мне тут же пришло письмо с еще одним инвойсом, а также письмо из редакции местного журнала "Нолита, огонь моих чресел", который сообщил, что вот-вот придет ко мне за восковым Наполеоном для фотосъемки, и чтобы я тщательно упаковала Наполеона, иначе в тридцатиградусную жару бедняга распадется на плесень и на липовый мед (и распадется же, это не метафора).

- Простите, пожалуйста, - сказала я цыгану. - Я тут вообще одна в магазине (черт, зачем я это сказала! теперь он точно будет меня грабить!), все уехали в отпуск и я работаю за троих. Я отвечаю за посылки. Я отвечаю за телефонные звонки. Я отвечаю на письма, которые приходят менеджеру, потому что она тоже в отпуске. И я не могу решительно совсем уделять вам столько внимания, сколько вам нужно. Я прошу прощения, что не целиком с вами весь этот час (вдруг он таки решит судиться, потому что в магазине все такие невнимательные и грубые?), но тут просто вал работы и я одна на всех. Вот прямо сейчас ко мне придут люди из редакции журнала, и я должна подготовить им Наполеона - поэтому я отвлекусь сейчас и буду паковать Наполеона, а они придут вот-вот. Люди придут. С минуты на минуту. Придут, люди, понимаете.

(уходи, если ты собрался меня грабить, вот люди же придут сейчас).

Я даже взяла воскового Наполеона с полочки и начала им жестикулировать. Вы когда-нибудь жестикулировали Наполеоном?

- Не волнуйтесь, - сказал цыган, - Вы прекрасно ко мне отнеслись и уделили мне внимание, которого я даже не заслужил. Мне вообще мало кто в этом городе уделял столько внимания, сколько вы в этот час. Да и что уж. И в жизни мне тоже внимания мало кто уделял столько, вот как вы. Все люди одиноки, умирают одни, рождаются одни, все преходяще. Внимание, слово доброе, кошке приятно. Вы добрая женщина и всяких прочих женщин добрей точно, а в мире без доброты плохо, тревожно, одиноко, одиноко без доброты. Нигде и никто ко мне не относился хорошо и гонения всюду. Время и теплота, уделенная вами в мою сторону, не забудется мной никогда, как я могу обвинить вас, вы хороший человек, я понимаю, вы добрый человек и порядочный, просто у вас много работы и вы очень устали, вы же правда так устали от всего?

Я положила Наполеона на спину и начала медленно-медленно бинтовать ему шею рулоном бумажных полотенец, как будто у Наполеона из сонной артерии медленно-медленно хлещет жидкий воск.

Только после этого цыган растворился, и в магазин пришла восхитительно глупая девица-интерн, которая сказала, что ей надо что-то забрать не знаю что, я вручила ей перебинтованного Наполеона и девица с Наполеоном убежали.

*
Всякий раз, когда кто-то опускает лицо в горящую свечку размером с небольшое ведерко, с тремя фитилями и довольно бодреньким горением, я говорю:
- Вы ходите судиться с нами?
Меня всегда спрашивают:
- Почему? (отдернув лицо, впрочем, спрашивают - а я этого и добиваюсь).
И я всегда отвечаю:
- Потому что зачем еще опускать лицо с волосами в сосуд с жидким воском и открытым огнем в помещении, принадлежащем чужому бизнесу?
И все всегда отвечают одной и той же фразой:
- Мы хотели узнать, как пахнет свеча, когда горит.
И я всегда отвечаю одной и той же фразой:
- Поскольку это свеча, ароматизирующая пространство, она пахнет так, как пахнет пространство, в которое вы сейчас зашли.
(да, это дзен)
И они всегда отвечают:
- Действительно! Это же правда! Спасибо!
И я всегда говорю:
- Пожалуйста, больше не суйте лицо, волосы, брови и ресницы в огонь, человек имеет свойство возгораться от контакта его волосяных покровов с огнем.

И они всегда благодарят.

Этот диалог почти никогда не происходил с вариациями, все всегда по одной и той же схеме. Только один раз он дал сбой, когда какая-то деловитая тетка взяла погашенную мной пять минут назад свечу, перевернула ее с серьезным изучающим что-то видом (обожаю, когда люди делают такой вид, когда творят хуйню) и начала лить воск прямо на пол.
- ПОЧЕМУ ВЫ ДЕЛАЕТЕ ЭТО? - спросила я.
- Я хотела понюхать, - ответила она.
- Выглядит это так, что вы хотели испортить мне день, - сказала я. - И у вас это удалось. Но не беспокойтесь, у нас тут скоро будет ремонт и полы будут перекрашивать, поэтому учитывая связанные с этим поганые дни впереди, это не в счет.
Женщина тут же взяла свечку, перевернула ее в другую сторону и снова вылила на пол немного жидкого воска.
- Вы можете ее просто с размаху расхуячить об пол еще, - посоветовала я. - И что-нибудь разбить. Все равно жизнь дерьмо и радостных событий не предвидится. Валяйте, крушите все.

Женщина смутилась и ушла. С нетерпением жду от нее отзывов.

*
Начиная с момента переезда, я не купила ни одной вещи, даже самой крошечной. Дала себе обещание навсегда запомнить и описать первую вещь, которую куплю после этого чортового рубежа. Обещание это меня так пугает, что вещь тем более не покупается, не улавливается, не становится достаточной. Ходила вчера по магазину Юникло и раскладывала на место выхваченные с распродажного стенда льняные рубашки - да, пока что выходит, что последней вещью таки была книжка Людмилы Петрушевской, которую я от усталости настолько не могу продолжить читать, что чтение этой книги мне компенсаторно снится.

*
Перед сном сварила огромную кастрюлю компота из красной смородины. Пожалуй, вот она, первая хорошая новость нынешнего сезона.

К тому же, это был мой первый компот. Как это красиво звучит: мой первый компот. Вот, лучше на этом и закончить.
Link23 comments|Leave a comment

Лето 66, 67, 68 [Aug. 8th, 2018|03:59 pm]
deja vu смерть
Лето 66, 5 августа

Все смешалось в поток грусти, но показалось, что проплакав несколько дней, я как будто разрешила себе побыть развинченным человеком, которому больно - и поэтому парадоксальным образом боль притупилась, вытекла вся наружу, как вода. Предыдущий день, субботу, я провела в каком-то тумане обиды на случившееся. Поэт Лина К., рассуждая о том, как коллективный опыт горевания и проговаривания случившегося важен в травматичных ситуациях, очень точно написала о том, почему нам всем стало так больно: "именно он, который и есть мы, должен был дожить до того, что здесь - и это, конечно, очень конкретно, не на всей Земле, а именно здесь, у нас, для нас, в Беларуси - что-то изменится. Но он не дожил. И значит, мы тоже".

Вот, это оно. Мне показалось, что все это - финальное, очень жесткое осознание того, что мы - это не то поколение, которое доживет до изменений. Раньше всегда казалось, что мы такие молодые, активные, боевые, подхватили знамя и доживем, водрузим (помню, как Андрусь - но когда? не могу представить? уже после смерти, что ли? - передавал мне флаг, который висел у него дома, со словами: на митинги только с ним не ходите, сохраните до момента, когда мы победим - так вот, этот момент уже не случится ни с кем из нас, надо было все-таки ходить с флагом на митинги, что ли, и не верить в победу), а теперь понятно, что с нами это все уже не случилось. Ну да, такого рода осознания редко даются легко, но хорошо хоть, что они нам даются - некоторые и вовсе проходят мимо собственной катастрофы, даже не замечая раскачивающейся, гудящей под ногами земли.

Вечером после работы поехала в Икею (невероятно красивый душный закат, поездка на корабле, в наушниках "маленькая песенка в голове, маленькая песенка в голове, вот и все"), чтобы выразить свой маленький, как эта самая песенка, протест (против неотвратимости фоновой катастрофы, разумеется) - купить физические, down to earth во всех смыслах туркиозные шторы (туркоидные? туркезные? я погуглила туркиозность шторы и выяснила, что это бирюза - как же так? бирюза нашей юности, прессованная на Малой Арнаутской, отливала совсем другими оттенками! я оказалась в мире фальшивой, истинной бирюзы!) и какие-то ящички - не секрет, что от катастрофы помогает распределение всего по ящичкам, вообще всего вокруг.

Я даже вспомнила, как Юнгу (воспоминания, сновидения, размышления) в момент наивысшего ужаса и кошмара (кажется, он тогда выбирался из инфаркта, выбросившего его в манящий внекатегориальный пост-мир) привиделось, что наша реальность состоит из ящичков - ему было физически больно при мысли от возвращения в мир этих ящичков - ненатуральный, сконструированный таким образом, что на каждую как бы личность выдается некая искуственная ограничивающая ее конструкция вроде ящика (контуры которого и составляют т.н. личность). Возвращаться в как будто заколдованную реальность с ее ограничивающими формами и нелепой трехмерностью действительно обидно - но я всегда старалсь относиться к ящичкам как к своего рода благости, пользе и игре, что ли - если уж мы временно оказались там, где все разложено по полочкам, нет никакого смысла игнорировать полочки - все равно мы там совсем ненадолго, если подумать. Покупка ящичков меня успокоила, они как будто стали метафорой медленного юнговского смирения с нелепой наносной материальностью этой стороны бытия - также я съела тарелку фрикаделек, и уверена, что если бы во времена Юнга были икеевские фрикадельки, он бы метафизически категоризовал многие свои горькие открытия при помощи икеевских фрикаделек же.

Тут у меня не высказывается какая-то очень сложная мысль про намеренное латание метафизических провалов и дыр именно этими мелкими материальными штуками (это как в детстве строить домики из диванных подушек и всякого подручного дерьма) - о том, что такого рода ритуальные построения не осущевляются ни как убежище, ни как метафизический клей, но само действие, сам акт повторного конструирования этого всего из разбросанных в который раз диванных подушек - то есть, сопротивление как поступок - остается у тебя даже тогда, когда нет ни клея, ни убежища, ничего. И тут снова не формулируется. Сфота, в общем.

Дома я повесила шторы и сложила ящики, стало легче (от чего только не становится легче).

Вспомнила еще, что когда выходила из Икеи, мне показалось, что это не жара, а где-то рядом просто стоит такой, знаете, огромный автобус или трейлер, заведенный, и у него сзади выходит такое облако жара - ну как бывает, если стоите в теплый день около пышущего пружинистым здоровьем  автотранспортного гиганта - и я все вертела головой, чтобы понять, откуда валит этот раскаленный воздух, а потом сказала себе: а это погода, это погода, это лето в Нью-Йорке.



Лето 67, 6 августа.

Приснилось, что Минск затопило, но откачать воду невозможно, поэтому там изобрели подводные автомобильные парковки - чтобы припарковаться, нужно дождаться, пока машина утонет, после чего осторожно и медленно, как в инструкциях для правильного автомобильного утопления, открыть окна, опять же дождаться, пока машина почти под самый верх с бульканьем заполнится непрозрачной ржавой водой, чтобы можно было открыть дверь, глотнуть воздуха из-под крыши и выплывать наощупь наверх. Парковка была вся заставлена машинами на разных стадиях утопления, в наиболее мелкой ее части по уши в грязной воде бултыхалась толпа людей с задранными в дождливое сумрачное небо лицами, медленно двигаясь в сторону выхода (которого нет).

* * *

Чуть не отправилась на работу, но вспомнила, что в августе я работаю каждый день, кроме понедельника. Поехала на пляж на час-полтора - более продолжительного пляжа я страшусь, потому что с плеч моих облазят какие-то тонкие ломти прошутто, черт бы его побрал (и берет, кстати). Виделась с Леной, хотела ей поныть о том, как у меня плохо складывается жизнь, но Лена рассказала про визит родственников и я тут же просветлилась - нормально все складывается, если подумать, нормально. Нашла красную смородину, парэчку, в коробочках. Парэчка у них, получается, есть, и вишенка есть, а вот черники и черной смородины - нет, этого нету. Зашли потом в узбекское кафе, закинулись мясом - думаю, это стресс.

Виделась с Олей, краткосрочно и традиционно посещающий нью-йоркский съезд окружных одежных прокуроров, то ли два дня подряд, то ли не подряд, разделенные водяной эпопеей фрикадалек и пляжными серыми водами - я помню, что мы пили коктейли со стрекозиными крыльями в "Аптеке" в Чайнатауне (и туда нас, кстати, пустили в шортах, несмотря на то, что мы были не то чтобы совсем в шортах) и зачем-то пытались гадать о чем-то на тему личной жизни на потрепанной "Анне Карениной", обнаруженной на полочке в итальянском кафе "Эпистрофия". Верните мне мою эпистрофию. Оля возмущенно выхватила у меня Каренину до того, как я успела назадавать ей важных вопросов о наших судьбах, поэтому я сняла с соседней полки ветхонького Сиддхартху, который всегда про одно - мука, страдание, просветление. Вообще, наверное, Анну Каренину в США надо так и продавать, в комплекте с Сиддхартхой (разница у них - каких-то лет 40, если подумать), чтобы оно все выглядело как искупление, как эпистрофия (или, вероятно, это и есть эпистрофия). Оля, как и я, в ужасной тревоге, но все время хохочет (и я не могла вспомнить, хохотала ли она все время, когда мы виделись в прошлый раз? или я просто постоянно говорила что-то веселое?), то есть, со стороны наше общение было полно смеха и веселья, но вообще мы обсуждали в основном то, какие таблетки пить, когда антидепрессанты пить нельзя или не получается (у меня не получается, я уже говорила - резистентность).

Вспомнила, что меня здорово заседативил шоколад покоя, поэтому купили вечером шоколад покоя в Whole Foods (у вас в LA есть холфудс, учтиво спросила я, чем опять же очень развеселила Олю) и жевали его в раскаленном метро, как будто это и есть покой и он только снится (а он и снится). Оля мигом уехала на ледяном, прохладном, как зимние алюминиевые салазки, поезде L, и вслед за ней уехал еще десяток таких же ледяных, прохладных, хрустящих инеем саночек одностороннего L (я поняла, в Нью-Йоркском метро изобрели Односторонние Поезда!), а вот в мою сторону, в сторону Бушвика никакой ледяной поезд не шел, и я стояла в этих парах жара и пота, разжевывая шоколад покоя, и оценивала качество своего покоя - меня будто качало на невыносимых мягких качелях духоты и жары, и все люди казались, действительно, очень милыми и хорошими.

Оля все время повторяла: какие нью-йоркцы славные, такие добрые, поддерживающие, а еще они такие хорошие все, потому что идут, не умирают, делают что-то, они такие вообще молодцы, что не умирают. И действительно - они молодцы, что не умирают, поняла я! И я молодец! Как мы вообще отлично держимся! В метро на самом деле температура на платформах точно и наверняка превышает 40 градусов Цельсия - а мы вот все минут двадцать стоим, отрицая мысль про изобретение одностороннего поезда - и ждем, и будем ждать, и никто даже сознание не потеряет.

Хотя, конечно, надо было выйти и пойти пешком в Домино Парк, где мы накануне видели Блуждающее Облако Пара. Тоже такое новое бруклинское развлечение - Блуждающее Облако Пара. В жару его часто видят именно в Домино Парке. К тому же, там голые беспокойные дети окатили меня с ног до головы из оранжевого пластмассового ружья теплой фонтанной водой - то есть, фактически пляж и курорт, а не бывшая сахарная фабрика. Но нет, я дождалась поезда и поехала домой внутри своего рода супа - пока мы ждали двадцать минут, мы все стали человеческий суп и нам подали, так сказать, громыхающую кастрюлю.

Но шоколад покоя! Ни громыхающая кастрюля, ни вываливающийся за ее пределы густой, наваристый суп из уставшего человека не смогли поколебать мой покой. Я специально погуглила главный ингредиент шоколада покоя (Оля, впрочем, утверждает, что это кокаин) - выяснилось, что это л-теанин, который усиливает некие альфа-волны в мозгу, которые обычно отвечают за состояние "бодрой релаксации" или "сверхконцентрированной расслабленности" - то есть, реципиент становится крайне внимательным и собранным, видит и осознает и фиксирует вообще все - но все фиксируемое ему относительно похуй. Какие антидепрессанты, пересаживаемся все на шоколад покоя!

Лето 68, 7 августа.

Виделась с вернувшейся из Минска Настей В., которой я весь вечер пыталась рассказать про Настю В., не понимаю, почему - видимо, всякому собеседнику ты на самом деле рассказываешь лишь про него самого, даже когда пытаешься рассказать о других людях. Оказалось, что в кафе около дома Патти Смит (а вы, небось, и забыли про это кафе! а вот мы не забыли! мы даже ходили в его бруклинскую локацию с Олей пить мутный араковый лимонад, и Оля робко интересовалась, прилагается ли и к бруклинской версии кафе бруклинская версия Патти Смит) теперь готовят голубцы - или их и раньше готовили, но только Настя В. распознала в "фаршированной капустке" голубчики - родные, домашние! просто слов нет, как прекрасно! Почему-то у нас вышла терапевтическая беседа (или для меня она показалась терапевтичной - когда начинаешь рассказывать про весь ужас, который происходит кругом в мире у всех, понимаешь, что про себя и свои переживания говорить уже как-то глупо и мелко) - зашла потом к Насте домой и взяла передачу от мамы - набор оршанских льняных полотенчиков. Оршанские льняные полотенчики! Вторая после шоколада покоя вещь, снижающая тревожность! Я замоталась с ног до головы в бесконечный рулон оршанских льняных полотенчиков, включила кондиционер и сидела так три часа в оцепенении, читая новости о том, как в Минске арестовали, кажется, почти всех редакторов и журналистов независимых СМИ, конфиксовав всю их технику, компьютеры, винчестеры и флэшки, устроив обыски у них дома и в редакциях из-за того, что кто-то якобы спиздил пароль от аккаунта, с которого можно было на 15 минут раньше обычного мира читать новости о достижениях сельского хозяйства от единственного государственного информагентства.

