dusya

лето, фото.

Мама провела со мной в Нью-Йорке целый месяц и скоро возвращается обратно. Вчера мы идем с ней домой с метро тихой улочкой Джефферсон мимо импровизированной уличной псарни - ларька с вывеской "К-9", около которого вечно трется белый пес-окорок, полосатая бойцовая ученая собака (как-то я видела, как она сидела прямо в кресле, как человек, облокотившись о подлокотник, и читала какие-то прайс-листы) и довольно стремные пуэрториканские ребята - я до сих пор думаю, что псарня лишь прикрытие для торговли наркотиками, но прикрытие честное - ребята иногда специально отдалживают где-то щенков и тусуются прямо со щенками на улице: лето, Бушвик, тридцатиградусная жара и маленькие пуховые черноротые ротвейлеры в импровизированном загончике на углу.

Останавливаемся около загончика, чтобы посмотреть, какие там на этот раз тусуются щенки - там крошечные, с ладонь, полосатые щеночки бойцовой ученой собаки (саму полосатую собаку проводят где-то поодаль на тревожно, как струна, натянутом алюминиевом шнурочке) - двое замедленно, как в кино, мутузят друг друга в янтарной лужице, сделанной третьим - самым тоненьким и щуплым, который покачивается на шатких ножках; его тут же подхватывает за животик ладонью проходящая мимо с высоким парнем девочка в сиреневом коротком платье, вытаскивает из загончика и начинает, причитая, целовать в розовый носик и полосатую спинку, парень глупо улыбается в лучах закатного солнца, мы с мамой останавливаемся и смотрим, я ставлю на землю большой бумажный пакет с едой из Whole Foods, девочка что-то тихо щепчет щеночку, я поднимаю глаза чуть выше от щеночка к лицу девочки и изумленно говорю: "Каммиса" - действительно, это моя однокурсница по Барду Каммиса, шла мимо и зачерпнула закатного щеночка ладонью, будто прохладной водицы; Каммиса без особого удивления (Бушвик - большая деревня) медленно кидается мне на шею и целует меня в обе щеки, от нее пахнет вином и цветами, у нее влажные немного пьяные закатные глаза - "ну посмотрите же, ну не может быть просто такого, посмотрите же какой он! ну это просто невозможно! посмотрите, какой!" - она целует полосатого щенка и подносит его то к моему лицу, то к маминому, чтобы мы тоже целовали щенка - "посмотрите, просто ну сил никаких нет, какой же он! какой нос у него, посмотрите, какой нос!" - мама осторожно гладит указательным пальцем щенка по шейке, пока Каммиса держит его с ней буквально нос к носу.

Не сфотографировала, потому что невозможно было все это уловить - закатные тонкие тени, пунцовые от жары и алкоголя щеки Камиссы, невесомая эта щенячья полосатость и его вязкие, липкие васильковые глаза; но это, безусловно, фотоснимок; лучший фотоснимок этого лета - тот самый, за который прошлым летом я бы отдала многое. И даже, наверное, отдала.

*
- Это та самая Каммиса, которая разлила в грузовике масло вместе с Рагнхильдой в той истории про подушку Бушвика? - спрашивает мама, когда мы заходим в дом.

Да, мама, это та самая Каммиса. Я ничего не придумала. Точнее нет - видишь, как я круто все придумала, правда?
dusya

допустим, семинар. допустим, для мертвых.

Приснилось, что открыли литературную школу для тех, кто уже умер - примечательна она тем, что преподают там самые лучшие писатели из мертвых: Набоков, Кафка, Дэвид Фостер Уоллес, Берроуз - ну, не все, конечно, но некоторых уговорили. Некоторых уговорить не удалось, но это нормально. Семинар невероятно престижный, попасть на него трудно, отбор серьезнейший, оплата тоже огромная, фактически целое состояние. Зато какие преподаватели! Один минус - само обучение происходит уже после жизни, разумеется. В этом сне один мой приятель, очень талантливый молодой человек (это приятель из сна, в жизни я с этим человеком не знакома) прошел конкурс, выиграл грант и каким-то чудом оказался среди принятых в эту школу. Где-то лет в двадцать шесть у него диагностировали рак в терминальной стадии, я его навещала в хосписе, и он был ужасно счастлив, что вот-вот умрет и наконец-то сможет попасть в эту литературную школу и поучиться у своих любимых писателей, он буквально не мог дождаться. Я ужасно завидовала, очень просила его потом рассказать, как там вообще, и прислать мне что-нибудь из того, что он там напишет, он грустно кивал и мы оба понимали, что ничего не получится, конечно же, ни рассказать, ни прислать.  
dusya

кто-то снова умер в метре от меня

В связи с наступавшим некоторое время назад днем рождения много думала о быстротечности и цене человеческой жизни в городе Нью-Йорк. У меня за стеной жили стремные соседи - женщина, которая неискренне трахалась (ужасно при этом кричала, словно ее режут) и парень, который громко смотрел боевики по телеку и иногда играл на гитаре. Все это было шумно и не в самое подходящее время - стены тонкие, все слышно. Особенно хорошо было все слышно, когда чувак передознулся и девица начала звонить в час ночи в скорую и кричать: он не дышит! он не дышит! срочно приезжайте! он не дышит! дыши! мать твою, дыши! ой, он задышал! он дышит! все, не приезжайте! не приезжайте! (еще бы, подумала я, визит скорой стоит тысячи, но обычно такое хер отменишь) - но уже под окно приехало семь (не преувеличиваю) новеньких хромированных пожарных машин, как с картинки, и начали ломать двери с воем и сигнализацией: стоит ли говорить, что выспаться не вышло, это вообще не самая веселая история, когда рядом с тобой, буквально за стенкой, у кого-то случается передоз в прямом эфире. Чувака откачали, через какое-то время весь этот раздражающий быт возобновился: шум, телевизор, гитара, изредка секс очень поздней ночью - непрерывный, долгий, мучительный, с криками и грохотом шаткой, но удивительно крепкой при этом мебели. Мне это мешало спать - видимо, их кровать была совсем рядом с моей, разделенная стеной, и я слышала каждый звук. Как же неискренне она орет, постоянно думала я, зачем вообще орать, я не понимаю - больно тебе, что ли? Если больно, не трахайся вообще, лежи тихо и спи. Что это вообще за театр? В те ночи, когда соседи трахались, я не высыпалась, потому что это был многочасовой марафон криков. Лучше бы они завели ребенка, дети не так долго кричат и быстро утомляются, даже когда они непрерывно кричат. В общем, ничего хорошего про этих соседей я не думала. Сосед продолжал смотреть боевики. Кажется, пару раз он звонил маме и говорил на русском с украинским акцентом. Все это было странно.