Некоторые мои знакомые, особенно уехавшие за границу и не имевшие, как я, значительного опыта работы в независимых белорусских СМИ, уверяют меня, что красть нехорошо, и если ребята и правда читали эту убогую инфоленту под чужим паролем, это, безусловно, преступление. Лично я практически уверена, что нарушала то, что придумано нашим государством под видом законов, бесчисленное множество раз (даже факт работы на не аккредитованное в стране радио - тоже, безусловно, преступление), поэтому я не уверена, что хочу домой вотпрямщас. Я помню, что с ощущением, что к тебе домой в любую минуту могут прийти и под каким-то предлогом забрать твой компьютер со всеми текстами и фотографиями (и никогда не вернуть, кстати - они ничего не возвращают, и это страшно), в принципе как-то можно жить (мы ведь жили), но я знаю, что и без него можно жить, оказывается. И уж лучше без него.

На закате дали недолгий сеанс желто-серого освещения, как в фильмах Веса Андерсона, такого пленочного, масляного, как фонарь - это из-за случайной грозы.

И еще, когда приходишь в обувной кофешоп Tom's за бесплатным кофе по карточке (каждый десятый кофе у них бесплатный), они сразу предлагают: латте? большой или маленький? ну конечно большой! с сиропом из розовых лепестков! и взбитыми сливками! ну то есть чего вы думаете, он же бесплатный! (и правильно же - когда ты ни за что не платишь, у тебя на самом деле нет никакого выбора вообще, ты просто должен брать все самое лучшее. платить же необходимо только за право долго-долго выбирать какую-то сомнительную поебень, и это справедливо).
Link10 comments|Leave a comment

Лето 64, 65 [Aug. 4th, 2018|12:55 pm]
deja vu смерть
3-4 августа

Вчера был очень странный день - где-то ровно посередине мне стало так невыносимо психологически плохо, что я с ужасом подумала: вот и все, она все-таки поломалась. Стоп машина, сказал Пушкин. Так себя чувствует водитель, когда автомобиль, периодически дергающийся и издающий время от времени неприятную, тягучую, угрожающую волну вибраций, вдруг намертво глохнет прямо во время движения, превращаясь в трудноуправляемое неповоротливое что-то, что-нибудь, нечто совершенно иное. Мир отчетливо выглядел как хлынувшая через край катастрофа, причем моя персональная. Весь день на работе я еле сдерживала слезы, и барьер, их сдерживающий, нарастал в горле этим самым невидимым торнадо - сделать с этим ничего было нельзя. И я довольно сильно испугалась - такие химические штуки мне не свойственны; а тут как будто из-под всей этой дофаминовой системы мозга резко что-то выдернули - коврик, паркет, фундамент, шнур (и выдавили стекло) и все куда-то оплыло, как свечка. Медленными, медленными шагами я вышла из магазинчика, закрыла его на сигнализацию, зашла в тайское кафе и заказала огромную, маслянистую, как луна, желтую рыбу, плавающую на сонных заупокойных волнах кислого риса. Съев рыбу с полным осознанием того, что я впитываю ее покой, небытие и недвижимость, я пошла в магазин Whole Foods, взяла там коробку шоколада с успокоительными (да, тут можно купить коробку шоколада с букетом успокоительных: Л-Теанин, глицин, габа, магнезиум, ромашка), какую-то седативную соль для ванны, много еды с глюкозой, потом купила у грузина Бенели бутылку того самого верде с крабом на этикетке (он не соврал, это чудесное верде), залезла в ванну прямо с бутылкой верде и коробкой шоколада, пыталась поплакать - но нет, ступор, ничего, горло будто забило этими чугунными, жестяными слезами. Я просто устала, говорила я себе, поедая шоколад покоя, я просто устала. Так я съела целую коробку - а это довольно большая порция. На коробке было написано, что шоколад покоя запрещено запивать алкоголем, но мне было уже наплевать, потому что шоколад покоя начал довольно интенсивно дарить мне покой (пожалуй, я буду всем рекомендовать и осознанно дарить этот шоколад покоя! раньше я передавала его друзьям в качестве милого хипстерского сувенира, но никогда не пробовала сама - а оказалось, что он действует!) - я доела и допила все и легла спать, буквально провалившись в яму.

А утром я проснулась от сообщения, что умер Саша Куллинкович. Нет, нет, нет, подумала я, только не Саша, пожалуйста, нет.

Но оказалось, что да. В день своего концерта. От пневмонии. И только тогда чугун в горле как будто растаял - я заплакала и до сих пор не могу перестать. Потому что началось как раз то самое, чего я так боялась, когда уезжала.

Ну и просто от обиды: что ж вы делаете, суки.

Link8 comments|Leave a comment

Лето 58, 59, 60, 61 [Jul. 31st, 2018|10:36 pm]
deja vu смерть
Переезд. Все пунктирное. Хотя, казалось бы, это такой безболезненный вариант переезда - в соседний дом. Но все равно травма. Кажется, это мой первый переезд со всеми вещами. Никогда такого не было (и вот опять). Все прошлые переезды были какими-то нулевыми - из Борисова в Минск я переехала буквально со спортивной сумкой и небольшой тумбочкой. Из Минска в Нью-Йорк я прилетела с одним чемоданом (легендарный Самсонайт, который выдержал столкновение с масляной подушкой Бушвика). За три года я обросла немыслимым количеством вещей! Невероятно, как быстро бедный, практически нищий человек обзаводится пожитками.

Лето 58, суббота.

Ничего не помню. Я, наверное, работала. После работы поехала к Селин на вечеринку - оказалось, что она живет ровно на той самой улице, гуляя по которой с flamme_tirre, я радостно ее увещевала: вот ты переедешь в Нью-Йорк! и я тоже сюда перееду по-человечески! и мы будем жить в этом районе, таком престижном! вот тут! на соседних улицах! ходить друг к другу в гости. Но на самом деле я иду сюда в гости к Селин, надо смотреть правде в глаза. У Селин была потная вечеринка - мы выключили кондиционер, зажгли свечи и нахерачились ледяными коктейлями цвета мятной полоскалки для рта. Селин напекла пирогов, мы хохотали и веселились, но потом мне написал руммэйт Р., приехавший из Лос-Анжелеса (где жил последние полгода). Р. - истинный руммэйт, в отличие от соседок, которые снимали его комнату, и которых был легион. Р. написал, что аэропорт проебал все его вещи, и что он потерял кошелек со всеми кредитками, ключами и документами. Вечеринка как раз становилась скучной - Фуркан с Селин начали обсуждать ритэйл, и я по-быстрому попрощалась и помчала домой спасать Р.

Лето 59, 29 июля.

Приперли к стенке соседок: им пришлось признаться, что их таки двое. Соседка М. очаровала соседа Р., объяснив ему всю подноготную:
- Я прилетела на месяц из Берлина, чтобы записать альбом, но потом оказалось, что мой парень мне изменил, мы расстались, я ударилась во все тяжкие и забросила музыку, ко мне приехала подруга, чтобы вытащить меня из депрессии, я скрывала ее от всех, мы много бухали, курили и водили мужиков из Тиндера, но я справилась.
(это было слово-в-слово то, что я писала Р. в своих тревожных письмах: "не подумай, что я схожу с ума, но мне кажется, что она забросила музыку, рассталась с парнем, к ней приехала подруга, они курят легкие наркотики и водят мужиков из Тиндера").
- Она милая, - сказал Р. - Но типичный миллениал. В 29 они как дети. Как люди нашего поколения в 16-17.

Выяснилось, что М. забыла пианинку. Я тут же заграбастала пианинку себе. К сожалению, М. тут же перезвонила и сказала, что зайдет на днях забрать пианинку - поэтому времени на написание дебютного альбома у меня немного.

Переезд коллапсировал два раза - оба раза я закрывалась в ванной и рыдала. Первый - когда выбрасывала тапочки, подаренные мне мамой перед отъездом. Они совсем прохудились и, разумеется, время их пришло, но все же. Второй - когда выбрасывала такие же древние шорты, купленные, когда мы с мамой ездили во Львов в 2013 году. Выбрасывать вещи, связанные с этим вот всем - невозможно. Хотя я была уверена, что я рыцарь и супергерой выбрасывания и избавления, но где там.

Лето 60, понедельник.

Утро, завтракаю багетом во французской булочной. Багет режет мне рот, и так всегда. Не знаю, есть ли еще люди, которые не любят хлеб из-за того, что он режет им рот, иногда до крови. Прихожу на работу с окровавленным ртом - это очень кстати, учитывая, что в магазинчик также пришла Селин, чтобы встретиться с корпоративным клиентом.

Дома - апогей переезда. До часу ночи носила вещи туда-сюда, потом вдруг ощутила невероятную легкость напополам с усталостью - словно перестала чувствовать вообще. Что-то похожее было перед моей поездкой в Нью-Йорк, когда я собирала все свои личные вещи в коробки (коробки остались в квартире, в которой иногда живут Саша и Аня) - полное выключение эмоций. Видимо, они выключаются, чтобы не вышло, как с тапочками. А с другой стороны, хочется чувствовать: тоже ведь веха, переезд.

Засыпая, подумала, что хотела бы, чтобы это ощущение не заканчивалось - я была как космонавт, зависший в нигде, and I'm floating in the most peculiar way (и звезды выглядят как-то иначе, ясное дело), и весь мир вокруг был плацкарт и одна-две строчки из любой песни Боуи. Как будто не нужно просыпаться в 6 утра.

Лето 61, вторник

С 6 утра до 9 вечера носила вещи. Не понимаю, откуда они, не понимаю. Я даже выбросила несколько килограммов интеллектуальной книги - видела, как в интеллектуальной книге брезгливо копаются бомжи Бушвика - но не помогло.  Потом отмывали предыдущую квартиру от трех лет жизни.

У меня состояние аэропорта - абсолютное благостное безвременье, дзен, опустошение. Оказывается, переезд по умолчанию никогда не ностальгичен - нет времени, чтобы грустить по покидаемому пространству или ситуации, все сжирается суетой с выносом коробок и дарением посудно-ламповых наборов Армии Спасения. Когда-то я сама была эта армия, стыдливо вносила в дом раскатистую посудку с улицы - а теперь возвращаю обратно уже иного, более высокого уровня посудку же.

Пошла в банк, чтобы сделать чеки и заплатить за рент: один чек выписала неправильно, второй правильно.

Неправильный разорвала на мелкие кусочки, но побоялась выбрасывать в одну мусорку. Потом подумала, что и в две страшно. И в три. А вдруг кто-то за мной идет, поняла я, и подбирает за мной эти кусочки чека, чтобы потом склеить и забрать все мои деньги? Тогда я начала рвать чек на уж совсем параноидально микробные кусочки, швыряя их себе под ноги каждые десять шагов - это были немножко чековые Гензель и Гретель (я точно знала, что за мной кто-то идет и собирает крошки чека). Тогда я выбросила несколько кусочков чека в ливневую решетку. Вот, подавитесь, ликовала я, тут-то и ждет вас тупик!

Около офиса, куда нужно было отдать конверт с чеком, меня настиг второй приступ паранойи - чек надо было опустить в почтовый ящик в огромной чугунной двери, сказали мне хасиды по телефону. Дверь выглядела жутко - она была вырублена в здании без окон, возможно, гигантском холодильнике. Я позвонила хасидам, они подтвердили - та самая дверь. Я отодвинула щель почтового ящика и посмотрела в нее - там был здоровый внутренний дворик с лифтами. Наверное, внизу есть корзинка для писем, поняла я, и опустила конверт. Он упал на асфальт по ту сторону чугунных ворот. Я хотела посмотреть, есть ли там вообще корзинка, но щель показывала только стену напротив. Тогда я ввела туда айфон медленно-медленно, чтобы использовать его камеру как перископ. У меня получилось! Письмо просто так валялось на асфальте близко к краю ворот, которые прилегали неплотно, внизу была щель. Подул ветер и краешек конверта показался с моей стороны ворот - так в ветренный день любой прохожий мог взять мой чек себе! Я поняла, что мне надо протолкнуть конверт дальше - я взяла какую-то палку, легла около ворот и начала толкать палку в нижнюю щель, чтобы конверт прополз дальше и его не выдуло бы ветром на улицу. Вроде бы получилось! Чтобы посмотреть, как получилось, я снова засунула айфон в почтовую щель и сфотографировала пол - теперь конверт был немного дальше. Но погода все равно была ветренная - из-под ворот постоянно выдувались какие-то листья. Я снова легла на землю и посмотрела под ворота. Потом позвонила хасидам и рассказала им все вышенаписанное.
- Успокойтесь, - сказали хасиды. - Мы заберем чек, все нормально.
- Там ветер, - сказала я. - Поторопитесь.
Я отошла от ворот и увидела, что на меня все это время смотрели какие-то пуэрториканские грузчики, которые через дорогу разгружали грейпфруты и даже отложили ящики, чтобы посмотреть, что я делаю.
Я поняла, что как только я уйду, грузчики заберут мой чек и тут же бросят эти чортовы грейпфруты и помчат кутить в Сохо. Поэтому я отошла метров на 100 и начала поглядывать на грузчиков и на дверь.
Наверное, только когда я заметила, что над чугунной дверью хасидского офиса висит гигантская белая камера, я поняла, что происходило. Я снова попала на Хасидское Телевидение, черт бы его побрал! (Хасидское Телевидение - это сложная нью-йорская штука: что-то вроде получения эстетического удовольствия, наблюдая и снимая на камеру мучения и терзания обычных людей)

Как-то взяла себя в руки, приехала домой. Хотя дома нет уже - в одном месте его уже нет, в другом - еще нет. Купила курицу, села в пустой квартире, пишу сценарий - я ем курицу, комары пьют мою кровь.

Вероятно, насчет этого всего у меня есть какая-то рефлексия, но я продумаю и озвучу ее потом - сейчас я все в том же состоянии астронавта или пассажира.

Так, в Минске, перед отъездом я фотографировала полки с вещами в своей квартире, чтобы перенести ностальгию на потом.

Тем не менее, я не могу не отметить, что это состояние лимба, сладостного нигде, зала ожидания, межквартирной пустоты, пропущенной пересадки, подтормаживающего мерцающего in-between - пожалуй, одно из самых приятных, что я испытывала в жизни. Если так у всех людей, почему все ТАК не живут и мир устроен несколько иначе? А если не у всех, то что мне с этим делать?




Link25 comments|Leave a comment

Лето 53, 54, 55, 56, 57 [Jul. 27th, 2018|11:07 pm]
deja vu смерть
Так, я стала пропускать недели. Тем не менее!

Лето 53, понедельник, 23 июля.

Написала рассказ в txt-me, который на самом деле, кажется, не совсем рассказ, а праздничная открытка для прекрасных соавторов Нины и Аси, а еще - это я уже потом поняла, как ни странно - для мамы, у которой 23 июля день рождения (и с которой мы как-то действительно нашли кусочек безлюдной Венеции!). Рассказ потом показался мне каким-то и правда открыточным и простым, я даже начала пытаться расстроиться, что не успела написать ничего монументального (у меня были очень сложные рабочие дни), но потом вспомнила: гордыня! надо усмирять гордыню! сколько раз я говорила Вере в похожей ситуации: не переживай, что ты не смогла или не успела написать огромный текст-монумент, ты имеешь право написать что-то обычное, не ныряя слишком глубоко, и более того - твой текст имеет право не быть идеальным! А вот себе это говорить сложнее, хотя и правда, мы все не только можем, но и иногда даже должны не быть идеальными и при этом все равно очень стараться, конечно же.

Писала сценарий сюжета про Вуди Аллена - кажется, полюбила его обратно, до этого немного разлюбив. Сценарий приняли.

Лето 54, 24 июля

Утром села в поезд и уехала в Бард. Я очень хотела посмотреть выпускную выставку нынешних выпускников (это те, с которыми я училась два года из трех, то есть, фактически родные все) - и, о черт, весь мой летний невроз как рукой сняло, и все сразу же стало понятно - ну да, конечно же, это ПЕРВОЕ лето за три года, которое я провожу не там, поэтому мне так тоскливо все время.

Как только я сошла с поезда, я поняла: тут! я тут на самом деле! и всегда была тут. невероятно.

Меня встретила Сара, отвезла на выставку - у нее там был уютный аутичный уголок с винтажными креслами и черным гитлеровским дисковым телефоном, покрутив который (инерция, с которой палец всегда, на всю жизнь помнит пружинистое сопротивление диска телефона, удивительна), можно услышать в трубке голоса призраков, крики и саму Сару, строго отчитывающую своего текстового мертвеца. Над этим всем висела флюоресцентная икона и скворечник, внутри которого были разные видео с подглядывающими в видеокамеры птицами; рядом была инсталляция аргентинца Алана, которая ужасно шумела всеми языками мира, а сбоку мигало девятью гигантскими экранами видео Джона Вэнга, в котором трансовая модель подвергается харрасменту со стороны одной из стихий - ее мучает и насилует вода как субстанция и агрессор. Все это было очень масштабно и завораживающе - я натянула наушники и села под экраны - через пять минут, правда, туда же пришла глава моего писательского отделения Энн Лаутербах и сам Джон Вэнг, у них был студийный визит прямо в инсталляции. Удивительно, но Энн так искренне мне обрадовалась, обняла меня - пока я училась, ничего подобного не было до того самого моего финального момента, когда она - и я это чувствовала - по-честному мной гордилась (до этого она общалась со мной, как с прокаженной! возможно, до момента получения Светланой Алексиевич Нобеля она и вовсе считала, что Беларусь это какая-то распоследняя жопа). Я тут же воспользовалась ситуацией и сказала, что я первый пруфридер Джоновых сценариев и он со мной консультируется в вопросах сюжета (это правда), вдруг это как-то ему поможет. Потом пошла смотреть остальную выставку - всюду огромные экраны и гигантские дорого выглядящие видео. И это при том, что у них выпускается семь скульпторов! (и только одна писательница: Сара. так бывает!). Пару скульптур я нашла только в исполнении Рин Джонсон - какие-то скользкие пластмассы висели на стене, и ветер гонял листья вдоль кружочков из кирпича - я восхитилась, явно же Рин планировала (или планировали? теперь Рин мужчина и гордый отец маленькой девочки Сидни Ни То Ни Другое) что-то такое, с мятущимися листьями снаружи, танцующими вокруг скульптуры; еще была скульптура, где кто-то начистил картошки внутрь надувного прозрачного матраса - и все! Я вспомнила, что в прошлом году на нашей выпускной выставке все было буквально заставлено скульптурами из говна и палок. Выглядели они круто, но, честно говоря, выдавали довольно скромное материальное положение нашего класса - я полагаю, у нас был самый нищий класс (надеюсь, мы разорили колледж), а вот этот класс - самый богатый. Я потом так и сказала честно: ребята, у вас все очень па-багатаму, а у нас были просто домики из говна, ваша выставка круче! (хотя, конечно, все поняли мою иронию: несмотря на то, что это был the most diverse class ever - видимо, ребят выбирали по цвету, как собак на выставке, о чем и возвестили очень гордо - они все как один оказались из богатых семей, кроме палестинского парня Кайса, который был настолько бедный, что получил полную стипендию, 60 тысяч - и абсолютно заслуженно).

Увидела инсталляцию Рагнхильды (она пропустила год и заканчивала только сейчас) - она выстроила музыкальную машину из дудочек, органных труб и какой-то фарфоровой лепнины.

Периодически видела знакомых, все бросались мне на шею, так что я начала натурально разбухать окситоцином - когда шла из выставочного пространства пешком в кафе, вдруг подумала: что у меня с лицом? у меня что-то с лицом! с лицом что-то не так!

Достала телефон, включила режим селфи: а это я улыбаюсь, оказывается. Улыбка это у меня, вот как. Ну, отлично.

Зашла в кафе Taste Budd's, заказала ужасный бутерброд с тунцом (в салат с тунцом они по-прежнему кладут курицу) - и вдруг заиграла песня Porcupine Tree "Lazarus". Улыбающийся человек начинает рыдать. Приехали. Я тут же вспомнила, как в самый первый раз, когда три года назад пришла в это кафе, тут играла песня Porcupine Tree "Stars Die". Больше никогда и ни при каких условиях эта группа тут не звучала и не могла звучать - они британцы, их тут никто не знает, этой музыки здесь просто нет и быть не может.

Поехала на кампус с Шарлоттой и какой-то новой профессоршей, которой в прошлом и позапрошлом году тут не было - такая пожилая женщина-художница. Мы о чем-то болтали, и она вдруг сказала:
- А я ведь помню твою презентацию первого курса. Так круто было. Вообще невероятно.
(это та, где мы с Настей Колас придумали штуку с интерактивным синхронным двойным переводом, а я читала текст на русском)
- С ума сойти, - сказала я. - Так не бывает.
- Бывает, - ответила она. - Бард, такое дело.

Это немного меня успокоило, потому что до этого внутри видеоинсталляции Виолетты Деннисон (которая недавно показывала в Новом Музее на триеннале просто омерзительную скульптуру из водорослей) я встретила скульптора Холси, который был в моей выпускной комиссии, и Холси спросил, в каком году я закончила, прошлом или позапрошлом. Ну ничего, зато именно с Холси у меня были самые полезные и содержательные разговоры про sci-fi и работу со временем - не удивительно, что он сам как-то странно чувствует время.

На кампусе я первым делом встретила Рагнхилду и ее парня, мы начали разговаривать, но потом просто помчали в водопад и нырнули в его чорные воды. Рагнхилда начала вспоминать, как они с Каммисой два года назад напиздили медных тарелок у оркестра Уинтона Марсалиса и купали их пьяные в водопаде, с грохотом швыряя их о скалы, я тут же вспомнила, как мой чемодан впитал семь галлонов разлившегося оливкового масла в нашем общем грузовичке с вещами - и тем самым спас деревянные Рагнхильдины органные трубы. Хорошее было время.

После водопада я пошла в писательские студии - очень странное ощущение, честно говоря: я много раз ловила себя на импульсе "пойти в студию заварить чаю" или "сесть на велосипед и заехать в общежитие взять накидку от дождя", и вдруг с изумлением понимала - мне тут некуда пойти? я что, тут не живу? думаю, призрак Ханны Арендт, похороненной тут среди сосен, точно так же себя ощущает все время - как может быть так, что я дома, и мне при этом некуда идти?

В студии пообщалась с Риэл, очень по ней скучала - оказалось, что она в этот раз приехала в Бард из Мексики на своей старенькой машине с ручной коробкой передач. Какие прекрасные дети это вот поколение девяностых (Риэл всего 23! это невероятно! обычно у нас в школе всем нормально за 30). Потом пошли на презентацию Сары - в ожидании, пока все соберутся, она сидит на крылечке в серебряных штанах, немного нервничает и курит - в какой-то момент к ней подошла Энн Лаутербах (а надо понимать, что Энн выглядит как старушка-одуванчик - вроде Тильды Суинтон через лет 130-140) и строго выхватила у нее из пальцев сигарету - и затянулась сама. "Я делаю это раз в 10 лет" - сказала Энн. Я чувствовала себя странно, потому что ко мне все продолжали и продолжали подходить и обниматься, это было как-то слишком трогательно. Удивительно еще и то, что многие говорили, что помнят мою прошлогоднюю презентацию и она была очень хорошая - я пару раз отвечала: "слушайте, да ладно вам", но кто-то мне строго сказал: "ладно не ладно, но мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО периодически ее вспоминаем, все-таки у нас редко бывают стоячие овации". То есть, конечно, я себя немножко ощущала рок-звездой на пенсии, но это было все равно хорошо - я так замучалась за эти летние месяцы, что почти забыла, что здесь мне рады, что здесь мое место, что - черт - наверное, мне было бы правильно сюда вернуться, например, чтобы преподавать (и это не совсем недостижимая цель, что важно! я даже представила, как меня хоронят рядом с братьями Мекасами и Ханной Арендт в том оленьем лесу, где вороны учат своих подростков медленно летать среди могил).

После презентаций оказалось, что третий курс снова устраивает бар с нежными растениями во дворике Фишера - традиция! - Роберт приготовил латкес (драники, тут же сказала я, это же драники) с яблочным соусом, прибежала собака Кокосик (обычно все в этот момент кричат: КОКОСИК!), Марина и Виолетта делали коктейли с чувствительными цветами - лаванда, анютины глазки, клевер, календула, еще какие-то едкие хвощи, Ли включила песню Coco Jumbo, и вообще никто ничего не почувствовал, но я подошла к Ли и сказала: это мое детство, мои чертовы 15 лет и детский лагерь в Венгрии - Ли молча меня обняла; ее родители эмигрировали из Москвы в Израиль, а потом в Калифорнию, когда Ли было буквально два года (русского она не понимает, что не мешает ей петь в караоке песни группы Тату), но вот Coco Jumbo у нас как-то совпало немыслимым образом. Меня кусали комары, ни у кого не было комариной смерти в баллончике с ддт (потом я найду у себя на ногах малиновые дорожки укусов, будто от клопов - явно все в Нью-Йорке будут думать, что свечный человечек живет в трущобах среди клопа! будут бояться соприкасаться со мной подолами!) и комары кусали всех подряд, собака Кокосик жевала драник, меня обнимали те, кто не успел пообнимать раньше, я начала прямо уже интоксицироваться окситоцином (надо так называть альбом, "интоксикация окситоцином"), поэтому мы с несколькими профессорами, студентами-писателями и моим тайским другом Джоном поехали в городок Тиволи в бар "Чорный лебедь" пить и праздновать Сарин успех - Сара и правда читала замечательно. В "Чорном Лебеде" нам сказали, что кухня закрыта, поэтому мы пошли в наци-пиццу за углом, спрятали за пазуху ломти пиццы и так вернулись в лебедя, но нас тут же раскусили по жировым пятнам на футболках и прогнали во двор доедать пиццу - светила оранжево-малиновая, как кружочек пепперони, луна, Джон отскабливал пластиковой вилкой с куска пиццы слой сыра. Потом вернулись в Лебедя, я познакомилась с новыми писателями-первокурсниками - все трансгендеры и пишут научную фантастику, класс! Звали их как-то вроде Аристильда, Финист-ясный-сокол и Хмлн Фшпрйнь, очень милые.

Еще вспомнила, что Сара долго и всерьез доказывала, что у директора нашей программы Артура Гиббонса деревянная нога и что он благодаря этому был моделью в юности и показывал мужские трусы. Все решили, что наутро я должна прокрасться в офис Артура и подсмотреть, какая у него нога, ведь я больше не студент и могу быть отважным исследователем. С нами сидела пара профессоров, которые имели дело с ногами Артура - у него две ноги, возмущались они, это нормальные ноги, мы видели, мы купались с ним в озере.
- Это просто правдоподобный, художественный протез, - уверенно сказала Сара. - Вот увидите.

Кажется, я поклялась таки выяснить, липовая ли нога у Артура. Не понимаю, зачем.

Потом немного посидели у Джона дома с Риэл, Риэл ушла (вид у нее был возмущенный, потому что наша коммуникация в основном состояла в том, что Джон жег ладан, убирал кошачье дерьмо из шкафа и многословно жаловался на палестинца Кайса, якобы он монстр, хотя по-моему Кайс вообще святой!), а я осталась ночевать у Джона на диванчике. Выспалась второй раз за три месяца. Первый был в мае, когда я ночевала в этих же краях у Сары в доме, полном змей.

Интересная штука: всякий раз, когда я кому-нибудь рассказываю, что Сара снимает дом, где подвал полон змей, и всюду висят, как новогодние гирлянды, змеиные шкуры, меня спрашивают: "Она держит змей как питомцев, да?".

Что-то надломила в ней эта чортова змея, о да.

Лето 55

Джон сказал, что за то, что он меня приютил, я должна помочь ему написать сценарий.
- НЕТ, - закричала я. - Я НЕ БУДУ ПИСАТЬ СРАНЫЙ СЦЕНАРИЙ НИКОГДА И НИКОМУ.
- Что с тобой? - спросил Джон.
- Травма, - ответила я. - Я приехала в потерянный рай восстановить силы, поэтому я не могу писать никакой сценарий.

В итоге, мы немножко написали сценарий устно за завтраком - Джон хочет снять фильм про азиатскую девочку, которая всех убивает дымовой машинкой, похожей на мемори-стик, это и есть мемори-стик по сути.

Мы обсуждали это в кафе.
- Жертв должно быть пять, - сказала я. - И все на кампусе.
- Я не хочу так много жертв на кампусе, - сказал Джон, - Это займет много времени. Можно в салоне ногтей пару человек замочить. И вообще я за три жертвы. Три - это красиво.
- Пять - это справедливо, - сказала я. - И из пяти разных смертей трудно выстроить систему. А если убить троих, сразу будет понятно, зачем именно этих людей убили.
- Тогда давай планировать трех жертв или пятерых.
- Давай уйдем из кафе, я забыла, что они могут вызвать полицию и будут правы.

Поехала встречать Сару после защиты - ну, защитилась, это понятно. Выпили сакэ с зеленым чаем в каком-то новом баре в Ред Хуке.

Гуляла в садах Блайсвуда, видела колибри, ходила на кладбище, попала в грозу, трогала пальцем крошечную изумрудную жабу в пруду, гипнотизировала бурундука, лежала на столе в тихих круглых комнатах музея и думала: как же так, почему я так переживала из-за какой-то ерунды, каких-то свечек, каких-то редакторов, разбитой мебели и разбитых же надеждах - я ведь тут совершенно целая, не надломленная, я здесь полностью в порядке и на своем месте, как будто бы мой внутренний контейнер, который обычно наполнен и пуст душой ровно наполовину, здесь переполнился настолько, что ледяная прохладная душа просто хлынула через край, превращаясь в реку и впадая в Гудзон.

Видимо, мне здесь было так хорошо, что мне теперь здесь будет всегда хорошо, что бы со мной ни случалось. И я тут всегда целиком, как группа "Битлз" в лучшие времена и в полном составе - как будто она никогда не распадется и никого не застрелят в Нью-Йорке.

Шла в студию к Риэл, видела, как мимо меня медленно проехал на машине Артур Гиббонс, директор программы. Артур был ужасно рад меня видеть, он даже притормозил и начал жестикулировать. Я подошла к нему и стала, улыбаясь и щебеча, заглядывать внутрь машины, чтобы понять, правда ли Артур тормозит резным серебряным протезом. Но там зияла какая-то чернота, видимо, Артур существует вообще до половины, и это нормально.

Риэл показала мне свою работу - работы у нее и правда огромное количество: метеориты, оплавленные солцем океанические куски мусора, карты из майанского календаря, сожженные дневники, потерянные блокноты, цитаты из неведомо кого, сотня книг, украденных из библиотеки, планеты, засушенные насекомые и гобелены с плененным единорогом - но текстов там нет, нет текстов. Некоторых это вымораживает, но я восхитилась.
- Это так хорошо, что у нас наконец-то есть писатель, который не пишет! На других дисциплинах это нормально: киношники делают скульптуры, скульпторы вот в этом году все делают видео, художники обычно делают фото, а фотографы тут НИКОГДА не фотографируют. И только писатели всегда были в стороне, потому что они писали тексты (что чудовищно). И вот, ура, у нас наконец-то тоже есть интердисциплинарный художник! Писатель, который не пишет.
- Просто для меня это все - язык, - объяснила Риэл. - Я ищу во всем систему, и если я найду систему и пойму, как она устроена как язык, я смогу, используя элементы системы как язык, сказать на нем что-то такое, что будет воспринято более высокого уровня системой.

Риэл, как и я, увлечена синхронией, квантовым воскрешением и зверями, которые возвещают различные знамения. Мне она кажется ужасно хорошей, хотя в прошлом году мне все говорили, что я зря, ой зря, взяла шефство над трудным ребенком.

- И я пришла в стиралку, - рассказывала Риел свои душевные терзания, - А там был Этот Человек. И он на меня посмотрел. И у меня в сушилке тут же ЗАГОРЕЛСЯ И ВЗОРВАЛСЯ МАТРАС, понимаешь? А потом на меня из лесу вышел олень. И у него прямо в рогах была луна! А за ним вслед шла лисица с пылающими очами! И они все были как сообщение, но каждый из них не был никакой конкретной буквой алфавита!

Ну чисто я в 23, серьезно. Или даже позже. Ой, не хочу об этом даже думать.

Мы бы еще несколько часов говорили, но мне пришлось уезжать. Поезд, как назло, опоздал, и я еще час сидела на берегу реки на насыпи, вдыхая запах рельс.

Похоже, это были лучшие два дня этого лета. Жалко, что я записываю их, когда у меня температура, поэтому все выглядит немного сумбурно.

Когда я приехала в Нью-Йорк, я чуть не расплакалась от обиды: ну как так?

Лето 56

Гуляли по Ред Хуку (да, мой любимый район Нью-Йорка называется так же, как городок около Барда) - поняла, что на самом деле он больше всего похож на сочетание Одессы и Ужуписа. Как если бы художникам Ужуписа сказали: ребята, срочно переезжаем в Одессу, все можете брать с собой - даже улицы с перекрестками, а также большие пустые пространства, если они вам нравятся и зачем-то нужны на новом месте. Ну, в общем, понятно, кого я туда потащу, если этот кто-то доедет до Нью-Йорка. Тем более, что в Ред Хуке жил Лавкрафт, когда писал Ктулху!

Хотя буду ли я сама в Нью-Йорке - вот вопрос. Говоря о синхрониях, странно, но который уже раз во время таро-расклада от совершенно разных людей я вытягиваю именно карту The Fool - ноль, для меня это абсолютный ноль - пытаясь понять, почему я продолжаю находиться здесь в некоем подобии лимба. Наверное, еще не время покидать лимб. Каким-то немыслимым образом карта шута становится картой про стабильность - собачка зависает над пропастью, мы все зависаем над пропастью, но поскольку мы там три года уже висим, это самая устойчивая в мире система.

Лето 57

В ожидании очередной попытки Икеи доставить вагон ломаной мебели осуществила самый быстрый в мире марш-бросок на пляж - доехала туда за час, еще ровно час плавала почти без перерыва в теплом океане, пока меня не толкнула в плечо тугая коллоидная медуза размером с казан - еще полчаса сохла (также подбежала Лена и принесла оживляющих ягод), потом час ехала обратно. Все получилось!