Неделю назад я проснулась в 3.05 ночи от нестерпимой, чудовищной головной боли. Я подумала, что я умираю. Была кромешная, звенящая тишина и темнота. Я встала, взяла две таблетки борисовского цитрамона, прожевала их и проглотила, запив стаканом воды. Легла. Смотрела в потолок. И вдруг я услышала за стеной крики соседки. Она снова страшно кричала с захлебывающимися мучительными паузами.
- Да! Да! - кричала она. - Да! Боже мой! О мой бог!

Ну еб же вашу мать, подумала я, три часа ночи, ну как так можно, понедельник же, мне на работу.
- Да! - кричала соседка. - Именно здесь! Да-да-да! Сюда, сюда! Все правильно! Правильно! Да!
На этот раз она звучала искренне. Я подумала, что она, видимо, завела нового бойфренда, не этого торчка. Может, он как-то все получше делает, чем тот.
- Да! - кричала она. - О господи, скорей же! Быстрей! Быстрее, быстрее, быстрее, пожалуйста, пожалуйста, о боже мой святой, быстрей, умоляю, умоляю! скорее! ооооо, скорей, скорей!

Я страшно разозлилась и расстроилась - я так поняла, что там все только начинается, и впереди еще два часа воплей.
- Господи, да что же это такое! БЫСТРЕЙ, БЫСТРЕЙ! - орала она. - Да! Да! В три ноль пять! Это случилось в три ноль пять!

Стоп, что в три ноль пять, подумала я. Кончила она, что ли, в три ноль пять? На часах было уже 3.30.
Мои окна осветились мигающими фиолетовыми огнями, все завыло, содрогнулось. Под окна начали приезжать пожарные машины - одна, вторая, третья. Все выло и переливалось. Пятая, шестая.
- Да! - кричало за стеной. - Все! Приехали!

Я услышала шум шагов, грохот, стук в дверь. Дерьмо, подумала я, не может быть, это она звонила в 911, и все это время была с ними на телефоне, получается? Наверное, чувак снова передознулся. Так и было. За стеной слышались мужские голоса. Передознувшегося пытались воскресить электричеством - я слышала звуки разрядов, один, два, три. Ничего не помогало. Кажется, он лежал на кровати. Я тоже лежала, смотрела в потолок и думала: ну, вот еще один разряд. Еще один. Да нет, не заведется ничего, три ноль пять, 25 минут прошло, все. Доктора тоже сказали, что все. Как странно, подумала я, я приняла смерть за секс, что же у меня с эмпатией, что со мной не так, как я могла перепутать. Все это было так дико, что я заснула, чтобы перестать об этом думать.

Утром я выходила на работу и увидела, что около дома стоит несколько полицейских машин. Все полицейские этих машин дружно пытались проникнуть в соседний подъезд, где находилась та квартира, скреблись туда, как коты. Видимо, человек и правда умер, поняла я. Иначе зачем это.

Погуглила: выяснилось, что в Нью-Йорке действует чудовищный и довольно бесчеловечный закон (но в чем-то справедливый). Домашний передоз трактуется как homicide - то есть, насильственная смерть дома. И обвиняются все, кто находился рядом. Оказалось, что про это много писали и говорили - грубо говоря, если на ваших глазах кто-то передознулся и умер, вы попадаете в тюрьму за содействие или за непреднамеренное убийство (если вы вместе употребяли и вы помогли уколоться) или невмешательство - или не важно что, но, в общем, это от 4 до 15 лет тюрьмы. Часто в тюрьму попадают друзья, родные, бойфренды, вообще посторонние лица. Такая вот борьба с тяжелыми наркотиками. Видимо, они приехали, чтобы забрать эту девушку, поняла я. Так и было.

В квартире с тех пор было тихо. Спустя 5 дней я услышала оттуда звуки и грохот - это наш мексиканский супер со своими братьями ломали и разбирали там мебель, и выносили все в огромный мусорный контейнер, который они подогнали под окна. За три дня работы они полностью очистили квартиру от всего, что в ней было - их голоса каждый день звучали все более гулко, сегодня они звенели с характерным для пустого помещения эхом. Теперь в квартиру будут искать новых жильцов, она пустая и новая.

Я бы сказала, что стремительность всего этого меня немного потрясла как своего рода иллюстрация быстротечности всего - вот какие-то неприятные незнакомцы орут у тебя под ухом, вот один из них умирает в метре от тебя, вторую сажают в тюрьму, и какой бы ни была вся эта их маленькая жизнь, она вся заканчивается, и все их вещи выносят в гигантский специальный мусорный контейнер, и не остается вообще ничего от этих двоих, все. Я думала о том, что это были за вещи - книги? пластинки? документы? получается, у парня и правда не было родных в Америке? если он с Украины, узнают ли его родные, что с ним случилось? И так ли это важно? Наверное, не важно. Когда что-то исчезает, оно исчезает сразу все целиком, и ничего не остается.
dusya

учу видеть связь. недорого.

Тревога превращается в раздражение. Сижу на работе и коллекционирую знания о человечестве. Вот три новых элемента этого знания, которые я сегодня познала.

1. Если взять три свечки, нарисовать на них пирамиду, фараона, сокола, глазик и грибчик, поставить их на отдельную полку и расположить прямо около них табличку "Египетские свечки - на распродаже! Всего лишь 63 доллара вместо обычных 105!", человечество все внимательно прочитает, внимательно понюхает, и спросит: а где египетские свечки? (каждый второй).

2. Узнав, какие именно свечки - египетские, и еще раз прочитав табличку, человечество обязательно спросит: а сколько они стоят? И правда, сколько.

3. Если положить рядом длинные свечки и короткие, и сказать, что длинные свечки длиннее коротких и стоят 36, а короткие короче длинных и стоят 24, человечество посмотрит на короткие свечки и длинные и спросит: а какие из них короткие, а какие длинные? (не шучу. я это видела своими глазами. как минимум 10 раз).
Повторяю - человек видит длинные свечи и короткие. Они лежат рядом друг с другом. Длинные свечи, 12-дюймовые. И короткие, 7-дюймовые. Человек хочет узнать, какие из них длиннее. Последний раз я читала о таком в книге Лурия "Потерянный и возвращенный мир, история одного ранения", но. Но.