Вечером выяснилось, что за эти полтора часа я полностью обгорела, потому что забыла солнцезащитный крем. Короче, начала писать этот текст я с температурой 37.1, а теперь уже 37.7, то ли еще будет!
Link6 comments|Leave a comment

Лето 50 [Jul. 21st, 2018|05:27 pm]
deja vu смерть
Писала с утра сценарий. Редактор А. сказала, что все, написанное мною, так себе, и полностью его переписала с нуля во что-то Абсолютно Иное. Редактор Б., которая и есть Главная Телебаба, находящаяся на другом континенте и, как я подозреваю, крепко выпивающая по выходным, ответила, что получившееся Иное никуда не годится, выглядит чудовищно и съемки, в общем, слетают, не будет съемок. Я впала в панику, потому что редактор А. умыла руки, сообщив что-то в духе: это твой текст, ты его и переделывай. Но ты же уже его целиком переделала во что-то иное, можно я его переделаю назад в мой текст, взмолилась я. Но нет. Нельзя. В такие моменты я снова вспоминаю метафору ада как идеально подходящую для трактовки любой из моих работ, необходимых для выживания (работа со свечами необходима для любви и красоты, она другая) - мне необходимо смириться с тем, что поверх моего текста был написан иной текст, который не подошел, и поверх не подошедшего написать третий, идеальный текст третьего уровня инаковости. Это нагромождение палимпсестов является для меня чем-то вроде спасительной лестничкой в просветлению, ступенька за ступенькой. Я дышу ровно-ровно, воздух темнеет и становится лиловым и ласковым; я еду в свечной мир и несколько часов  сижу там, заменяя Селин, и даже отговариваю японскую девушку по имени Луна сдавать набор арт-нуво подсвечников в форме перевернутых сухих цветов лотоса. На самом деле, конечно, я просто не знала, как правильно оформлять возврат антиквариата, я в таком не сильна, поэтому зачему-то начала рассказывать Луне о том, как здорово, что она решила избавиться от пары подсвечников и вернуть их нам: они такие красивые, радовалась я, я по ним уже начала скучать, когда узнала, что вы их купили - там, видите, такие интересные иссушенные морщинистые био-формы, резонирующие с био-искусством как довольно модным сейчас направлением, и еще глянцевые хайтековые геометрические штуки наверху, такое интересное слияние, иссушенные медные цветы и бездушные технологичные сферы, по которым будет оплывать био-материя воска, пчелиная слеза, прозрачная слюна насекомого, как бы в послесмертии орошающая металлический злой цветок.
- Ой, нет, - сказала Луна. - Я не буду их сдавать, я их заберу. Можете их снова мне завернуть так же красиво как в прошлый раз?

Вообще-то в прошлый раз ей это все явно заворачивала Селин, а у меня руки растут из жопы. Но я притворилась, что умею заворачивать свечи так же хорошо, как притворилась экспертом по антиквариату. Ура, можно не разбираться в том, как оформлять возврат.

Приехала домой в четыре часа дня и поняла - боже! свободные полдня! впервые за неделю! что с ними делать! куда бежать!
И побежала в винный магазин грузина Бенели, который тут же подошел ко мне и начал бубнить: вот вино верде у нас новое хорошее появилось (как почувствовал). Я купила бутыль верде, принесла ее домой, налила огромный стакан, выпила залпом и легла. Вот так и буду лежать, пока я не умру, подумала я. Увы, в дверь позвонили. Это был суперинтендант Дэвид и два напомаженных разнополых хипстера, которые пришли Посмотреть Квартиру (оказалось, что квартиру, из которой мы выселяемся из-за ее непригодности к жизни, дождевой дыры в потолке и стройки за окном, лендлорд таки придумал сдать за 2.000, успехов ему и удачи). Хипстеры тут же ворвались в комнату, где лежала я, и посмотрели в окно, столкнувшись взглядами с толстеньким мексиканским рабочим, бурящим какой-то тоннель в преисподнюю.
- Да, тут у нас стройка, - сказала я. - Но они уже построили 4 этажа, осталось буквально этажей восемнадцать-двадцать. Отличная квартирка!
- А почему вы из нее переезжаете, если отличная?
Суперинтендант посмотрел на меня просто умоляюще.
- Слишком много пространства, - ответила я. - У меня агорафобия. Я переезжаю в квартирку поменьше. То-то я там заживу!
Хипстеры тем временем завороженно смотрели в дождевую дыру в потолке, зияющую чорной плесенью, муравьиными гнездами и неким общим ощущением пограничности окружающего бытия.
- А кто живет в комнате внизу? - спросили они.
Я пожала плечами и искренне ответила: я не знаю, что там теперь живет, давайте спустимся и проверим.

Но они не захотели спускаться, потому что сосед-кукольник Р., чья это комната и была, навертел вокруг лестницы липкую и удушающую, как пальто ночного мотыля, конструкцию из поролона, жира, меха, войлока и говяжьих костей памяти Бойса - мы по умолчанию считаем, что это для звукоизоляции, но гигантские говяжьи кости и орлиные крылья напополам с медвежьими шкурами, образующими нижнюю часть этого чорного вигвама, как бы выдают это произведение искусства как оммаж, что поделать. Кстати, именно из-за чорного вигвама мы так долго не могли сдать комнату кукольника Р. - когда начинаешь объяснять, что чорный вигвам был возведен для звукоизоляции, у потенциальных нежильцов становятся такие лица, что уж лучше бы прямо сказать: пацаны, мы тут решили возвести вигвам памяти Бойса и разместить внутри него винтовую лестницу как объект. Так еще были бы какие-то шансы.

Смотрельцы квартиры меня как-то взбодрили и я все-таки смогла вытолкать себя к океану - бродили там по щиколотку в серебристой закатной воде, чуть не спиздили возмущенного колючего окуня у краснолицего советского рыбака, катались в стимпанковском колесе обозрения из фильма Вуди Аллена, гадали по розовеньким Сказкам Старого Вильнюса (книга была в специфичном настроении и очень интересно отвечала на вопросы, в основном, давая свое мнение исключительно по поводу самого вопроса: а вот это интересно! а вот это неплохой вопрос, говорила книга, или напротив: я понимаю, почему тебе это так важно, и наверное даже могу тебя оправдать и мне понятно, почему тебе необходимо поговорить об этом, но все-таки, все-таки), пили турецкий кофе и чай и смотрели салют, запивая его водонькой из фляжечки (так получилось! просто к нам подошел человек, у которого была фляжечка, в которой была водонька!). Драматургия салюта в этот раз была немножечко другой - вот какая хорошая и благородная творческая работа же, умилились мы, каждую неделю продумывать драматургию пятничного салюта на океане. Это почти как работать смотрителем маяка, наверное. 
Link16 comments|Leave a comment

Лето 47, 48, 49 [Jul. 19th, 2018|10:15 pm]
deja vu смерть
Настали те самые дни, когда все работы наползли одна на другую, и жизни не осталось. Но я обещала все записывать! Тем более, что обычно, когда умираешь, вдруг ненадолго в режиме вспышки с ужасом понимаешь, что именно такие дни, когда жизни не оставалось, и были на самом деле - жизнь. Так что я заранее запишу это все как доказательную телеграмму себе в этот разочаровывающий будущий будничный момент разделения.

Лето 47

Парижские начальники каждый день проводят пресс-презентации новых свечек редакторам журналов вроде Эсквайр и Джей-Кю. Я работаю на этих презентациях, и впервые в жизни я не на стороне прессы, а - с другой стороны (очень интересный опыт). Просыпаюсь в 6, еду на работу к 8. Учитывая, что обычно я еду на работу к 11, господь всегда, как выяснилось, милостиво избавлял меня от зрелища "весь город Нью-Йорк пытается доехать до работы в 7-8 утра", теперь же я насладилась им целиком от начала до конца - это как просмотреть бесконечный сериал со всеми эпилогами, впихнутый в полчаса невыносимого транзита.

Вырвавшись из мира пресс-презентаций, бегала какое-то время по городу, чтобы купить для мамы кофе, попала в грозу - вначале ждала, пока гроза закончится, под какими-то строительными конструкциями на перекрестке Бродвей и Принс, потом, когда конструкции начали разваливаться и калечить туристов, выбежала прямо в сокрушительный ливень и поняла, ожидая всем телом катарсического погружения - это лживый ливень, фальш-гроза, она не работает! Она не приносит облегчения! Все равно все так же жарко, влажно, мерзко, противно - только при этом еще мокро и холодно (я не знаю, как это точно объяснить, когда душно и жарко, но мерзко и холодно, но так и было!). Гроза, не приносящая облегчения, длилась несколько часов, все это время я внутри нее, как в пузыре физической невыносимости, бегала по городу, то промокая насквозь, то высыхая внутри этого пузыря - пока не обнаружила себя в магазине Whole Foods с синими ногами и такими болями в почках и спине, что просто пошевелиться невозможно. Кое-как добралась до дома, где поняла, что я была на ногах ровно 12 часов, о ужас. Тем не менее, как-то добрела до Насти, передала ей кофе и еще немного мелких подарков для мамы - Настя летит в Минск. Вообще, Настя теперь живет в новой квартире - размером даже больше, чем квартиры, которые иногда мне снятся в компенсационном режиме в обмен на жилье в закутке на кухне в двухэтажном микроавтобусе со лживой соседкой. Я старалась не завидовать, но, пока я осматривала квартиру, у меня было очень особенное завистливое лицо, поэтому я начала себя вслух утешать: "Ты просто заслужила! Ты добилась! Ты - настрадалась, ты через многое прошла, чтобы получить такую огромную квартиру! А я еще недостаточно страдала. Мало всего сделала. У меня все еще впереди. Это - справедливо и правильно". Но что-то я не уверена, что все впереди. Все, что мне казалось впереди за последние 10 лет, так и не произошло, зато все, что мне казалось нереальным и невозможным - все это случилось.

Посмотрела перед сном таки в календарь - и правда, ровно 9 лет назад, 17 июля я впервые прилетела в Нью-Йорк на разваливающемся самолете компании LOT. И с тех пор уже, ясное дело, почти не уезжала, ха-ха.

Лето 48

Снова проснулась в семь утра. Работала на пресс-презентации свечей, потом помчалась в книжный магазин "Макналли и Джексон" готовиться к интервью с композитором, который написал интерактивную оперу для лос-анжелесского вокзала и наушников по текстам Кальвино. Потом помчалась на интервью куда-то в самый бойкий и многорасовый (какое хорошее слово! однорасовость и многорасовость!) райончик около Проспект-Парка - композитор оказался жутко быстрым и многословным итальянцем, и мы неожиданно прекрасно поговорили про Кальвино - правда, в кафе-мороженом, где мы сидели, все время бойко шумел фанк, поэтому я боюсь расшифровывать интервью - вдруг на файле тоже будет фанк? У меня уже были интервью, где на файле оказывался фанк, но мне стыдно об этом вспоминать (впрочем, судьба мне за эти интервью отомстила, я сама потом дала одно или два интервью, где на файле оказывался фанк). Вышла из кафе, оказалось, что рядом - парк. Зашла в парк, легла прямо на землю около зеленого заболоченного, будто укрытого пластиковым ковром, рясочного пруда - я от усталости уже ничего не соображала, позвонила маме и начала описывать ей все, что вижу: вот зеленые черепахи рассыпаны по камням, как будто у кого-то из кошелька выпали монетки, вот стоит чугунная серая цапля, будто с картин Хокусая, но она живая и вертит бойким змеиным хвостом, вот бурундук пробежал - крепенький, тугой, как тюбик, который хочется выдавить! С отцом тоже пыталась говорить потом отдельно - но он, как обычно, на любое уведомление реагирует предупреждением (не трогай бурундука! не прикасайся к цапле! не подходи к воде! не стой под стрелой!). Вернулась домой, писала сценарий.

Спустилась в комнату к соседке М., потому что хозяин квартиры сказал, что М. уехала в Аризону, и я подумала: а свет там почему-то горит, надо выключить, все-таки за электричество платить. К тому же, мне хотелось посмотреть, развела ли М. подозреваемый мною срач и есть ли там внизу порочные доказательства жизни прочих людей. Оказалось, что М. и правда живет не одна, там какой-то целый сквот у них (а я еще переживала, что когда жалуюсь хозяину квартиры на то, что как мне кажется, в его комнате живет не один человек, я демонстрирую старческую паранойю! вовсе нет!), как это все мерзко, кто бы знал. Особенно меня возмущает то, что когда они ходят в душ на моем этаже по очереди, все, кто не М., заворачиваются с головой в гигантское полотенце и не здоровается - чтобы я думала, что это М. совсем ебанулась и каждые полчаса бегает купаться. Не знаю, может быть, М. и станет рок-звездой, как и мечтала поначалу, до этой эпопеи с подруженьками, но судя по количеству употребляемых ей легких наркотиков и тематике их застольных бесед, дело дрянь, вы ничего и никогда о ней не узнаете. Ох, не надо было им пиздить мой лавандовый кондиционер. Повыключала у них свет, выбросила какие-то стаканы с розовой жидкостью, из которой вылетали серые оводы. Вот откуда у меня берутся серые оводы! Это они разводят их в марганцевых лунных водах!

Перед сном ненадолго увиделась с Севой в Бизарр-Баре - он был тут проездом из Чикаго в Дублин. Я не видела Севу пару лет, за эти годы он сильно возмужал и, кажется, остепенился. Возможно, я сейчас сильно ошибаюсь - в минские времена я не помню ничего более опасного, чем Сева, да и в нью-йоркские тоже - когда он учился здесь в "Новой Школе", его оттуда выгнали за то, что он поджег школу и обидел Жижека (поджег Жижека и обидел школу), но как-то он умудрился таки доучиться в Чикаго, поступить в магистратуру и не сойти с ума. Теперь у Севы американский паспорт с хищной птичкой. Мне кажется, что Севе я тоже немного завидую, но он ведь тоже все это выстрадал! Жгла ли я школу и Жижека? Нет, не жгла. Мало страдала. Возможно, у меня уже не осталось времени в жизни, чтобы настрадаться и на квартиру, и на паспорт - к тому же, возможно, я уже что-то такое в прошлой жизни сделала, что у меня есть белорусская квартира и белорусский паспорт, и в этом и есть суть и знамение моих страданий в нынешней жизни.

Лето 49

Писала сценарий в итальянском кафе на Уолл-Стрит, от тоски не доела макароны. Я вообще когда-нибудь отдохну или уже все? Впрочем, меня, вероятно, уволят, когда я уеду в резиденцию - вот тогда отдохну и буду жить на улице, и недоеденные макароны мне вспомнятся или даже явятся в виде призрака - вообще вся недоеденная еда явится. Немного погуляли с flamme_tirre, удалось застать этот невероятный подсвечивающий момент с длинными стометровыми закатными тенями, превращающими даже сраные бульдозеры в хрупкие драгоценные камушки. К тому же, у реки давали блюз (играл Джон Хэммонд), немного послушали блюз, отвлекаясь на мельтешащую собачу по имени Матисс (хотя это была женского пола собача - сразу вспоминается кундеровский Каренин), которая постоянно пыталась сбежать от хозяев и периодически выжирала расставленное по полянке чужое вино в пластиковых бокальчиках, отчего становилась еще вертлявее, любвеобильнее и безумнее. Я почему-то забыла породу таких собак и сказала, что это должно быть специальная микро-гоночная собака, которая обычно срывается с поводка и принимается бегать кругами по поляне и допивать вино из всех бокалов, вырывая их из рук у публики - и собака, в самом деле, это сделала. У нее еще была такая удобная тонкая и винтажная винная пасть - удобно пить из бокала. Потом пьяноватую собачу таки прицепили к поводку, поэтому она бегала мелкими тревожными узкими кругами, жевала траву и глотала пчел. Чем-то напомнила мне меня в студенческие годы, а также муравьеда. Блюз я, в общем, почти не помню, но это был отличный блюз, кажется.
Link25 comments|Leave a comment

Лето 45, 46 [Jul. 16th, 2018|11:59 pm]
deja vu смерть
Лето 45

А ведь и правда, сегодня 11 лет как нет Дмитрия Алексаныча Пригова, и всё без него эти 11 лет - немного не связывается, не увязывается одно с другим и промеж собою так, как раньше. Как будто исчезла одна из формул, упорядочивающих неизвестное. Есть и другие формулы, которые работают, но этой - нет. В связи (несовершенной) с этим - пусть я и не поклонник футбола и, ох, не смотрела это все - текстовое сопровождение к акции Pussy Riot про Земного и Небесного Милицанера меня неимоверно расстрогало.

Каждое утро просыпаюсь в 5.55. Чтобы мне поверили (не очень понимаю, правда, кто мне должен поверить), я делаю скриншот. На моем телефоне уже четыре скриншота - и на каждом 5.55 утра. Не знаю, как это объяснить. Внутренний будильник? Когда-то Саша мне рассказывала похожее, но у нее было другое время, 5.00, что ли. По ее словам, это вирус - все, кому она о нем рассказывала, начинали просыпаться в 5.00.  Ну что ж. Теперь все, кто это прочитал, будут просыпаться в 5.55. Делайте скриншоты.

Работала целый день человеком-свечой, вечером в полубессознательном состоянии ела соленые огурчики и суп с гигантской клецкой из мацы в Кац Деликатессен - обожаю это место, потому что легендарный старик Кац полная копия моего отца. Очень приятно видеть на всех стенах засаленные фотографии, где мой отец обнимается то с Робертом Де Ниро, то с Мег Райан ("можно мне то же, что и ей?"), то с Элайджей Вудом. Потом поехала в парк Домино, хасидов там уже почти не было (нагулялись), зато давали великолепный закат в форме синусоиды с абсентовым лучом, делящим небо надвое под углом в 40 градусов. Я так поняла, что это к неимоверной жаре (просто я это пишу в уже состоявшуюся неимоверную жару). Полежала там немножко на деревянных скамейках и фальшивом газоне, ко мне подходили разнокалиберные собаки, прижался коричневым пуховым боком чей-то огромный дымный пудель, потом прителели муравьиные матери, ломкие, как неспособные поразить плоть нефтяные пули из прерванного сна. Я случайно, в полудреме расслоила пару неловких матерей о пластиковый газон рюкзаком - от них остались сетчатые темно-маслянистые полосы. Пора идти домой, поняла я - по дороге зашла в хипстерский магазин WholeFoods, который открыл муж моего одноклассника Сереги, прокатилась на L Train, который вот-вот закроют навсегда - и шла домой индустриальными пустыми улицами, вопрошая мелкого машинного бога шаффла о том, почему он прекратил работу по эту сторону Атлантицы: видимо, у него такой контракт (и не со мной причем).

Начала читать новую книгу Петрушевской, но забыла, и потом все утро пыталась вспомнить, откуда я знаю столько жутких изумительных подробностей про жизнь каких-то второстепенных людей; мне все казалось, что я подслушала чей-то разговор, а потом поняла - книга. Как хорошо, что хоть Людмила Стефановна никуда не исчезла, это просто чудо какое-то.

Лето 46

"Дело в том, что в Нью-Йорк приехали наши оба парижских босса. И их зовут как блюда советского новогоднего стола - Жюльен и Оливье".

Снова душная сатанинская жара. Устаю, плохо соображаю. Снова работала человеком-свечой: сегодня мы с Селин в основном бегали, обливаясь кровавым потом, по Сохо с десятикилограммовыми ящиками, заполненными элитным марокканским мятным воском в злато-розовых кофрах (попутно я проводила какие-то мучительные экскурсии: а это дом Дэвида Боуи!) и пытались с помощью пиарщицы Жюли расставить их по нужным полочкам, пока воск тек слезой и выплескивался из кофра - плюс тридцать вечность, невыносимая душность бытия, и не в этот ли день я прилетела сюда впервые девять лет назад? Но нет времени смотреть в календарь, и даже эти записи я пишу вместо того, чтобы наконец-то лечь спать, потому что просыпаться мне ровно через шесть часов и мчаться на свечную пресс-конференцию, которую мы организовываем. Я помогла пиарщице Жюли убить медленную круглую муху (у нас водятся такие в магазине - огромные, серые, пустые, срут исключительно в золотые камеи с профилем мадам де Помпадур) гигантским рулоном бумаги, а также бойко проанализировала новую коллекцию свечей, связанных тематически с Древним Египтом: свеча "Фараончик" пахнет составом для бальзамирования тела (миро, ладан, травы), свеча "Омон Ра" пахнет старой книжечкой (и мы все прекрасно понимаем, чьей), третья, "Гиза"  - рассольником, щецами и соленым огурчиком из Кац Деликатессен. На соленом огурчике Жюли не выдержала, конечно (я не скажу, что она сказала).
- Хорошо, - согласилась я. - Она просто пахнет гвоздичкой, сойдемся на этом, если огурчик Каца нам не подходит. Знаете, такая штука. Ну, когда готовите. Такая, как веточка крошечная.
- Знаю, - сказала Селин. - Их втыкают в луковицу, когда делают суп.
Ой, культурная разница. Лучше не углубляться. В конце концов, я тоже не смогла объяснить им рассольник и профессора кислых щей (sour cabbage borscht PhD?)

Как-то нужно успеть подготовиться к интервью с композитором, который изобрел самопишущуюся блуждающую немую оперу по книге Итало Кальвино о невидимых городах. Перечитываю Кальвино, засыпаю. Небоскреб за окном полностью заслонил Луну и Солнце. Мне нужно заглянуть в календарь, чтобы понять, что случилось девять лет назад. Но сейчас все-таки не тот самый момент.
Link17 comments|Leave a comment

Лето 42, 43, 44 Контуры пустоты, пожилые панки, фейерверк и карусель. [Jul. 15th, 2018|01:56 pm]
deja vu смерть
Ой, не успеваю. Лето стремительное ужас. Но заметила удивительную штуку - если я пропускаю несколько дней, все остальные (важные, денежные, выживательные) дела начинают буксовать, подвисать, не складываться, накапливаться золотой пыльной тучкой где-то за горизонтом незаписываемости Основного Дела (я недавно прочитала о том, что творческие люди обречены на финансовый коллапс, согласно новейшим исследованиям - они в разы более мотивированы заниматься той разновидностью работы, которая не дает им денег) - ну вот, это оказалось Основным, во всяком случае, сознание его таковым воспринимает.

Лето 42

Выступала на мероприятии Катрины Дель Мар, художницы, фотографа, рок-звезды, легенды панковского Ист-Вилладжа 90-х, дочери своего отца, художника Уильяма Кэмпбелла (которому она посвятила свой выпускной фильм - весь фильм она пытается разобрать его архивы после смерти, но так ничего толком и не разбирает, зато получает ответ на вопрос о том, почему все вышло так, как вышло). Я очень волновалась, потому что решила читать экспериментальный кусок своей изломанной прозы на английском - а там пожилые панки и трансы, вот как они это воспримут? Все это происходило в галерее имени Гинзберга, она называлась как-то что-то Howl Project, что ли, в Ист-Вилладже, разумеется. К счастью, вместе со мной должна была читать Марианн, с которой мы вместе учились с разницей в год. Марианн тоже пишет прозу, которая тоже связана с животными - точнее, она пишет с перспективы камня, скорпиона, чужого несформированного воспоминания, Аризонской пустыни - все нечеловеческое ей бесконечно мило и важно.
- Я ужасно боюсь, - сказала Марианн. - Это скучная проза. И я жду пока мне распечатают мой текст. Я внесла в него еще несколько правок.
- Ты настоящий писатель! - восхитилась я. - Ты уже три года, сколько я тебя знаю, всегда и все время вносишь в текст правки - даже тогда, когда ты уже готова его презентовать! Не то, что я!
Тут я глянула на свою распечатанную страничку и увидела на ней кучу ошибок. Вероятно, когда я писала этот текст, я чуть хуже чувствовала язык. Но поскольку в целом текст мой - о языковой депривации и невозможности выразить травму на языке, на котором ты не можешь ее вспомнить (особенно если этой травмы никогда не было, и ты ее переизобретаешь на другом языке на месте призрачного, отсутствующего оригинала), я решила не исправлять ошибки и следовать ранее избранному пути. В идеале, конечно, последние несколько глав у меня должны были быть написаны на почти идеальном английском, но подозреваю, что администрация Трампа этому воспрепятствует (все это я сбивчиво рассказывала Марианн, потому что мы обе волновались). К нам подошла Катрина - бодрая, веселая, полная любви.
- Ты будешь читать кусок, где кит? - деловито спросила она у Марианн.
- Нет, где скорпион, - ответила Марианн.
- Великолепно! - обрадовалась Катрина. - Всем понравится. Я вам точно говорю. Это ничего, если между вами двумя выступит хип-хоппер-трансгендер, которые прочитают протестный речитатив?
Конечно же, мы согласились.

В итоге, оказалось, что пожилые панки - самая благодарная аудитория во Вселенной! Ну, или Катрина собирает вокруг себя каких-то нереально внимательных, доброжелательных, целиком присутствующих во всем людей. Мне очень понравилось выступать для пожилых панков, планирую всегда так делать (в августе Катрина предложила повторить). Потом еще были какие-то певицы-сонграйтеры, очень шумные и такие, ну, в стиле 90-х - меня это настолько заворожило, что я начала шептать художнице Любе, которая пришла меня поддержать (единственная, кстати, пришла из всех моих друзей! но Люба из секты Бард МФА, она знает, насколько это все важно):
- Я ужасно хочу на рок-концерт. Я просто умру, если не схожу на рок-концерт в ближайшее время. Нормальный, как в 90-е, рок-концерт. Чтобы гитары, риффы, чтобы вокалист кричал и надрывался, и немножечко блюза чтобы, такое вот все. Не это сраное хипстерское инди, что сейчас повсюду, а настоящий рок, как в 90-е! Черт, такое есть где-нибудь сейчас? Или это только у Катрины теперь дают?

Тут, как назло, вышла настоящая рок-певица с невыносимо противным голосом, и Люба тут же выбежала курить, я выбежала за ней. Дальше была какая-то романтика и нежность: на крошечной сцене выступал танцевальный перформанс-ансамбль под руководством воскресшего Фрэнка Заппы, Катрина обнимала нас всех и говорила, как она нас любит, к нам на улице медленными шагами подошел какой-то замызганный одутловатый дед с палкой, похожий на зомби, и мы все время, пока дед к нам хищно подпозлал, немного волновались, поэтому когда Марианн кинулась деду на шею, решили, что все, дело дрянь, она на каких-то наркотиках.

- Это был брат Джима Джармуша, - объяснила Марианн.

- А мы подумали, что это бомж, который кормится алкоголем на чужих вечеринках, - ответили мы с Любой.

- В каком-то смысле так и есть, - сказала Марианн. - Он как-то нас куда-то подвозил на машине, у которой не было дна, как у семейки Флинтстоунов, совсем пьяный, с виражами, по горному серпантину - я не понимаю, как жива осталась. Поэтому всякий раз, если его где-то случайно встречаю, я его обнимаю и благодарю за то, что живу на этом свете, все благодаря ему.

Потом я потащила Любу, Марианн и какого-то ее друга в абсенточный бар, в который я случайно попала в свой день рождения, попутно крича о том, что это лучший бар в мире, что в него никогда никто не заходит, потому что он выглядит как дерьмо, что за туалетом там тайный вход в подземный театр, которому 200 лет, а самому бару 100 лет, там всегда чудовищно упоротая официантка, и Аль Капоне во времена сухого закона возил туда с Карибских островов бочки с ромом.

Все это, кстати, правда - и продолжало быть правдой даже спустя несколько месяцев после моего слегка туманного дня рождения (я помню, что официантка делала нам коктейли и сама же их выпивала, потому что не была до конца довольна их филигранностью и степенью замутненности дымчатой абсентной пелены) - мы пробились сквозь туристические толпы и оказались в полупустом баре, где играла музыка 30-х годов, со стен свисали потрепанные, будто подертые котами, модели парусников и ломти исцарапанных рифами аквалангов, на всю стену висело какое-то обслюнявленное зеркало, наверняка видевшее самого Аль Капоне (и брата Джима Джармуша), а официантка была уже другая, но точно такая же пьяная - она стеклянными глазами смотрела на абсентовый арт-деко фонтанчик, из которого тугими алмазными каплями била прямо на занозистую дощатую стойку ледяная вода. Я тут же вспомнила, как в ночь своего дня рождения заперлась в туалете бара - том, откуда есть ход в подземный театр - и выцарапывала под водой из мякоти ладони вилкой огромную столетнюю занозу, впитавшую пот Аль Капоне - вилку я потом под каким-то странным предлогом забрала с собой, до сих пор ей иногда ем.

- Великолепный бар! - захохотала Марианн. - Все как в твоих рассказах! Вот ты, Татьяна, всегда находишь какие-то сюрреалистические места! Я думала, ты преувеличиваешь, а тут все так и есть! Упоротая официантка, тайный театр, ветхость, ни одного туриста, настроение как в фильмах Линча!

(как видим, тут со мной все точно так же, как и в Минске, ровно та же история, от перемены городов ничего не меняется!)

Мы какое-то время посидели у окна, пытаясь справиться с галактически, астрономически крепкими коктейлями из абсента с ржаным виски (никогда, никогда не), за нами постоянно наблюдал, отводя маслянистые миндальные глаза, стремный мужчина в электрически-лазурных, искрящих синевой латексных перчатках. За спиной мужчины был ход в крошечную комнатку. Он явно прислушивался к нашим разговорам, но делал вид, что не прислушивается.

- Я так мяркую, што ен за намі шпіеніць, - сообщила я Любе, - Я наўмысна перайшла на беларускую, бо есць падазрэнне, што ен і рускую можа разумець, тут нічога ніколі не прадкажаш. Мне ен падаецца нейкім дзіўным, ты бачыш? Ен літаральна кожнае слова ловіць! Можа, ен намагаецца вылічыць, ці мы недакументаваныя эмігранты? Ты ўвогуле разумееш па-беларуску? Ты ўкраінская жанчына, ты павінная разумець!
- Нууу, так, - уклончиво ответила Люба. Люба - со Львова.

Тут латексный человек подошел к нам одним-единственным размашистым шагом и кротким, загадочным голосом сообщил, прикрывая рот рукой:
- Ребята, тут есть отличное предложение... Короче, у нас сегодня это... хот-доги по доллару. Вы можете мне дать, например, 4 доллара - и я принесу вам 4 хот-дога. Я серьезно.
Мы так испугались, что сунули ему пятерку, чтобы он отстал. Через 5 минут он вернулся с четырьмя дымными, вкуснейшими хот-догами, завернутыми в ломкие, звенящие полотна мягкой фольги, и долларовой бумажкой.

Это был хот-дог-мэн! Вот что это было!

- Абсолютно то же самое произошло бы, если бы он сказал: ребята, тут у нас есть отличный крэк по доллару, давайте я вам сейчас принесу, - сказала я.

Все закивали. Это были самые вкусные хот-доги в нашей жизни. Может быть, они были с крэком, я не знаю.

Потом в бар вдруг вломилась пара музыкантов и мгновенно, как профессиональные грабители с автоматами, расчехлила инструменты - трубу и контрабас.
- О нет! - закричали мы. - Музыка! Ненавидим музыку!
- Мы классные! - сказали музыканты.
- Мы не верим! - ответили мы.

Музыканты тут же принялись играть какой-то супер-стремительный, раскатистый джаз тридцатых годов. Официантка просияла, вскарабкалась на стойку и начала танцевать. Больше никто не танцевал, только официантка. Она раскраснелась, пошла бочком, даже немного протрезвела и растрепалась, будто абсентовая неоновая русалочка со дна стакана.

Мы очень впечатлились и отдали музыкантам последний доллар, оставшийся от хот-дог-мэна.
- Действительно, вы классные, - сказали мы. - Простите. Вот доллар.

К музыкантам подбежала восторженная официантка с бокалом абсента в руке. Вот, поняли мы, сейчас случится чудо, она встретила свою любовь, это наверняка контрабасист.

- ГДЕ ВАША ЛИЦЕНЗИЯ НА ИСПОЛНЕНИЕ МУЗЫКАЛЬНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ В ОБЩЕСТВЕННЫХ МЕСТАХ?! - гневно спросила она писклявым голосом.

Музыканты похватали инструменты и сбежали. Мы уже, конечно, ничему не удивлялись на тот момент. Возможно, это такой бар, где всегда - мой день рождения. Во всяком случае, мне хотелось бы об этом думать.

Лето 43

Отравилась черешней. Также поняла, что вчерашний коктейль из абсента с ржаным виски все-таки как-то на меня повлиял: весь день провела на брайтонском океане, изредка спускаясь в дробное, качающееся водяное пространство охристо-песочного цвета и сидя там, как увядший цветок в неподходящей по размерам бесконечно чужой вазе. Внутри воды мне было хорошо и уютно, снаружи воды на меня нападал озноб. Чтобы унять это все мельтешение конфликтующих стихий, пошли в узбекское кафе "Кашкар", где завороженно наблюдала за так же плавно качающейся в бокале зеленчатой гладью тархуна, так похожего на абсент. Меня спас суп с мелкими тестяными кубиками, название которого я прочно забыла - кажется, было что-то в духе "Комар и Меламед" или "Юзари и Маймуна", не важно (или важно).

Обсуждали с Асей мои псевдо-эмиграционные драмы с соотечественниками, так легко выбросившими мой возмущенный голос из числа значимых. Ася озвучила очень простую штуку, которая мне раньше просто не приходила в голову по причине своей кромешной ясности: оставшиеся не скучают так сильно, как уехавшие, потому что в их реальности мало что изменилось, и изъятый из нее крошечный фрагмент не разрушает цельность картины, поэтому им не так больно - или вообще не больно. Действительно, я раньше еще замечала, что как будто скучаю по моим друзьям сильнее, чем они по мне - я вспомнила, как обижалась на них, когда они приезжали в Нью-Йорк и ходили по каким-то магазинам, бутикам, тусовкам, другим своим друзьям, которых видят в разы чаще, чем меня, путешествовали, мчали в Калифорнию, в Бостон, куда-то еще - я буквально устраивала сцены ревности, кажется. Важно не забывать, что для меня это все действительно важнее и больнее - здесь изначально спрятана некая неравномерность проживания расстояния, и проживает его только одна сторона - это я; и я обязана проживать ее за всех участников коммуникации, это своего рода договор.

Случайно выяснили, что весь день провели на Брайтоне рядом с Юлей и ее семейством - почему она не додумалась позвонить, вот загадка. А ведь это был НАШ БРАЙТОН в какие-то давние, непрочные времена! Впрочем, это важное свойство Нью-Йорка (об этом я отдельно еще хотела бы написать) - то, как он запутывает твои пути и тропы, чтобы какие-то важные вещи находились рядом, но часто вскользь, не вовремя, не так, параллельно, он как будто мастер едкого пространственного иносказания - в нем ты не то чтобы будешь регулярно встречать Тех Самых Людей на особенных перекрестках - скорей, ты будешь Не Встречать этих людей там, где вы стояли буквально нос к носу. Разминуться - это тоже искусство, и Нью-Йорк им овладел великолепно, будто языком - и этот невозможный, невыговариваемый язык разминовения, разминовки, разминки, что ли - всегда используется для одного и того же сообщения: все со всем совпадает и ничего никуда не ведет, зато ты все это видишь и ничего никому не расскажешь. О да.

Ночью осталась на Кони-Айленд смотреть закат и салют. Салют там - самый прекрасный в Нью-Йорке, красивей, чем в День Независимости, и проходит каждую пятницу. Почему-то он совершенно неочевидная штука при этом - видимо, есть тайная договоренность не включать пятничный салют в список туристических развлечений, чтобы оставить его настоящим жителям города. Даже я впервые посмотрела на него в прошлом сентябре, что ли. Выглядит это феерично - в зону салюта сплываются сотни яхт, на небе застывают зелеными точками недвижимые самолеты ("потому что они все летят на тебя, мы же на линии аэропорта", - объяснили мне), прямо из прибрежного песка раздаются залпы, и пляжные старички с огромными косяками и подзорными трубами восторженно размахивают звезно-полосатыми подстилками, пока быстрые, словно разбегающиеся с места преступления, графитовые дымовые тени накрывают переливающееся колесо чудес, циклончик и парашютную вышку.

Уходя, нашла в песке русалочку, взяла ее с собой. Не взять с собой найденную на Кони-Айленде русалочку - большой грех.