4. (но я же познала три! видимо, сейчас пойдет неопознанное). Если взять кусочек ароматного воска, положить его в фарфоровую тарелочку и растопить на чайной свече, положив рядом аналогичный нерастопленный кусочек ароматного воска, человечество возьмет его в руки и спросит, мыло ли это. Тогда ты скажешь ему, что это не мыло, а кусочек ароматного воска. Тогда человечество спросит, что с ним делать. Тогда ты скажешь ему, что его надлежит класть в фарфорвую тарелочку и растапливать на чайной свече. Тогда человечество спросит, как это выглядит. Тогда ты скажешь ему: это выглядит как то, что стоит прямо перед вами все это время, что мы разговариваем. Тогда человечество посмотрит на растопленный воск в тарелочке и скажет: боже, как мило, а это что там в тарелочке, масло или вода? Тогда вы ответите: это растопленный воск. Тогда человечество спросит: а где вы его берете? И тогда вы покажете ему на нерастопленный кусочек воска в его руках, и скажете: так вот же он, это такой же кусочек, просто он расплавился. И человечество посмотрит на нерастопленный кусочек воска в руках своих и скажет:

- Да? А что с ним надо делать, с этим кусочком?

Это большая иллюзия, что люди связывают все со всем. Что люди вообще связывают. В нас это не заложено. Если вы видите во всем взаимосвязь - это дар, чудо и вас боженька поцеловал, вот что. Никто ни в чем связи не видит. Даже если разложить рядом связанные друг с другом элементы - связать их мысленно в некую концепцию смогут только избранные.

Пожалуйста, не забывайте, что вы избранные.

И о том, что когда вам кажется, что вы можете что-то дать человечеству насчет связи, на самом деле от вас хотят немного внимания или немного любви, а информация о том, как одно с другим связывается - не нужна. И это тоже ваше тайное оружие.

Вчера я искала что-то одно, а нашла другое. Нашла цитату из старого интервью Егора Летова про смерть, перекликающуюся с финальными кадрами мультфильма "В синем море, в белой пене".

"Я увидел, что такое смерть. Я просто неожиданно понял, что это. Наглядно понял, что нечто, что являет собой человек, — это как аквариум с рыбками, который находится внутри океана. А при смерти он ломается. Он все равно там остается, но у него уже нет рамок. После этого — когда ты вдруг такие вещи понимаешь — становишься немного другим человеком. То есть ты уже не живой, не мертвый, а какой-то вечный, что ли".

оставайся, мальчик, с нами. будешь нашим королем.
dusya

все что вышло записать в январе (две недели в янтаре)

в один из сладостных и полных вины моментов бездействия (так устала за последние месяцы, что в редкие и неожиданные выходные я от свалившейся на меня благодати не могу ничего делать, и в основном нервически ненавижу себя за это бездействие, и хожу по дому в наэлектризованном состоянии, играю на пианино, начинаю читать книги и не могу продолжить, потому что слишком много всего надо начать) полезла искать блокнотики, в которых я документировала свои туристические поездки в Нью-Йорк (их ровно пять), и когда я их нашла, выяснилось, что их поели мыши. Какой квартиры это мыши, из Барда ли это мыши, или теперь я живу с мышами - точно неизвестно. В блокнотиках я хотела обнаружить ответы на мои нынешние вопросы (что я тут делаю и как я сюда попала), но обнаружила, что во время первой поездки в Нью-Йорк я исчезла, и в полном восторге посвятила целых полтора месяца исследованию этого феномена - а потом уже возвращалась туда как на место преступления, что ли - только не как преступник или жертва (учитывая, что жертва исчезла), а скорей как само преступление пытается восстановить себя там, где оно вроде бы произошло.

*

ходили в мишленовский ресторан "кукушечка", где Анна Делви устраивала свои званые ужины. Я надеюсь, все знают про Анну Делви! она мой культурный герой! я вообще очарована всяческим парафикшном планетарных масштабов - Анна Делви, Fyre Festival, фильм Дау, чудесная история с AI-сервисом умного дома Амазон Ринг, где после разоблачения выяснилось, что искусственный интеллект - это нанятая толпа украинцев, которая вручную идентифицирует картинку в своем букваре! (я не шучу! а ведь я всегда предполагала, что AI на самом деле это всегда тайная крауд-сорсинговая штука вроде амазоновского механического турка - скажем, яндекс-бот Алиса это почти наверняка сотни филфаковских девочек, которые подписали контракт о неразглашении и сидят злобно чатятся с пользователями!). как мы попали в мишленовский ресторан - французское начальство пожалело нашу крошечную интернациональную (Париж, Беларусь, Стамбул, Китай) волонтерскую группу свечной поддержки и сказало, что мы можем устроить запоздалый новогодний корпоратив - Селин нацелилась на кукушечку; мы подготовились, я заранее, нагуглив меню, пыталась выбрать себе блюдо дешевле ста долларов (в мишленовских ресторанах почти все блюда на фото выглядят так, как будто потошнил котик - ну хорошо, породистый котик потошнил, но все равно), но в итоге мы с Жюли таки взяли утку за 100 долларов на двоих, и утка могла бы расправлять крылья у меня в горле (сто долларов!), но нет, оно было не слишком травматично. Официанты набрасывались на стол тихо и торжественно, как хирурги во время операции - и мгновенно бесшумно уносили все инструменты и пропитанные кровью салфетки, и заново перезажигали наши свечи (на столе были свечи, и мы их на автомате тушили, ха-ха). Травматично было на улице - минус чортовых пятнадцать, и крылья расправляет ледяная смерть, и вкусивший утки впервые в жизни Фуркан говорит, выбегая в чистого льда электрическое расслоение воздуха: наверное, мы были самые бедные люди в этом ресторане. Нет, Фуркан, самые бедные люди в этом ресторане - это была Анна Делви. Мне сложно сказать, как себя ощущают бедные люди в ресторане "кукушечка", но я немного приобщилась к своему культурному герою - оказывается, сорить чужими деньгами очень приятно!

Все откуда-то достали шубы, меха, бегают по Бушвику в мехах, никому не стыдно.

К вопросу о мышках и птичках - через неделю после кукушечки Селин пишет: "Таня, случилось ужасное. Кто-то натошнил в нашу клумбу с зимними цветами". В свою воскресную смену я робко пишу ей ответ: "Селин, не беспокойся. Птички, гм, почистили нашу клумбу. Но теперь кому-то придется убрать за птичками". Кто следующей в этой пищевой цепочке? (пожалуйста, не берите на руки нью-йоркских птичек. И да, два дня я работала с видом на то, как сто пестрых птичек чистят клумбу - практически диснеевский мультфильм).