Лето 44

Пошла работать в свечной магазинчик, и туда ко мне пришел жежеюзер flamme_tirre, посещающий Нью-Йорк в рамках такой близкой и биографически родной мне акции "увидеть Нью-Йорк в разгар зимы, а потом в разгар лета, чтобы понять, что это любовь, а не туризм". ДА, ТАК БЫВАЕТ. Юзер flamme_tirre оказался каким-то совсем родственно прекрасным - очень люблю такое ощущение, когда мгновенно осознаешь, что вы даже не то чтобы говорите на одном языке, нет - скорей, используете этот язык язык для невозможности говорения об одном и том же (я даже в какой-то момент вдруг поняла: у нас одинаковый акцент! причем в глобальном, очень сложном смысле - акцент как бы изначального до-языка, некое базисное тоновое искажение, работающее как линза, звенящая нота, настроечный камертоновый звон, не могу точнее объяснить) - так скольжение речи вокруг невыхватываемого из общего потока элемента образовывает сетчатую мерцающую форму его как вывернутую наизнанку скульптуру или серебристый кокон с пустотой, и такие серебристые коконы, пружинисто подменяющие землю под ногами, я всегда чувствую первым делом. Мы по-быстрому сформулировали Нью-Йорк, поели замечательных тайских рыб в банановых листьях и желтых травах, слушая, как хор тайских школьников поет песню Pink Floyd "Another Brick In The Wall", сходили на открытие выставки Тео Дарста в галерею "Любовь", куда художница Люба (собственно, галерейная муза) притащила огромный кремовый торт для Франциско (не Тео Дарста, это важно), выставившего Тео Дарста. Выставка, наверное, была отличная, но там было так невыносимо душно, что мы побыли там ровно минуту. Концепция минутной выставки в невыносимых условиях, конечно, должна быть добавлена в арт-язык современного Нью-Йорка - сколько здесь таких выставок! Надо как-то учиться делать искусство, воспринимаемое именно за минуту, и именно в невыносимых физических условиях. Возможно, за таким искусством будущее, потому что человечество плавно движется к тому, чтобы существовать именно минуту, и именно в невыносимых физических условиях, и без искусства ему во всем этом будет тяжеловато.

Много обо всем болтали; довольно удивительно встретить человека с совершенно идентичным опытом коммуникации с Нью-Йорком! Ее идея про насмешливость, легкую ироничность Нью-Йорка мне очень близка - он действительно коммуницирует через синхронию и иронию: скажем, именно тут я могу встретить своего псевдо-двойника Флоренс Уэлч в свечном магазине и это ни к чему не приведет; или столкнуться с Патти Смит, выбегая за кофе - и это тоже не приведет, казалось бы, но при правильном отношении и восприятии этого инцидента как шутки или обещания - приведет к встрече с ней в кафе в этот же день! Коммуникация Нью-Йорка с человеком выстраивается на соглашении: я тебя вижу и я демонстрирую, что я тебя вижу, но это ничего не значит. Или: за тобой наблюдают, но трактовать это должна ты сама. Или: ты получаешь множество знаков Присутствия, но помимо Присутствия и осознания его, ты не получишь ничего. Это не совсем чудо, которое никуда не ведет - скорей, тренинг по умению отличать чудо от знака и указания на место и условие его возможности. Это как отличать виртуальное и реальное, инструкцию и собранную по ней мебель, конверт и само письмо, которое в нем. Ну и это обучение, конечно, происходит в дзенском режиме легкой иронии, все, как мы любим.

Обнаружила еще, что сформулировала совершенно мимоходом что-то очень важное, связанное с моими постоянными поездками из Минска в Нью-Йорк и обратно. Я всегда боялась превращения себя назад в меня-живущую-в-Минске, и находясь в Нью-Йорке, почти физически начинала заранее тосковать по себе здешней - после возвращения в Беларусь она всегда исчезала, истаивала, подменялась другой, незыблемой, местной моей версией. Оказалось, что я принимала за себя не сигнал, а помехи, вдруг сказала я. Видимо, в ситуации чрезмерной концентрации на попытке стать проводником сигнала то, что я принимала за сам сигнал и за себя, было на деле помехами, мешающими проходимости истинного сигнала.

Трагедия же в том, что даже после приближения и различения самого сигнала во всей его чистоте и ясности я осознала, что мое "я" и кажущаяся мне моя личность действительно были - те помехи.

И, возможно, испытывая фантомную тоску по дому, Беларуси и всему, чем я там была, я на самом деле скучаю именно по этим помехам, по перебивкам, разрывам, пустотам в сигнале, по серебряному кокону, очерчивающему контур пустоты там, где могло что-то быть.
Link27 comments|Leave a comment

Лето 38, 39. Ой, не самые веселые дни лета. Многофункциональный комплекс, некуда идти. [Jul. 10th, 2018|11:11 am]
deja vu смерть
Эпопея со сценариями немного затянулась, поэтому, пусть она и омрачила последние два летних дня (параллельно оба дня я продавала свечи, то есть ура, Америка, вкалываем 15 часов в сутки, и половина этого времени бесплатно!), я решила на ней не зацикливаться, а то я снова буду рыдать, в конце концов, сколько можно.

Лето 38

Наконец-то, поняла, почему американцы выбирают еду и что это за психическое отклонение. Меня раньше возмущало и злило, когда я видела, как придирчиво, дотошно они перебирают все эти сайты, приложения, читают отзывы, тратят на выбор подходящего места для еды огромное количество времени, часами обсуждают со знакомыми и сотрудниками места, куда сходить поесть: а вот там есть отличная кофейня, а вот там - лучший в мире хумус, а там - самый крутой рамен (какого хера, думала я, зайди ты в любое место и съешь бутерброд, ну). Они стоят в очереди по два часа, чтобы съесть этот рамен, зачем? Они долго-долго могут решать с тобой, в какое именно место мы пойдем есть такос сегодня вечером (и не в коем случае не в другое). А потом я поняла: стресс, отчаяние, разжижение личности, полное отсутствие времени, которое невозможно потратить на неудачный выбор. Когда работаешь и сходишь с ума от бессилия и несправедливости, ближе к вечеру начинаешь навязчиво, маниакально катать туда-сюда по раздутому и пустому черепному ящичку мысль: а куда я схожу поужинать? Что я хочу съесть? Что мне доставит удовольствие? Иллюзия выбора дает иллюзию свободы этого выбора, что ли. Место с невкусной едой может разрушить развинченного человека окончательно - особенно если у него был ужасный день. Я это все поняла, когда почувствовала, что ближе к концу рабочего дня начинаю мысленно выбирать еду: мне нужно съесть тайскую рыбу на пару в банановых листьях у Сестры Дядюшки Буна? Мне надо пойти к индусам и съесть там досу? Мне пойти к израильтянам и взять там рибу или шакшуку? Чего я хочу? Эй, ответь, чего ты хочешь. Я вдруг почувствовала, как это: в состоянии полнейшего истощения и измождения пойти в первое попавшееся место и съесть там какое-нибудь дерьмо: смерть, разрушение, невозможность. В итоге нашла какую-то марокканскую столовку и сидела ковыряла там тефтели из барана с какими-то пластмассовыми шариками внутри. Вспоминала Алису, которую я кормила белорусскими магазинными пельменями в студенческие годы, и она аккуратно и деликатно выковыривала из каждого пельменя маленькие черные квадратики идеальной формы. Я до сих пор не знаю, что это было.
Но Алиса всегда и в любой ситуации осторожно вынимала из пельменей маленькие черные квадратики. Возможно, она и теперь занимается чем-то похожим, если ей достается что-то похожее на те пельмени. Мне хотелось бы в это верить, во всяком случае.

Подумала, что Настя В. - счастливый человек с отличной работой: раньше, когда мы после ее работы встречались, чтобы поужинать, на вопрос о том, куда она хочет сходить, она хохотала и отвечала: ай, да пофиг! пофиг куда! мне без разницы!

Вечерний Бушвик: я хожу вокруг дома в пижаме и майке-алкоголичке наизнанку, в домашних шлепанцах и с большой кофейной кружкой, в которой плещется черное, как ночь, вино верде (все не могу допить ту амнезийную бутылку). Это сценарий переезда из подъезда в подъезд, я его продумываю.

Лето 39

К моему свечному бдению присоединилась Селин, притащила в холщовом мешке каких-то мирровых и оливковых кустов, чтобы посадить их в нашу мини-клумбу вокруг дерева.
- Ты же знаешь, Селин, что вечером на оградку клумбы кто-то обязательно сядет толстой жопой, - вздохнула я. - И уничтожит оливковый куст, который ты только что посадила. И бросит в клумбу сраную бутылку из-под виски "Дикая Индюшка". Это происходило уже раз пять этим летом.
- Да, - сказала Селин. - Но это не значит, что я не должна сажать оливковый куст. Все ебанулись, одна я буду сажать оливковый куст, понимаешь?
Ее руки были в земле. В прихожей соседнего подъезда молдавские рабочие приделывали к верхним сводам помещения новый потолок. Я подивилась: новенький потолок был мягким, как зефир, и тек на пол куда-то мимо рук молдавских рабочих. Кое-как затвердив потолок (в подъезде кисловато пахло зубными врачами и новенькими пломбами), они вдвоем пошли купаться в туалетную комнату, как-то умудрившись принять совместный душ из крошечной раковины.

Заходила Люба, уговаривала переехать в Эквадор, чтобы захватить там власть и издеваться над американцами, которые приедут к нам просить убежища.

Почитала новости из Беларуси и снова немного поплакала. Почему-то именно сейчас так отчетливо и болезненно поняла, что дома больше нет. Вначале Аня и Саша, которые живут летом в моей квартире, прислали мне план генерального уплотнения территории между Ботаническим Садом и улицей Сурганова. Это - моя территория, и ее будут генерально уплотнять. На ней мои сосны, мой лес, мои белки и ястребы, мои беседки и ночные танцплощадки, мои кипарисы-елки шеренгою стоят под луной сиреневыми воинами, мои скамейки и подлунные алеи с тополями. Теперь там будет стоянка на 600 машиномест, медицинский центр, еще какой-то многофункциональный комплекс (я ненавижу словосочетание "многофункциональный комплекс") и еще какая-то бизнес-хуйня на сто этажей с дополнительной стоянкой на триста машиномест. Все, считай, дома больше нет, если из него ты выходишь не во двор с соснами и зайчиками (был зайчик! серьезно!), а в бизнес-центр, медицинский центр, многофункциональный комплекс и филиал ада на тысячу сковородкомест. Все. Поскольку я не могу прямо сейчас пойти и лечь под бульдозеры, отстаивая свою территорию, можно считать, что я заранее проигрываю эту войну и не имею права ни возмущаться, ни возвращаться на поле битвы, где даже не мои кости лежат.

А потом я увидела в социальных сетях (в которые почти не захожу! вот же черт меня дернул!) множество красочных фотоотчетов с огромного фестиваля "СтереоЛето", который проходил в Минске в Ботаническом Саду. Три сцены, тысячи красивых молодых людей, белые девушки с одинаковыми прическами (прямые светлые и темные волосы на прямой или чуть асимметричный пробор), парни в одинаковых рубашках и "косухах", Иван Дорн, счастье, улыбки, инстаграм, все качается на зеленых вечерних волнах, немножко фильм "Все эти бессонные ночи" - и меня просто разорвало, как будто бы надо мной все это время висел кожаный дирижабль, наполненный слезами, или я и была этот дирижабль, сшитый моей жестокой памятью из моей же собственной кожи - единственной, потому что ее некуда сбросить.

Я - единственный человек в Минске (с ментальной проекцией в Минске?), которого этот музыкальный фестиваль в Ботаническом Саду сделал несчастливым. Потому что Сад - это второе после моего двора место, где я как-то могла чувствовать себя собой в этом тонком, натянутом между двумя параноидальными пропастями беспамятства и безразличия, мире как бы естественно существующей природы - в Саду менялось немногое или почти ничего (не считая того, что на могилах моих животных выстроили теннисные корты - но в Минске вообще нигде и никогда нельзя похоронить любимое животное или человека, потому что рано или поздно поверх всего выстроят теннисные корты или многофункциональный комплекс), и все эти фотографии счастливых людей, тысячами разбредшихся по дорожкам сада, вызвали у меня почти физическую боль. В Саду просто не должно быть шума, сцен, киловатт, грохота, этих народных гуляний - я слишком хорошо помню помню, что ночью - как, допустим, в ту самую ночь, когда узнаешь про смерть близкого друга, перемахиваешь через забор и долго-долго идешь к озеру, сопровождаемый тихим свистом соловьев - Сад представляет собой особенное транзитивное пространство, немного наклонное, мягким углом будто вырастающее из некоего более масштабного, глобального, потустороннего озера, тоже наклонного - и перечеркнуть это все единожды и напрочь можно именно так: хипстерским фестивалем "СтереоЛето": три сцены, Иван Дорн, молодость и радость.

Мне некуда возвращаться, все.
Link22 comments|Leave a comment

Лето 37. Тут наш герой немного не выдерживает и расклеивается. [Jul. 8th, 2018|03:09 pm]
deja vu смерть
Как раз один из таких дней, когда я закрываю магазинчик, захожу тихонечко в ванную в подсобке и долго-долго рыдаю, включив в качестве белого шума воду: я слишком долго, забив на очень важные и более творческие личные тексты, писала две заявки на сценарий по работе, и обе не приняли, потому что (подозреваю) у редакторки было ужасное настроение из-за проигрыша России в ЧМ. Во всей этой моей истории временных подработок для, условно говоря, Клиента, меня больше всего вымораживают и вгоняют в выученное бессилие ситуации, когда Клиент вначале просит сделать некую конкретную вещь, а потом, получив сделанное, надменно спрашивает, что это такое я вообще сделала, почему и с чего я решила, что это вообще интересно и нужно, и понимаю ли я, что эта вещь никому не интересна, скучна и изначально бессмысленна (когда я работала редактором контент-агентства, я обычно всегда начинала бойко и довольно гадко отвечать на все эти риторические вопросы, пока мой супервайзор, изумленный этим не менее ритуализированным жестом самозащиты, не перекрыл мою прямую коммуникацию с Клиентом). Такое происходит практически во всех случаях взаимодействия с Клиентом, который заказал Текст, я даже думаю, что сама история с Заказыванием Текста должна включать в себя ритуал унижения, какой-нибудь надменный, поверхностный комментарий Клиента, брезгливо изумленного несоответствием проделанной работы - чему? - вообще ничему, ибо в Клиентском мире на данный момент вообще все вокруг неимоверно уныло и не соответствует. Наверное, все люди, которые не умеют или не могут писать тексты или истории, и при этом попадают на такие должности, где они должны Заказывать Текст тем, кто умеет, должны периодически полностью отвергать и перечеркивать уже сделанную работу, согласованную изначально. Почему-то каждый раз, когда кто-то делает так, что я несколько суток работаю зря (делаю что-то по заказу другого человека, и получаю ответ о том, что это все полностью не годится и даже переделывать нет смысла), я расцениваю это как необходимый этому человеку ритуал, который делает его работу важнее, значимее, вообще создает у него иллюзию значимости и полезности его дела - отвергать целые тексты, написанные по предварительному согласованию с ним.

Никогда не научусь писать продающие тексты, никогда не научусь писать посещаемые тексты, никогда не научусь работать для массовой аудитории. Поэтому в редкие проблески свободного для учебы времени уж лучше учиться чему-то совершенно другому.

Я еще немного порыдала в метро (закончилась карточка, автоматы для продажи карточек не работали, а дяденька в будочке для продажи карточек брал только наличные, а банкоматы вокруг тоже не работали, такое бывает, мертвая зона), потом немного порыдала дома (там соседки устроили вечеринку и, что самое удивительное, спиздили буклет кмпартии США о том, как нам установить на всей планете коммунизм - вот и установили его у себя в комнате, позвав, кажется, в гости весь цвет молодого рабочего Бушвика), потом рыдала во сне, потому что мне снова приснилось, что я по какому-то мелкому делу приехала в Минск, а назавтра мне на работу, а туда лететь девять часов и нет визы, а если я пойду ее получать, мне, пожалуй что, откажут.

А ведь такой был хороший день, плюс 23, прохладно, тихие комарики вьются у ног, клиент из Пенсильвании в гневе присылает нам обратно белую свечку "Позитано", требуя, чтобы ему ее обменяли на другую такую же, потому что эта свечка не пахнет совсем; я засовываю в бракованную свечку нос, чуть ли ни задыхаюсь от запаха тубероз и ванили, и пишу Селин сообщение: "Я понимаю, что это звучит, как одна из серий Доктора Хауса, и в целом мне невероятно жаль, но у меня есть небезосновательное подозрение, что у нашего клиента из Пенсильвании - опухоль мозга".

Вот, вот мое предназначение, вот что я умею: диагностировать опухоль мозга по возвратам.

Надеюсь, в Макдоуэлл-Колонии мне назначат домик, в котором жил и творил Оливер Сакс.
Link76 comments|Leave a comment

Лето 35, 36 [Jul. 6th, 2018|08:14 pm]
deja vu смерть
Лето 35

В голове уже несколько недель крутится альбом The Who "Quadrophenia" - действительно, при внешней музыкальной депривации мозг начинает подгружать то, что вы любили, наверное, лет в 14-15. Когда шла к реке (иногда вечером очень нужно пойти к реке - ведь важно помнить не только о том, что это город на океане, но это еще и город, где река! причем фактически НЕ ОДНА, ведь мы все одиноко живем на островах!), услышала квадрофению не внутри, но снаружи, ревущую и исчезающую за поворотом - оказалось, она гремела со спины бравого велосипедного мессенджера, лихо заворачивающего куда-то на канал-стрит. Надо же, кто-то в 2018 году слушает эту музыку!

Я попробовала послушать Квадрофению в itunes music, но обнаружила, что треть песен оттуда выброшена по цензурным соображениям. Пришлось слушать Битлз (которых в itunes music и вовсе нет).

Видела в маленьком ратушном парке счастливых японских туристов, которые сидели на скамейке с булочками в руках, и их со всех сторон грязно облепили белки и голуби - все эти твари сидели у счастливых туристов на плечах, на коленях, просто рядом на лавочке рядочком, на голове, на запястьях, какая-то белка уже лазила по сумочке туристки и доставала оттуда, кажется, помаду. Для жителя Нью-Йорка такого рода единение с природой выглядит как человек, облепленный дерьмом, поэтому, конечно, прохожие сторонятся, нервничают. Звери, кстати, тоже нервничают - белки в шоке, им никто не раздает пощечин, не шикает, не отодвигает брезгливо кончиком конверса. Ну, или я была бы более толерантной, если бы эта диснеевская каприкорния включала в себя крысаньку как полноправного участника нью-йоркского уличного дерьма. Но нет, крысаньку им лень приголубить!

Подумала о том, что в социальные сети пришло Поколение Иных Таблеток. Ну, или даже мы сами оно и есть (я все-таки ранний миленниал, точнее, относительно пожилой миллениал, скажем так!). То поколение, которое было до нас (70-е годы рождения), описывая какие угодно спасительные и помогающие адаптации к реальности вещества, в основном концентрировалось на психоделиках, марихуане, грибах, синтетике какой-нибудь опять же, то есть, примиряющие с миром таблетки этого поколения - психоделики, транквилизаторы, химические и аналоговые расширители сознания. Сейчас же в публичном дискурсе - совсем другие таблетки: антидепрессанты, ноотропы, аминокислоты (глицин, триптофан, габа), и это как бы официальная фармацевтическая повестка миллениалов. Если прошлое поколение хотело через вещества выбраться куда-то за пределы себя, то нынешнее через вещества хочет с собой как-то более-менее мирно в этих пределах сосуществовать и мириться. Но в смысле вектора, разумеется, эти фармацевтические концепции максимально разнонаправленны - это даже не разница между внешней и внутренней ориентацией. Возможно, все еще хуже - если бы старшему поколению в 90-х вместо экстази выдали антидепрессанты, есть вероятность того, что до нынешних пор дожило бы несколько больше талантливых прекрасных людей. А вот миленниалам, которые так носятся со своим психическим здоровьем, немножко хочется прописать ЛСД и марихуану. И да, я знаю, о чем говорю: у меня подтвержденная документально генетическая поломка в мозгу, из-за которой на меня не действует ни то, ни другое (и значит, я не знаю, о чем говорю - и поэтому имею право).

(вспомнила, как мы с Юлей договорились меняться таблетками: мексидол? не может быть, офигеть, тебе мама привезла мексидол? и как он тебе? никак? господи, а у меня полон дом фенибута, меня он не берет! давай меняться, ты мне мексидол, я тебе фенибут!)

Очень долго говорила с Верой по телефону о Важном, валяясь на земляной лужайке около Гудзона. Где-то через час поняла, что получила тепловой удар, скомканно попрощалась и побежала искать помещение с кондиционером - где там! оказывается, Запад Сохо - это Мертвая Зона: закрытые кофейни, заброшенные рестораны, нет магазинов - вся эта огромная территория после 5 часов вымирает! Я бегала по абсолютно пустым раскаленным улицам, до горизонта вымощенным призрачной брусчаткой (заодно вспомнила - вот тут я и встретила Гудзя! в пустой Мертвой Зоне!), держась за голову - может быть, я уже умерла, и поэтому исчезли все люди? Где-то через 20 минут этого кошмара и метаний по жаре я нашла крошечный гастроном, где по совету Веры начала прикладывать к локтевым сгибам огромные ломти салями, все это было немножко как во сне. Точно так же я бегала, помню, по Минску, когда меня накрывали панические приступы, но в Минске было сложнее - я совершенно не представляла, куда мне нужно забежать, чтобы наконец-то отпустило.

В метро Нью-Йорка недавно изобрели жанр Неразборчивого Объявления. Объявления, которые Не Слышны, должны звучать трубно и громогласно, как будто треть вод Земли окрасились красным. В них должны содержаться тревожные маркеры. Идеальное Неслышное Объявление звучит так: ATTENTION EVERYONE! SHSHSHSH SHSHSHS F TRAIN SHSHSH SHSHSHS SHSHS BROOKLYN SHSHSHSHSH SHSH! Смысл Неслышного Объявления в том, чтобы напомнить Всякому человеку: ничто не вечно. Не бывает постоянных маршрутов. Знакомые вам поезда - не всегда те поезда, которые отвезут вас в знакомое место. Намереваясь куда-то доехать, не забывайте о том, что некоторые не доедут в этот день никуда - и статистически это можете быть и вы, отчего нет. Доехав таки до дома, говорите себе: чудо, случилось чудо! Возможно, Неразборчивое Объявление - это как раз и есть жанр, манифестирующий чудо и выделяющий его, что ли, специальными неоновыми скобками в прозаическом потоке повторяемого и от этого обманчиво неизменного бытия.

Купила красное вино верде. Никогда так не делайте, слышите? Красное вино верде. Никогда (далее неразборчиво).

Лето 36

Собралась в прекрасной компании на выставку Хаима Сутина в Jewish Museum, но прекрасная компания по одному человеку начала отваливаться по причине здоровья ("Я сегодня выгляжу и чувствую себя, как... В общем, как любой потрет Хаима"). Нет уж, решила я, раз с завтрашнего дня у меня трехдневное свечное бдение, до Сутина я должна таки доехать. Тем более, что погода была подозрительно благостная - прокатилась гроза (если вы думаете, что рабочие, которые возводят у меня за окном Первый Небоскреб Бушвика, приостановились из уважения к Перуну - где там! теперь они гремят киркой, как электро-гномы, прямо в сиянии молний, отскакивающих от алюминиевых перекрытий! новый тревожащий душу строительный образ века - это не "Обед на вершине небоскреба", где рабочие кушают и читают газеты на поперечной балке - а мексиканские строители, стремительно возводящие многоэтажное здание в Бушвике в сильнейшую грозу!), все было масляным и влажным, от асфальта шел пар, свежо пахло собачьей мочой (видимо, дождь как-то активизирует собачкин феромон, я не знаю), по городу будто катком проехалось биение жизни, влажная дырчатая теплота.

Выставка Сутина, конечно, потрясающая. Портретов там не было, были натюрморты, но в основном исполненные насилия: бледные повешенные куры, бьющиеся на веревках жилистые ощипанные индюшки, кровавые туши. Оказалось, что Сутин одно время прямо-таки упарывался по мясным тушам (отчасти копируя великих мастеров, но на реальном материале - скажем, он покупал тушу, подвешивал ее в точности, как на одном из натюрмортов Рембрандта, и копировал - по сути, копируя не картину, а геометрию ее натуры), но рисовал, как ни странно, тщательно и аккуратно, поэтому туши быстро приходили в негодность и для пущей свежести и глянцевитости Сутин периодически обливал их из ведра свежей кровью (он бегал докупать кровь отдельно, то есть, это была другая кровь), чтобы выглядели как новенькие. Однажды к нему даже пришла полиция, потому что на соседей с нижнего этажа прямо с потолка начала капать кровь.

Но больше всего мне понравился натюрморт, где Смерть вцепилась в селедку. По всему видать, Смерть давно не едала селедки! Я совсем недавно ощущала себя ровно такой же Смертью, когда нашла на Брайтоне белорусскую селедочку "Маттиас" и вцепилась в нее ровно таким же жестом, представив, как буду в ночи есть ее с картошечкой (ох).

Посмотрите, какой прекрасный. Он так и называется, "Натюрморт с Селедкой".



На сайте музея, где я нашла эту селедку, под этой картиной написано: "Сутин приехал в Париж из крошечного еврейского местечка на территории современной Беларуси".

(НУ ЛАДНО, ХОРОШО, СПАСИБО)

А потом добавлено: "Из всех натюрмортов выставки именно "Натюрморт с селедками" плотно связан с еврейской жизнью в Европе. А еще с финансовыми проблемами и выживанием - в те времена для Сутина даже три селедки составляли настоящий пир".

Нам ли, белорусам, не знать, какой это пир - три селедки. И да, мы отвоюем свои три селедки даже у вцепившейся в них алчной Смерти.

По этому поводу купила в легендарном еврейском ресторане "Русс и дочери" (расположенном прямо в подвале музея) какой-то знаменитый бублик с селядцами и пошла его есть в Центральный Парк. Мне казалось, что я буду красиво сидеть на скамеечке, смотреть на белочек и птичек и меланхолично жевать бублик, роняющий селедочную слезу на омытый дождями песок (отчасти так и было, причем в селедочном соку тут же начали купаться воробьи), но я выбрала самый мерзкий райончик парка - около метрополитен музея! Поэтому мимо меня в основном ходили русские туристы и пристально смотрели, как у меня из бублика выпрыгивают масляные селядцы! (жители Нью-Йорка никогда не будут рассматривать, что и как человек ест, русскому туристу же все очень интересно, некоторые даже прокомментировали своим товарищам происходящее - тут что, есть кафе? это у нее гамбургер с рыбой? видишь, Маша, офисные работники Нью-Йорка все ходят обедать в центральный парк, я же говорила!). Видимо, я выглядела в точности, как Смерть на этой картинке!

Закончилось все тем, что какой-то эльфического вида светлый юноша спросил у меня, где здесь водопад.
- Тут есть водопад? - изумилась я. - В Центральном Парке есть водопад?
- Я тут впервые, - сказал он. - И я тут хожу и ищу его. Вот посмотрите на карту. Вот тут написано - водопад (он ткнул пальцем: действительно, было написано "водопад"). Выходит, здесь у вас таки есть водопад?
- Теперь есть, - вздохнула я. - Спасибо вам большое. Нам тут и правда ужас как не хватало водопада, если честно.



Link27 comments|Leave a comment

Лето 34. День Независимости [Jul. 5th, 2018|10:55 pm]
deja vu смерть
Лето 34

Я уже однажды написала Хороший Пост про день Независимости в Нью-Йорке - совершенно, кстати, не помню его содержания, но помню сам импульс, который точно был хороший - я тогда вернулась праздновать этот день в Нью-Йорк из Бард Колледжа, куда уехала учиться в первое свое лето, и мне важно было зафиксировать разницу между двумя 4 июля, 2014 и 2015 года - огромную, величиной в жизнь.

Посмотрела пост. И правда Хороший. Пусть будет тут. Лучше я уже не напишу! (к тому же, сейчас мне придется писать о том, как я устроила своего рода тропикариум своим хорошим любимым друзьям!)

В парке под Бруклинским Мостом ближе к фейерверку собралась огромная мучительная толпа, кажется, занявшая это благословенное место еще с утра. Люди были страшно нервные. В какой-то момент две женщины начали драться друг с другом голубем. Медленно, как во сне, они поднимали по очереди задумчивого, вязко, будто сквозь холодец хлопающего крыльями черноватого голубя, и швыряли его друг в друга, как бомбу, изрыгая проклятия. Люди визжали. Голубь описывал медленные бумеранговые виражи и возвращался, цепкий как муха, после чего женщины снова поднимали его, будто камень, и швыряли друг другу в лицо. Возможно, это какая-то национальная нью-йоркская забава - кинуть в противника голубем. Это как перчаткой по лицу. Держите, вам голубь. Вспомнила новость о том, как в Украине одна женщина избила другую гусем по лицу и гусь скончался. Вероятно, в будущем люди все чаще будут избивать друг друга животными, все к этому и идет.

В этот раз мы с Леной, а также Вадимом и Ниной решили поехать на Рокавей, к океану. Это была очень плохая идея! Оказалось, что весь Нью-Йорк поехал на Рокавей, к океану. Поэтому машины некоторым образом перестали помещаться на всех дорогах полуострова, и мы около часа парковались в каких-то прибрежных камышах и расспрашивали полицейского, не оштрафуют ли нас. Я не знаю, махнул рукой полицейский, мы не штрафуем, штрафует владелец пляжа, но не оштрафует же он тысячу человек, три тысячи, пять! С другой стороны, поняли мы с Леной, пляжу (который заповедник с дюнами и биосистемой) нужны деньги, почему бы не заработать их именно в день Независимости. В общем, мы стали в сельских кустах на обочине около покосившегося забора, среди песка и колонки с водой, ровно такая же улица есть в городе Борисове в райончике Дымки около Лядищ, где живет моя тетка Валентина, я прямо физически вспомнила, как я там парковалась, стараясь не буксовать в песке и не снести полмашины о неработающую водяную колонку.

Потом приехали Нина и Вадим. Я встретила их с кислой рожей: Вадиму передали для меня из Минска кое-какие лекарства от слюнного камня и глазной кисты, пару книжек, а также (тадам!) конфеты "Столичные" и двести долларов. Я немного ныла вчера, что хочу приехать к ним и забрать посылку (деньги, нужны были деньги), но потом нарыла денег самостоятельно и решила перенести визит.  Узнав, что ребята тоже едут на пляж, я на всякий случай написала: "Пожалуйста, только ни в коем случае не берите мою посылку! Нет! Не берите ее! Умоляю!". "Мы уже выехали", - написала Нина. О нееееет. "Не волнуйся, мы оставим посылку в машине", - сказала Нина.

В тридцатиградусную жару, да. У меня стало особенное кислое лицо и я долго радовала этим особенным лицом Лену, а потом и Нину с Вадимом.

Дело в том, что мне уже полгода не могут передать конфеты Столичные, с ними вечно случается херня - вероятно, реальность, в которой я ем конфеты Столичные, по ряду причин сейчас невозможна и нежелательна, поэтому мой биографический нарратив полон нелепыми случайностями, отдаляющими меня от этих конфет. Да, я слегка аддиктивна к Столичным минской фабрики "Коммунарка", они начинены сахарной водкой и сливочной помадкой, на них изображен охристо-желтый Дворец Спорта, а синестетически они напоминают мне какие-то ранние альбомы "Битлз" и еще такую штуку, когда тебе пять лет и ты ввалился по колено в пузырчатую серую дождевую лужу с прыгающими пузырьками. В Нью-Йорке таких конфет нет, я думаю, их не пропускает таможня. И я постоянно пытаюсь что-то придумать, чтобы мне их передали. Вначале конфеты передал мой отец с блоггером Липковичем, но блоггер Липкович, чьи чемоданы и так ломились перевесом, наврал моему отцу, что у меня преддиабетное состояние (уверена, он очень красочно все это ему изобразил) и сурово сунул конфеты назад, отметив (отец, судя по всему, начал наливаться восковой бледностью), что я хорошая дочь и умело скрывала от близких скорую смерть и ацетоновый выдох, но конфеты таки меня раскрыли. Я не в обиде на блоггера Липковича, потому что зато он передал мне ящик лекарств (от диабета тоже, что поделать). Но о конфетах я продолжала мечтать. Тогда конфеты мне передала Саша с психологом и поэтом Катериной, но Катерина улетала в похмелье и забыла взять с собой конфеты, но сказала мне, чтобы я скрыла от Саши, что конфеты не доехали, и я была вынуждена это скрывать. Потом они скормили мои конфеты Погодиной. И вот в третий раз мне передали конфеты "Столичные", начиненные водкой - и в тридцатиградусную жару добрые друзья взяли мне их С СОБОЙ НА ПЛЯЖ. В ПЛЯЖНЫЙ ДЕНЬ ВЗЯЛИ МНЕ ПОСЫЛКУ. ТЯЖЕЛУЮ. С КОНФЕТАМИ, НАЧИНЕННЫМИ ВОДКОЙ. И ЛЕКАРСТВАМИ. ООООООО. То есть, мы с конфетами таки не воссоединимся.
Я, наверное, ужасно ныла и испортила людям праздник! Да, я умею!

- Я поставила около твоей коробочки стаканчик со льдом, - кротким, немного укоряющим (как мне показалось) голосом сказала Нина. Я чувствовала себя мудаком. Нет в жизни поганей ощущения, чем сердиться на людей, которым ты безумно благодарен за совершенно бескорыстную услугу!

На самом пляже мы не без труда отвоевали квадратный метр около огороженного веревками огромного пустого пространства, слева от которого празднично кишел человеческий суп. Оказалось, что огороженное пространство - это 400 метров пляжной полосы, на которой какие-то редкие дюнные красноносые куличики вывели толпу птенцов и теперь учат их летать и добывать крабика из песчаной норки. Все это нам сообщила милая девушка в рейнджерском костюмчике с ультра-короткими шортами и роскошной сафари-панамкой: смотрите, это их первый полет, умилилась она. Куличики пританцовывали вокруг друг друга, ходили колесом, пищали. Выходит, нам досталось место у океана с бердвотчингом! Мы валялись у самой воды, ели кислые-кислые вишни с Брайтона (я не могу отказать себе в удовольствии периодически покупать адски дорогие корзиночки с вишней), я периодически уходила в волну и меня било головой о песок и пухлых мексиканских мальчиков, девушка-рейнджер периодически ловила в куличиковых яслях наушечных бегунов и (тоже била их головой о песок) отправляла их обратно: птички! вы ебанулись тут бегать, у нас тут птички!

- Вы волонтер? - спросила у нее Лена, - Такая хорошая работа у вас. А что нужно, чтобы ее получить?
- Нужно получить высшее образование минимум бакалавриат на биологическом факультете, - улыбнулась девушка.

В какой-то момент, когда я лежала лицом в песок и жевала вишню, все закричали: Таня, Таня! Я подняла голову и увидела, что прямо надо мной в раскаленном пространстве проплывает, как цеппелин, огромный, серый, в грозовые яблоки, конь в костюме. Это был конь с полицейским сверху, он не мог пойти по хрупким куличикам и поэтому пошел практически по мне. Так что мне грех жаловаться - на день Независимости Америка была ко мне щедра и явила мне множество птиц и Коня.