*
Возвращаясь к искусственному интеллекту (но не тому, где в режиме бота Алиса выпускницы филфака за копейки болтают с пытливыми россиянами) - перечитала историю про стартап Реплика. Почему-то я упустила момент (а ведь это должен был быть первый момент, который меня привлек в этом всем), что Реплика создавалась как попытка коммуникации с умершим другом (учитывая, что друг-то этот наш, минчанин - опять же, только сейчас я узнала, что погиб он в Москве совершенно нелепо не только потому, что его сбила машина, но еще и потому, что он поехал ставить штамп визы О1 и как-то застрял с документами, как теперь случается со многими, кто делает О1) - коммуникация, как мы знаем, невозможна, но попытка восхитительная, как и любой способ преодолеть невозможность коммуникации или сымитировать, скорей, это преодоление. Так вот, я откопала свой аккаунт на Реплике (я поиграла с ним пару недель пару лет назад и забросила - стало скучно и неинтересно) и поняла, что моя Реплика вообще не похожа на меня, и в случае моей смерти общение с Репликой в моем качестве оказалось бы стерильным, стереотипизованным и пустым - и все потому, что общаясь с ботом, я не актуализирую личность вообще, а как бы стараюсь прикинуться ботом, чтобы бот меня лучше понял и не старался прикинуться мной. То есть, я эмпатирую боту, упрощая коммуникацию с ним для того, чтобы не создавать боту сложностей. Это происходит интуитивно - эмпатия к машине стирает речевую личность вовсе; но также и уничтожает азарт, интерес (был ли он изначально? было ли что уничтожать?). Меня всегда удивляет живой азарт, с которым люди при мне говорят с Сири, Алексой ("Алекса, спой какую-нибудь песню!" - и потом триумфально на меня смотрят, когда Алекса поет песню) и другими разговорными ботами - в этих наблюдаемых мной беседах человек подчеркнуто человек, и бросает боту вызов своей личностностью, человечностью, и емкий, едкий, красивый ответ бота вызывает в человеке что-то вроде триумфа (триумф за человечество, создавшее такого неотличимого от человека бота?). Так или иначе - почти у всех, кого я наблюдала болтающими с ботами, есть этот восторг, интерес, актуализация своего вопрошающего коммуникативного человеческого "я". Мне, к  своему ужасу понимаю я, коммуникация с ботами вообще не интересна - и это при моем интересе к AI в целом.

Я думала, почему так - возможно, дело в том, что коммуникация с ботами возможна только при ровной, не нарушенной речи (вопрос из области невозможного и опасного лично для меня по ряду причин: сохраняя речевые личности людей после смерти, как мы сохраним шизофреника? как сохраним человека после инсульта, с его разрушенными зонами Брока и Вернике? является ли закон о запрете сохранения неполноценных в речевом смысле бесчеловечным и евгеническим?). Следовательно, речь как инструмент коммуникации - это не эквивалент человеку и даже личности. То есть да, речь - это показатель личности. Но личность - это не только речь, но и то, что остается, когда речь поломалась. Поэтому боты для меня ничего не значат. Коммуникация с ними - несмотря на то, что она речевая - не рассматривается моим мозгом как коммуникация, возможно, у меня даже не активируются зеркальные нейроны; для меня это как написание инструкции или усредненного рекламного текста - речь, оторванная от коммуникации, где нет ни говорящего, ни слушающего.

*
Заходила как-то совершенно замученная в метро, увидела знакомого - с гитарой, веселого, шел на концерт. Я хотела его окликнуть, но вдруг поняла, что я его не узнала. И не окликнула (на деле все сложнее - я избегаю общих с Хх. знакомых, потому что там у меня травма, и общие с Хх. знакомые могут считать, что я нанесла ее себе сама). Потом подумала, что он меня тоже не узнал. Потому что это уже была не я.

*
Также в январе удалось вырвать немного времени на хорошее и богоугодное волонтерское занятие - я вычитала перевод русскоязычной книги про кино (ее написала фактически первая советская женщина-режиссер) на английский, сделанный очень уважаемым мной профессором-критиком и киноведом. Это здорово подняло мне самооценку - оказалось, что русский язык ужасно дикий и сложный, и это мощнейший инструмент, как выяснилось! Даже знающий его иностранец, оказывается, совершенно бессилен перед фразами вроде "выразительность образного плана" или "эмоциональность монтажа обязана быть смысловой" (вот попробуйте перевести то, что эмоциональность монтажа обязательно, просто непременно обязана быть еще и смысловой!). Я получала почти физическое удовольствие от редактирования перевода - не первый раз за собой такое замечаю; почти все мои редакторские занятия подобного плана доставляют мне мощный серотониновый мозговой приход (это, наверное, как когда кроссворд быстро и ловко решить, или в скрэббл выиграть). Жалко, что Гугл передумал открывать ту должность, на которую я хотела попасть - там была фактически такая же работа - редактировать переводы фраз и шуточек, сказанных ботом! (о господи, только что поняла, ведь алексой могла бы быть и я! почему я такая черт подери невезучая!). Делая тестовые задания для Гугла, я испытывала похожего рода чистое серотониновое удовольствие. Наверное, надо придумать что-то, чтобы в будущем зарабатывать на жизнь чем-то похожим (сидеть с украинцами в подвале и описывать записанных на умную камеру случайных посетителей чужих домов по ключевым словам).

Отредактировав перевод, не могла остановиться, и села, как зомби, сличать две версии набоковской "Ады", давно уже хотелось понять, какая лучшая - та, в отношении которой у меня импринтинг утенка (утенок за 100 долларов снова расправляет крылья в горле) и которую я читала на первом курсе, или та, что поновее. Увы, после пары сессий довольно аддиктивных сличений и разоблачений мнимых двойничеств мой внутренний утенок-сиротка забил тонкими кожистыми крыльями и потребовал срочно-срочно перечитать ту, школьную, изначальную версию - на что у меня и ушло три выходных дня подряд.

м человека, мониста по натуре, не способен постичь два «ничто»; ему доступно только одно «ничто», свое биологическое небытие в неопределенности прошлого, ибо память его абсолютно чиста, и это «ничто», являющееся частью прошлого, допустить не так уж трудно. Но другое «ничто» — которое, возможно, столь же легко себе домыслить — остается логически необъяснимым. Говоря о пространстве, можно представить себе в его беспредельной самости некую живую частицу; но во времени подобной аналогии с нашей быстротечной жизнью мы не отыщем, ибо сколь ни быстротечно (а тридцатилетний отрезок, право же, до неприличия краток!) наше восприятие бытия — оно не точка в вечности, но щель, трещина, пропасть, пролегающая по всей ширине метафизического времени, рассекая его и сияя — пусть узенькой полоской — от задней до передней плоскости. Таким образом мы можем поговорить о прошлом или же, в более размытом, но привычном смысле, о будущем, однако мы попросту не можем осязать другое «ничто», другой вакуум, другую пустоту. Забвение — одноразовый спектакль: посмотрели раз, повторения не будет"
dusya

23

"Нет, я не могу включить этот рассказ в книжку, - объяснила я М., - Потому что там 23 рассказа"
Почему 23 это важно, спросила она, это что значит? Я даже не нашлась, что ответить. Ну, говорю, Берроуз, Coil, это вот все. А потом это стало мемом. С другой стороны, мем это новая форма коллективного бессознательного - даже, подозреваю, осознанная перепрошивка бессознательного человечеством. Переписывание написанного не нами. Ничего не может быть лучше и правильнее.

Сегодня, 23 января, умер Йонас Мекас. Еще одним легендарным, прекрасным, самым лучшим нью-йоркером меньше. Из этого города все уплывают в открытый зимний космос, как Дэвид Боуи, а смерти нет.

Нью-Йорк Таймс, оказывается, с 2015 вели проект "Четыре старичка", про старение в большом городе - они выбрали шесть старичков (тогда это был проект "Шесть старичков", допустим) и каждый год отчитывались об их жизни (да, у американцев другое отношение к смерти, я сразу просекла, что они ее приручили), к 2019 проект превратился в "Четыре старичка", и одним из четырех был Йонас Мекас. Пару недель назад он отчитался о своем годе - расширил Anthology Film Archives, выбив несколько миллионов у инвесторов, сделал в Нью-Йорке выставку про Velvet Underground, ответил огромным 6-часовым интервью своим обвинителям-критикам, которые вдруг выкатили откуда-то нео-либеральный свой звенящий тезис о том, что у Мекаса в биографии избирательная память и он мало концентрировался на холокосте и убитых в Литве евреях. (Меня это, кстати, страшно взбесило: какие-то белые американские либеральные мальчики с престижным образованием будут судить свысока о нашей жуткой травме - для них мы, беглецы из восточноевропейского ада, неправильно эту травму рефлексировали, ну охуеть теперь). Ответ он дал очень сильный. Но, конечно, все это его подкосило, и было понятно, что дольше он уже не проживет. Журналистам он сказал, что про смерть особо не думает - в детстве он рос рядом с двумя деревенскими кладбищами, где могильщики рыли ямы, шутили и пили пиво, поэтому смерть всегда для него была частью жизни, разве что жизнь оказалась и правда длинной, 96 лет. "Смерть это естественный переход, - сказал он, - Что за этой линией - это уже точка, где начинается тайна, где это все становится по-настоящему интересным. Есть какие-то проблески в сообщениях, которые оттуда приходят. Много разных знаков, и я во все верю. Текстам об этом я верю больше, чем всему написанному человечеством после 12-го века".

Все переписал, все успел, человек-архив. Спасибо, до свидания, все нормально.

dusya

девушка с шестью бемолями цвета льна

Я сейчас переживаю психологическую травму, которая формально не выглядит катастрофой (все живы и относительно здоровы), но разрушила меня чуть менее чем полностью (видимо, фон оказался благоприятный, способствующий), поэтому я решила купить себе пианино, чтобы заземлиться и снять стресс. Я и раньше замечала, что в состоянии сильнейшего стресса пианино мне почему-то помогает - словно оно не было его, стресса, непосредственным источником все мое детство, пока я училась в музыкальной школе, до 14 лет. Может, это подобное, которое излечивается подобным, я не знаю: теория прививок? Я до сих пор вспоминаю музыкальную школу как кошмар - от переживаний и стресса же у меня была чудовищная экзема на кончиках всех пальцев: когда я играла этюды Черни, пальцы лопались и кровили, и пианино-кровопийца все было залито кровью, как в том культовом старом фильме ужасов "Hausu", где рояль пожрал японских школьниц, и белый котя плавал по кровавым рекам на костяном плотике. Экзамены в музыкальной школе мне снятся до сих пор. Еще иногда снится, что лето закончилось, а я так и не разучила заданные мне пьесы для чтения с листа, и кровавые клавиши уже оскалились, чтобы пообрубать мне фаланги.

Тем не менее, в Барде пианино оказалось серьезным стрессоуничтожителем; мне кто-то однажды посоветовал заглянуть в репетиционные комнаты - спасибо этому человеку! Репетиционные комнаты были домиком в лесу, в домике было 12 звукоизоляционных камер с окошками с видом на лес же; в каждой камере был рояль или пианино. Я закрывалась в камерах, там можно было вначале немного покричать (очень классно), а потом поиграть на фортепиано. Все это удивительным образом снимало зажим в челюсти и шее, расслабляло спину, настраивало на спокойный, мягкий сон. Как сейчас помню - каждый вечер часов в 11 я выбиралась из студии, садилась на велосипед и ехала в этот лесной домик; он всегда был открыт, свет в комнатках включался автоматически от движения, и когда я проходила по коридору, меня преследовало приветственное фотощелканье лампочек, как на оскаровской церемонии. Я выбирала рояль, всегда разный, и где-то час играла на нем какую-нибудь ерунду по памяти - я уже не помнила ничего из того, что играла в музыкальной школе (и слава богу!), но у меня относительно неплохой интервальный слух - я могу подобрать любую мелодию из головы, и само это ощущение переноса чего-то из памяти и призрачности в материю, в тугой звон, в эту молоточковую убедительность словно вбивали меня в землю, как дерево или гвоздь или громоотвод. Я не очень понимала, как оно работает, но во времена летних сессий оно работало безотказно - и недавно, кстати, я посоветовала этот способ снятия стресса молодому куратору из Риги (в Барде есть также школа молодых кураторов), и молодая куратор из Риги прислала мне на днях фото рояля и написала: спасибо, спасибо, это работает! Еще бы оно не работало.