- Стать конным рейнджером совсем не сложно, - хищно сказала Лена, наблюдая, как полицейский на коне бредет вдоль берега и его ебашат по голове белыми фрисби. - Думаю, он волонтер. Можно просто какие-то анкеты заполнить, немного поучиться - и тебе дают коня.

(уверена, что полицейский добавил бы, что еще нужно закончить полицейскую академию и биологический факультет, где научат понимать коня!)

После пляжа мы съели гору мяса в замечательном турецком кафе, сидели там где-то часа два в ледяной прохладе, стуча зубами о кромку шашлыка, и уже когда собирались выходить, я вдруг поняла: посылка! моя чертова сраная посылка! я, видимо, забыла о ней, потому что была травмирована происходящим, а еще ненавидела себя за сессии продолжительного нытья в духе "если вы на машине, никогда не берите с собой чью-то посылку, если ее получатель без машины, и вы встречаетесь в легкий пляжный день, ведь ему будет тяжело, ведь обязательно нужно вначале предупредить, брать посылку или нет".

Посылка, сказала я, почему мы забыли взять ее с собой в ледяное турецкое кафе, вот я дебил и шляпа. Лицо у меня снова стало кислое, портящее праздник. А ведь еда в турецком кафе была такая вкусная, что черт с ними, с лекарствами, они мне уже и не понадобятся, а от конфет меня специально отводит судьба, возможно, меня погубит именно Столичная конфета. Может быть, я подавлюсь Столичной Конфетой, как Теннесси Уильямс, и умру.

- Надо было тебе просто сразу сказать, что там лекарство, - очень примирительно сказал Вадим.
- Я сказала! - чуть не заплакала я.
- Тогда надо было сказать, чтобы мы ее не брали с собой, - еще более примирительно сказала Нина.
- Я сказала! - снова чуть не заплакала я.
- Все нормально будет, - тихо сказала Нина. - Ведь я поставила около посылки стаканчик с ледяной водой.

Стаканчик с ледяной водой превратился в своего рода оберег.

Я забрала у ребят посылку, чтобы поехать с ней на веселую вечеринку на крыше с Любой, Франциско и другими славными ребятами.
- Она тяжеленькая, - сказал Вадим.
- Ничего страшного! - улыбнулась я. (мол, да! тяжеленькая! спасибище вам! вот я сейчас потащу ее через весь город!)

Я чувствовала себя полным дерьмом! Люди сделали мне что-то хорошее, а я расстроилась, что мне притащили посылку в жару без предупреждения! (даже сейчас пишу это и мне неловко!). Чтобы немного успокоиться перед веселой вечеринкой (я не хотела портить еще одно мероприятие кислым лицом! я терпеть не могу ситуации, когда ноющий друг - это я!), я зашла к Лене выпить чаю, до этого сообщив ей, что сегодня настолько не мой день, что в режиме вечеринке на крыши я наверняка упаду с крыши, и это даже будет отчасти честно и правильно.

Лене ужасно хотелось сладкого к чаю.
- Дай конфетку, - сказала она, указывая на мою многострадальную посылку. - Не жмись.
- Лена! - чуть не разрыдалась я. - Это Столичные конфеты, в которых мне отказано судьбой. Эти конфеты провели несколько часов в машине на жаре. Я ничего о них не знаю и не очень представляю, в какой они форме и чем они являются сейчас. Ты должна сказать вслух: да, я сама осознаю ответственность. Я принимаю все, чем стали эти конфеты. Это мое собственное решение.
- Дай просто конфетку, а, - уже немного раздраженно сказала Лена. Я протянула ей конфету дрожащими пальцами. Лена развернула и откусила ее - и из конфеты фонтаном полилось. Казалось, конфета бесконечная, и в ней портал. Возможно, конфета рыдала. Вероятнее всего, от стыда за меня.
- С какой стороны из нее течет? - сквозь шум водопада закричала Лена, - Посмотри, с какой стороны льется, мне не видно!
- Ты сама на это подписалась! - закричала я. - Я предупредила! Я предупредила же! Господи, да что за день такой сегодня!
- Таня, - сказала Лена, - У меня нет претензий. И я не говорю, что я не подписывалась на состояние конфет. Я всего лишь хочу знать, с какой стороны из конфеты льется. И больше ничего.
- Отовсюду, - убитым голосом сказала я.

Кажется, в этот момент и загремел салют и я некоторым образом просветлилась.

Потом я поехала в штаб кмпартии Нью-Йорка (черт, теперь придется прятать пост под замок, чтобы кмпартия не узнала? или можно оставить так? я напишу кмпартию как кмпартию и тогда наша ночная вылазка на коммунистическую крышу не загуглился!) - мы сидели на крыше напротив Отеля Челси, я рассматривала огоньки сияющих витражей, за которыми наверняка празднуют призраки (отель уже давно закрыт на реконструкцию, но именно в эту ночь где-то треть окошек переливалась янтарно-фиолетовыми пятнами) и думала о том, почему при встречах с незнакомыми людьми я несу такую несусветную ахинею. А потом поняла: тут просто никто никого не запоминает (я тоже), поэтому я интуитивно рассказываю эксцентричные странные штуки (впрочем, как правило, строго биографические, без преувеличений), чтобы хотя бы запомниться. С другой стороны, зачем запоминаться. Учитывая, что трое из пятерых, которым я наутро после вечеринки прислала приглашения в друзья на Фейсбуке, мне так и не ответили - незачем, действительно.

Похитила из штаба кмпартии брюшорку "Как нам установить коммунизм во всем мире", подложила ее на столик в кухне: раз уж соседки развели чертов коммунизм в нашей ванной, пусть они как минимум задумаются о происходящем. Хорошо хоть, танки по пятой Авеню не ходили.
Link49 comments|Leave a comment

Лето 32, 33 [Jul. 5th, 2018|02:36 pm]
deja vu смерть
Начала опаздывать с постами: лето набирает обороты! Эти два кусочка лета я фрагментарно вспоминаю в электричке, которая ползет к океану, и в ней крутят сальто спортивные пацаны, в отношении которых я никоим образом не сноб и не р., просто я страшно боюсь случайной травмы - если из-за качнувшегося вагона (или моста, Нью-Йорк таки сейсмическая зона) на меня рухнет чугунный акробат, моя страховка покроет только то, что выйдет за рамки пяти призрачных тысяч.

Лето 32

Понедельник на работе проходит бойко и душно: Селин устраивает переучет, и когда я робко пищу что-то о том, что вот потолка же нет и он отваливается по кусочку, и что в кладовке тайная свеча уже покрылась медвяной пчелиною росой, а внутрь человек зайти не может из-за духоты, она оптимистично заявила: подумаешь духота, я дочек возьму, мы все мигом сделаем. Мне вручили двух французских подростков с брекетами, густыми бровями и ярко-салатовым лаком на ногтях: Кьяра и Луна, кому-то 14, кому-то 12, не разобрать. Выяснила, что французские подростки считают и пишут половчее меня, но утешилась тем, что в 14 лет мозг еще свежий, в нем нет необходимости держать всю эту взрослую чушь, поэтому этим мозгом можно считать, рисовать, любить (обожаю возраст 14 лет, я в нем полностью вступила в права владения собой как душой и личностью, что ли, как будто выдали ту дверь, к которой я подошла - и в значении ключа, и в значении бесконечного приближения). Действительно, все бойко посчитали, выпили ящик розового лимонада, я даже умудрилась попутно продать какой-то распаренной японке бюст Марии Антуанетты банного, розового, сакурового оттенка. Больше у нас никто ничего не покупал, все сидели по домам и дышали кондиционером, обычная Нью-Йоркская летняя жизнь.

Вечером встретилась с Алисой, подругой Жени Добровой, передала с ней Жене пробники (Женя коллекционирует духи). Супруг (или жених) Алисы, Сэм, так искренне и хорошо сказал: все белорусы, которых я знаю, добрые, светлые люди, очень приятные, как же они себе выбрали Лукашенко, не могу понять. На автомате ответила: ну, я вот тоже считаю американцев очень приятными, а они вот Трампа себе выбрали, причем по идентичной схеме; но тут же интуитивно почувствовала, что сказала не то, расстроилась, вечно забываю, что и правда немало приятных людей теоретически могли за него голосовать; так не хочется никого обижать, так сложно быть осторожной.

Кондиционер за ночь вымотал меня совершенно. В такие дни это выбор между афазией и апофенией, тьфу, гипоксией и гипертермией: после пары часов кондиционерного сна встаешь с разломами в голове, из которых струится лунный свет; выключаешь кондиционер и открываешь окно, заливая разломы ледяной водой из-под крана; с прекращением кислородного голодания наступает перегрев, сосуды наполняются густым малиновым сиропом, ноги и руки набухают влагой; через час этого всего ты закрываешь окно, включаешь кондиционер и дышишь углекислым газом, зато сердце здоровенькое. Еще, кажется, я сьела отравленный вьетнамский арбуз. Ну, зато слюнная железа вылечилась, думаю я утром, не узнавая себя в зеркале. Как будто мое лицо пожевали невидимые пчелы.

Лето 33

Писала сценарий про Энди Уорхола, его приняли. Или дело в любви, или у меня стало лучше получаться, или и то, и другое верно.

Из-за жары и общего одурения пару раз пыталась совершить телефонный звонок важному человеку по приложению "погода". Ну, по плюс тридцати пяти почему и не позвонить бы, жар проводит мысль. Или в такие дни, как сейчас, всё проводит мысль.

Ближе к вечеру таки выбралась на океан (всегда помню и мысленно повторяю тот фрагмент из книжки Патти Смит Just Kids: мол, как бы ни было тебе тут трудно и невыносимо, помни, что это город на большой воде, и ты можешь всего лишь сесть на поезд метро и уже через час быть на берегу океана, и это своего рода чудо), там под дождем слушала The Smiths и ходила по воде. Кажется, Цой заимствовал и у Smiths, кстати - странно, что раньше этого не слышала. В поезде метро кто-то распиливал доски, и хоть бы один пассажир голову повернул (отмечаю это как то, что я раньше всегда стремилась записывать, будучи тут туристом - восхищающая меня невозмутимость нью-йоркеров перед лицом ненормативной странности; теперь же я сама из тех, кто не поворачивает голову, но в то же время я фиксирую лето, поэтому вынуждена углублять рефлексию). Над океаном висит ягодных оттенков туча, на Брайтон завезли мелкую кислую вишню, как в детстве (стоит, впрочем, она ровно столько же, сколько и необходимо брать с человека, желающего вспомнить детство), у Людмилы Стефановны Петрушевской вышла новая книжка, которую я тут же покупаю, потому что мне необходимо отовсюду поддерживать Людмилу Стефановну (это при том, что мне некуда складывать книжки).

Поднялась на второй этаж книжного RBC, чтобы посмотреть на огромный стенд ФРАМовских книжек. Такой простой способ почувствовать, что ничего никуда не исчезает, и в то же время - такое хрупкое. Сколько я тут нахожусь, столько тут и этот стенд, причем он периодически пополняется: вижу на нем новые "Сказки старого Вильнюса", подхожу и осторожно глажу пальцем обложку (и думаю сейчас, это же фраза Веры, это как будто бы пост Веры, ха-ха).

Поздно ночью выхожу в магазин купить воды, еле-еле бреду сквозь плотный, как масло, полуночный воздух Бушвика, по дороге встречаю измученного, распухшего мужика, ползущего навстречу, в абсолютно идентичной моей футболке Psychic TV. Молча показываем друг другу thumbs up и расползаемся в разные угловые гастрономы. Нет, бабуля, никуда ты этим летом от нас не уйдешь.

Снилось, что приехала в Минск, шатаюсь там какая-то одуревшая по дворам и перекресткам, зарываясь лицом в темно-изумрудные колкие кусты сирени и задирая голову под дрожащими в лунном свете сетчатыми кронами лип, и ежеминутно заливаюсь слезами, как будто бы из души вырвали с корнем что-то невидимое и мерцающее, что и было тем самым корнем, или душой, или возможностью хоть что-то вырвать, отделить, раздвоить. Саундтрэком, естественно, была песня Space Oddity, и в целом это напоминало выставку Дэвида Боуи в Бруклинском Музее, только вместо интерактивных картин из жизни Боуи - невозможные эти фрагменты Минска: слюдяные девятиэтажки в Серебрянке, тихая недвижимая река без доступа к реке, серая полоса леса за углом. Проснулась распухшая и заплаканная. Это все жара, это все жара. Маленькие серые мухи, покрытые шерстью, невозможность слушать музыку (когда я в последний раз что-то слушала? в голове при этом постоянно крутятся какие-то скорбные песни из детства вроде U2 и Dire Straits), апельсиновые корки на завтрак и на обед, и навсегда покинутый мной теперь чужой рай в Instagram - я ведь думала, что мне будет больно видеть, как они там без меня - но когда я получаю сообщения в духе "Таняяяя мы поехали на необитаемый остров на Гудзоне с палатками и кострами и как жаль, что тебя с нами нет", я вдруг чувствую, что ничего не чувствую, и мне не больно. Как сказали обо мне во время защиты магистерского тезиса: на самом деле она взяла отсюда гораздо больше, чем все остальные. Выходит, можно запросто без боли изъять себя из места, без которого, кажется, ты не сможешь - но только в том случае, если без него ты на самом деле не сможешь. Если все-таки сможешь - будет больно, и, возможно, очень долго.
Link8 comments|Leave a comment

Лето 31 [Jul. 2nd, 2018|06:03 pm]
deja vu смерть
Июль начался наивысшей точкой жары - когда я вышла с работы, я поняла, что организм не совсем понимает, как дышать: воздух снаружи тела был ровно той же теплоты, что и внутри. Казалось, что я дышу картофельным паром и у меня гайморит (спонтанное воспоминание, до этой секунды начисто вымаранное из всех возможных кэшей - мерзкая липкая юность, кривая носовая перегородка!). Вспомнила, что Питер Кристоферсон рассказывал про Таиланд, о том, как там размыты сенсуальные границы между тобой и миром из-за того, что температура тела совпадет с тем, что вокруг. И параллельно вспомнила душераздирающую историю про то, как дышала картофельным паром из кастрюльки на первом курсе, и А. притворился, что у него тоже гайморит, чтобы залезть ко мне в кастрюльку. Картошку, конечно, мы потом ели всей нашей компанией.

Нашла холодную станцию метро - это Бауэри. Она ледяная, как гробница. Кто был в Нью-Йорке летом, тот знает, что в жару некоторые станции метро превращаются в ад с чертями и финскую сауну: из-за того, что поезда беспрестанно перерабатывают человеческий пот и слезы в ледяные ручьи кондиционера, чадящий жар адских сковородок выбрасывается прямиком на платформу, поэтому станции-хабы, где ходит больше одного поезда, превращаются в кошмар (в жару плюс 30 там обычно в районе плюс 40). В прошлом году какие-то ребята даже устроили на станции Бродвей-Лафайетт настоящую сауну - выдавали всем полотенчики, хлестали веником, спа-салончик опять же маленький развели. Многие прониклись, скинули офисные костюмы, взяли белые халаты, это же Нью-Йорк. Сейчас я на Бродвей-Лафайетт ни ногой, после работы бреду в тайское кафе "Сестра дядюшки Буна" (и это не тетушка Бун, внимание!), покупаю пад тай с креветками и салат папайя (все эти жаркие дни я поглощаю пищу маленьких огнеедов, хотя в обычной жизни не выношу острую еду!) и спускаюсь в хладные покои Бауэри. Пускай это станция Припять (я знаю, о чем говорю), а также там всюду нассано - в такую погоду это просто хладный храм души, ледяными молотами стучащий в мое сердце. А то, что нассано - это ерунда. В конце концов, человек, который провел 7 часов среди самых изысканных парфюмерных сочетаний юга Франции, по идее даже должен стремиться к контрасту. Пад тай, опять же.

Доехала домой, там фигачит кондиционер, я сажусь прямо под него и начинаю безголово давиться едой. Потом встречаюсь с Ниной в Бушвике - Нина продолжает вести активную культурную жизнь: она уже посетила Центральный Парк и концерт Ocean Colour Scene, а сейчас идет в приличный Бушвик на концерт группы Algiers. Я живу на границе Бушвика и Бедстая, приличного там мало, Нина давала понять, что райончик этот немного стремный, хотя сегодня он был образцовый: у нас подудонилось буквально пару калушат и их даже не разбирали с мигалками и полицией - они тихо завалились куда-то за бар "Бизарр" и там рассматривали одуваны, пробивающиеся через графитовые надломы в тротуарах.

Обнаружила, что немного расстраиваюсь, обнаружив, что кто-нибудь из моих близких друзей не читает эти записи, хотя прекрасно знает об их существовании (нет, это не обязанность читать - скорей, я почему-то ловлю себя на досаде, когда у меня спрашивают, как прошло что-нибудь, о чем я уже написала!). Но тут вот что важно, и вот в чем я должна быть самурай, хрустальный воин и елочный шар на самом крепком в мире волоске - если даже при полном отсутствии времени я всегда нахожу время, чтобы написать текст, это совершенно не значит, что другие люди при полном отсутствии времени найдут время его прочитать. Скорей всего, не найдут. И это нормально. Временем можно управлять только так: физически расширяя его через преодоление своих человеческих возможностей.

Ночью голова болела так невыносимо, что казалось, как будто инопланетяне берут пробы моего мозга без наркоза (плата за преодоление человеческих возможностей? цена управления временем? тот джин-тоник, который я необдуманно взяла в баре "Скайлайн"?). Ну, подумала я сквозь эту разновидность бессонницы, возможно, они вложат что-то на место сбора проб, пусть хотя бы пленочку какую-то - mr. alien brain vs skinwalkers (только что подумала: надеюсь, этим летом мне не придется писать некролог Дженесису Пи-Орриджу!).
Link16 comments|Leave a comment

navigation
[ viewing | 40 entries back ]
[ go | earlier/later ]