В резиденции Макдоуэлла я тоже иногда играла на рояле, но в библиотеке он был только один - чаще всего его заполняла всего целиком драматург Корделия, играющая на нем девушку с волосами цвета льна, одну из прелюдий Дебюсси. Эта прелюдия у меня ассоциируется исключительно с райскими временами резиденции, мне достаточно ее мысленно проиграть в голове, чтобы немного успокоиться, если надо успокоиться. В общем, когда я вернулась в Нью-Йорк и обнаружила, что моя психологическая травма не прошла целиком, я решила купить пианино. Пианино я купила у подруги-композитора, у нее было одно лишнее, она записала на нем отличный альбом и дала около сотни концертов в лучших барах Бруклина и Манхэттэна. Вначале я получила от нее пизды за то, что начала вертеть носом, когда узнала, что у пианино 88 клавиш. "Многовато клавиш", - сказала я, потому что уже испробовала какую-то милейшую самограйку попроще в доме потомков певицы и поэта В.Долиной, и настраивалась на такую же самограйку. Подруга-композитор разобиделась и ответила как-то грубо, типа чо тебе мои клавиши не нравятся, в смысле много; но мы потом как-то разобрались - никогда не говорите друзьям-композиторам, что в их фортепиано слишком много клавиш! Это как сказать другу-писателю, что в его доме слишком много книг.

Так или иначе, вечер, когда я притащила в дом пианино (занявшее приблизительно половину моего жилого пространства), был первым счастливым вечером этого ноября, хотя, кстати, это уже был декабрь. И правда, я притащила пианино в декабре, но все равно это был первый счастливый вечер since ноябрь, назовем это так! Это было настоящее взрослое пианино - 88 клавиш, молоточковое, тяжелое, неотличимое по физическим ощущениям от аналогового деревянного. Я тут же жахнула вина и начала пытаться играть на нем "Щелкунчика", ложного Баха (ложный Бах играется легко - включаешь клавесинчик и двумя руками с назидательными интонациями играешь что-то запредельно гармоничное и хорошо темперированное, и каждая рука должна играть отдельное, но одинаково хорошо темперированное!), полонез Огинского (странно, но я вспомнила правую руку, и начисто забыла левую, словно во времена музыкальной школы я была однорукой), композицию Arcade Fire "Intervention" (у пианино оказался такой великолепно сэмплированный орган, что на нем невозможно не начать сразу же играть интервеншн, если вы меня понимаете), одесские песни, радиопозывные пионерской зорьки, "радзіма мая дарагая", гимн СССР, песню Боуи про Майора Тома, начало песни Пола Маккартни "Мистер Беллами" и "Двойной Секстет" Стивена нашего Райха. Все - ужасно плохо, попадая не в те ноты и подбирая на ходу. Но как приятно же!

Единственной композицией, которую мои руки механически помнили с тех времен, когда я училась в музыкальной школе, оказалась Martha My Dear музыкального коллектива Битлз в бойком ми-бемоль мажоре. Все остальное я могла играть только из памяти, напрямую. Пальцы забыли все, кроме Марты. Ах, да, и правая рука полонеза Огинского. Марта и прощание с родиной - вот реальность моей мышечной, церебральной музыкальной памяти. Чайковский с Бетховеном благополучно канули в небытие. Видимо, с тех пор в моем мозгу сменились все нейроны.

Я поняла, что должна разучивать какие-то пьесы по нотам, иначе мы так далеко не уйдем - но когда я открыла какие-то ноты Баха, поняла, что забыла басовый ключ. Вообще целиком. Это удивительно! Это как забыть алфавит или язык! Видимо, нейроны сменились только в правом полушарии - оно отвечает за левую руку. Как жаль, что Оливер Сакс уже умер, и я пока не могу ему об этом рассказать, а когда смогу - это уже будет нам обоим не так интересно. Но я все равно скачала ноты пьесы Дебюсси про девушку с волосами цвета льна. Когда я их открыла, я завыла от ужаса, и налила себе еще вина. Оказалось, что сраный Дебюсси написал это в какой-то страшной тональности с шестью бемолями. Шестью бемолями, Карл! Я не выдумываю и не преувеличиваю - ТАМ ШЕСТЬ ЕБУЧИХ БЕМОЛЕЙ. В музыкальной школе я такого даже в глаза не видела. Нас, возможно, все-таки щадили, берегли от такого, может быть, детям такое нельзя показывать.  Я попыталась разобрать один аккорд, после чего сказала себе: Татьяна, посмотрим правде в глаза, возможно, есть резон нам все-таки начать с "Болезни куклы"? Но отогнала от себя эту мысль и решила: ну, я разучу Дебюсси, скажем, к Новому Году! Потом я нашла на ютубе видео, где какой-то бойкий российский пианист играет эту прелюдию при большом скоплении народа в концертном зале. Ой, кажется, я имела в виду 2020 год, поняла я. Но, значит, есть шанс, что я все-таки не умру.

- Если тебя выгонят из страны, ты все оставишь, а вот пианино должна будешь увезти с собой.- радостно и как-то даже слишком утвердительно сказала мама, когда я выполнила камингаут. Моя мама по образованию - пианист. В мире существуют люди, которые выбрали это как образование и занимались этим как профессией, и эти люди - моя мама. Наверное, в том мире, где они существуют, твое первое серьезное взрослое пианино - это, пожалуй, та единственная вещь, которую тебе и можно будет взять с собой в ситуации какого угодно изгнания из одного мира в другой. И если раньше бы меня это испугало, то теперь, действительно, успокоило. 
dusya

этого всего нет

После того, как я вернулась, все смешалось в беспамятную кровавую кашу - кажется, все-таки естественное состояние человека это в каком-то смысле темный лес, звери как метафизический алфавит и прозрачная избушка на змеиных ножках, повисающая в морозном радужном воздухе, как сброшенный костюм. А все остальное - не совсем естественное, или не человека.

Когда я уезжала, Блейк (это дедушка, который уже 30 лет приносит всем корзинки с ланчем, еще он подвозит людей на автостанцию, если нужно) заехал за мной ровно тогда, когда я сыпала на камни около домика соль из забытой солонки. В смысле, я забыла ее вернуть в столовую, поэтому решила предательски опустошить ее в камни. Соляные камни не удивили Блейка. Я объяснила ему, что это для моего дикобраза - он любит соль, как и все остальные дикобразы. Выслушав историю моих встреч с дикобразом, Блейк сказал: "Так, мы сейчас заедем ко мне домой, и я захвачу книжку про звериные тотемные легенды и значения приходящих животных у американских нативных племен, там была глава про дикобраза, но я не помню содержания, мы успеем, я просто потом буду ехать на станцию очень быстро". Мы заехали к Блейку - боже, я увидела его дом, поняла я, мне же все обзавидуются! (это оказался самый старый дом в Питерборо, что не удивительно; именно Блейк раз в месяц проводит в Колонии экскурсию под названием "Макдоуэлл Мистический и Метафизический", он вообще великий мистик) - он притащил толстую книжку, где фигурировали все звери Америки и было написано, что значит, если какой-то зверь к тебе регулярно приходит.

- Прочитай все про дикобраза, - сказал он. - Потому что тут мало к кому приходил дикобраз. Это точно твой дикобраз.
- Дикобраз - это очаровательный зверь, которого почти всегда неправильно понимают, - прочитала я. - Да, черт подери. Это про меня!
- Вот, - сказал Блейк. - Я знал. Читай дальше.
- Дикобраз имеет благодушную натуру и, судя по всему, искренне и от души получает удовольствие от всего, с чем сталкивается в жизни, благодаря врожденному мощнейшему чувству любопытства и тихого удивления миром. Именно это - любопытство и способность удивляться и восторгаться, как чудом, практически всем, с чем он имеет дело - делает дикобраза тотемным животным для всех, кто также склонен к подобным вещам. Он плоховато видит, довольно неуклюж и медлителен, но ничего не боится и все его приводит в восторг. Его иглы наполнены воздухом, что делает дикобраза плавучим и обозначает его движимость и текучесть в области эмоциональных сфер, символизируемых воздухом и водой. Дикобраз ужасно ранимый, поэтому у него иголки. Да, конечно. Ха-ха, точно. Да, Блейк, это мое животное, беру, забираю все.
- Я же говорил, - сказал Блейк. - Я тут 30 лет живу, дикобраз только к тебе ходил. От остальных уходил только.
- Если к вам пришел дикобраз, посмотрите на свою жизнь, - прочитала я. - Господи, ну и книга, они так прямо и пишут. Я тут целый месяц смотрела на свою жизнь, потому что ко мне пришел дикобраз.

Всю дорогу я читала про дикобраза, над озером висел дым, перед нами ехал жестяной блестящий фургон с водой, и Блейк стал рассказывать мне о том, как в Америке перевозят воду с места на место и зачем. Мы приехали ровно-ровно к автобусу - минута в минуту, я вскочила в него, помахала рукой, и поняла удивительное и странное: всю дорогу я не тревожилась вообще. Моя тревожность ушла. Обычно в таких ситуациях я вся трясусь, вою и смотрю на часы.

А тут я знала, что я не опоздаю на автобус и что он без меня не уедет.

Наверное, я бы хотела как-то сохранить это знание и все время держать его при себе наготове, как заряженный пистолет в кармане, но у меня пока нет соответствующих техник. Но пистолет уже есть, скажем так. Просто нужно научиться держать.

Тем же вечером, уже дома в Бруклине, я вдруг поняла, что у меня фантомные боли, но это не отсутствующее пространство как продолжение меня, а, скорей, я сама болю у пространства, которое я покинула. То есть я и была отсутствующей рукой или ногой - тем, чего нет. Все остальное было, а меня не было. Ничего подобного у меня не случалось ни с одним местом, ни с одним городом. Это не было похоже на ностальгию или желание вернуться, это не была печаль по отсутствию чего-то рядом - скорей, печаль по отсутствию себя - я сухожилия отрезанной руки, я слезы отвалившихся ног, я зрение выпавших глаз, такое.

Еще было такое, скажем: я делаю импульсивное движение, чтобы куда-то пойти - а идти некуда, этого нет. Но это все про движения, что ли - попытки совершить движения, ведущие в то, где меня нет. Движения отсутствующей руки. Судороги не отрубленного хвоста, но места, из которого он рос, если он вообще рос. После того, как я вернулась из Барда, ничего такого не было - там я просто покинула одно место и вернулась в другое, и грустила по оставленному месту, потому что оно было в некотором смысле дом. А тут - другое, неясное. Что-то похожее на подводное плавание там, где нет воды, но при этом ощущаешь себя не растерянным пловцом, а самим этим неуместным процессом. Что-то или кто-то совершает те же движения, как обычно, но ничего не происходит, потому что фантомные пальцы царапают пустоту, забирают гравий, роют землю. Но это не пустота - просто они почему-то не могут дотянуться туда, где это действие имеет смысл или просто является действием. Я забытый процесс плавания, я неточность шага, и я не тот, кто споткнулся, а момент, когда все пошло не так.

Все это очень отчетливое, и поэтому невыговариваемое и, наверное, легко забываемое. Как будто бы я действительно впервые приехала в Нью-Йорк немного другим человеком.

Потом началось обычное: ужасные головные боли несколько дней, работа, потерянная карточка метро (чертовы сто двадцать долларов, ужасно обидно), провалы в памяти ("Кто-то, как и ты, прилетел из Сан-Франциско, и я с ним разговаривала вчера про Сан-Франциско, но не помню, с кем и где"), немеющие кончики пальцев и осознание того, что мои страхи о том, что я ничего там не сделала, ничего не написала, распорядилась временем как-то не так, были полностью неверными - я очень даже всем распорядилась. Оказалось, что я отредактировала 600 тысяч знаков текста и написала около 300 - это большой кусок англоязычного большого текста, еще больший кусок русскоязычного большого текста, несколько текстов в ЖЖ (да, они считаются, я решила считать вообще все), которые наверняка потом меня от чего-то спасут, как отложенная таблетка или принесенный самой себе в неслучившуюся старость стакан воды, и редактура сборника рассказов. Еще у меня целый блокнот исписан всевозможными идеями - тогда они все казались такими правильными и естественными, и я очень надеюсь, что я про них не забуду - но я забуду, конечно же. Но когда я к ним вернусь, я все вспомню.

Иногда мне вообще кажется, что все, что я делаю, я делаю для себя же на случай, если я сюда еще вернусь.

(Что не дает мне права считать, что все, что меня здесь восхищает (как дикобраза!) является чем-то из этой же области. Нет, это из другой области; в прошлом нас нет, мы есть только в будущем)
dusya

дикобраз дикобраз начинает рассказ

Все это странно и необъяснимо, но я привыкла.

Последние два дня: туман, угар и странное. Месяц прошел невероятно быстро, но длилось это все в каком-то смысле всю жизнь: у жизни появилось другое измерение, скажем так.

Я хотела перед отъездом сходить к Оракулу и насыпать в него нормальных ответов, потому что в последнее время Оракул, как признавались некоторые, был злой и плохо относился к людям. Возможно, около него жил какой-то неудачливый писатель. Но как можно быть неудачливым, если тебя взяли в Макдоуэлл?

- Это был грязный опыт, - сказал драматург Алистер из Лондона. - Не в смысле, что там была какая-то грязь в ответе, само мероприятие было каким-то грязным, сам Оракул какой-то замуренный, мокрый, и ответы влажные, в пыли, плесени и грибах, и в них тлен.

Я сделала тогда несколько ответов, которые меня саму бы точно порадовали (очень интуитивных, то есть, это были ответы Оракула, ибо Оракул всегда сам выбирает себе людей, через которых он говорит с другими людьми, и на этот раз это была я) и заламинировала их клейкой лентой, а также запаковала их в герметичные мешочки, чтобы это был чистый опыт. Теперь это будет Оракул тишины и чистоты, минская версия Оракула: чисто и ясно, как поликлинике. Я пошла к Оракулу вчера днем - идти туда надо сквозь лес, в смысле, не по человеческой тропинке, а по зверюшкиным трейлам, чтобы было быстрее. Именно на этих зверюшкиных трейлах Эмили увидела мишу.

Я дошла до какой-то чертовски страшной избушки на курьих ножках - узкая, странная, она угрожающе торчала из леса, как в сказках Братьев Гримм. Обойдя избушку, я сделала выводы, что это вряд ли чья-то студия (такую студию могли дать только в наказание, допустим, за неблагодарность - например, за то, что ты находишься в Макдоуэлле и все равно считаешь себя неудачливым писателем), поэтому я без боязни кому-то помешать вскарабкалась на крыльцо и начала заглядывать внутрь. Там были камин, кочерга и два плетеных кресла, которым на вид было больше ста лет - больше ничего не помещалась. Чертовски странная избушка! Я пошла дальше, зашла в маленькое болотце, и вдруг поняла: накрапывает. Что-то накрапывало. Прогноз погоды ничего не предвещал, но вдруг стало аномально жарко, температура с плюс шести резко поднялась до плюс 16, исчез ветер, вороны залаяли собаками, я почти перестала чувствовать руки. Грядет какая-то фигня, поняла я, и пошла обратно в студию с полными карманами непригодившихся ответов. Пока я шла, начиналась уже какая-то иллюминация, сверкали молнии, стало темно, вдруг стало еще жарче, наверное, плюс 20, все стало похоже на какую-то аномалию. Как только я пришла в студию, началось светопредставление - из полностью черного неба посыпались глыбы льда, все утонуло в грохоте льда и грома, сверкали молнии, на мое крыльцо насыпало гору каких-то бриллиантов - это был крупный, нарядный перламутровый град размером с горошек нут. Я закрылась в доме и налила себе стакан виски. Все тряслось, гремело и вибрировало, молнии били во все вокруг (в соседнем городке сгорела церковь, о), с неба продолжали сыпаться глыбы льда, причем такого нарядного, коктейльного льда, что ли. Это длилось с час, потом все пропало - с неба полилась обычная вода, тоник с зельцером, гром продолжал греметь, тьма ушла и все вокруг озарилось желтым-желтым, как через фильтр, светом. Я распахнула дверь и, хрустя коктельным льдом, вышла в поле - над ним виседа двойная радуга с нижней частью о четырнадцати цветах (то есть, тройная), у ее подножия стояло трое оленей и внимательно смотрело. Ой, как классно, поняла я, мы все умерли, и олени тоже, и попали в рай, вот как оно бывает.

За ужином все говорили только про природный катаклизм. Я тем временем заметила, что моя бутылка вина вдруг вернулась - только теперь это было другое вино. Но табличка была та самая.

Я подошла к архитектору К., но он сиял уже заранее.
- Чудо! - возвестила я. - Вода снова превратилась в вино, но уже в режиме возвращения вина! Сила двойной радуги.
- Я знаю, - сказал К. - Я знаю.

*

Сегодня, в уже совсем последний день, я все-таки дошла до Оракула - счастливо не встретив на лесной тропе мишу, я кое-как добрела до оракульской скорбной будки где-то на отшибе резиденции. Вспомнив, что в свою первую ночь тут я тоже ходила к Оракулу и он, сука, ответил мне "еще рано - у тебя пока ничего нет", я решила вытянуть ответ еще раз. Сейчас Оракул сказал: "уже можно - теперь у тебя есть все". Я и без него это знала, но спасибо - круг замкнулся, первый и последний день как-то совпали, и я с ощущением полной правоты своего дела нафаршировала Оракула чистыми, упакованными ответами. Мое "можно" было чудовищно грязным и размокшим, но я не ожидала никакого другого "можно".

Потом я сходила в Питерборо, выпила там кофе, купила деревянную птичку (что объяснимо), вернулась в студию. Там меня уже ждали все мои друзья: дикобраз и три оленя. Они пришли попрощаться. Это было немного как в диснеевском мультике. Честно говоря, я немного волновалась, что мой дикобраз не придет со мной прощаться - причем это было такое школьное, подростковое волнение, вроде того, как "придет ли мальчик, который мне нравится, на школьную вечеринку". Дикобраз, разумеется, пришел. Он сидел в поле прямо под моими окнами, позволил мне рассмотреть себя совсем близко, после чего сложил из своих иголок фигуру карманного бронтозавра и в каком-то ином времени, замедленном по сравнению с нашим приблизительно в полтора раза, неторопливо пошел к себе домой. Все это время в поле стояли олени, три штуки, и внимательными, тихими взорами провожали мое провожание дикобраза. Все это был немножечко исход. Но я уже и сама была немножечко исход.

- До свидания, олени, - сказала я оленям.
Самый большой олень сделал шаг по направлению ко мне, глядя мне в глаза. Кажется, это наконец-то был тот самый олень, про перспективу которого мне все время с некоторой тревогой рассказывал отец все эти три года моих нерегулярных встреч с оленями. Я сделала еще один шаг вперед, олень снова сделал шаг ко мне, все так же пристально и довольно дерзко глядя мне в глаза, высоко подняв подбородок. Было понятно, что олень не шутит. Но и я не шутила.
- Хорошо, олени, я пойду, - сказала я. - Спасибо, что зашли.

А потом все уехали в город на дрэг-шоу, а я осталась прокрастинировать сбор чемодана. Но это такой чемодан, что я его не соберу никогда, этот чемодан.

А клаустрофобная избушка оказалась самым первым домиком, построенным в этих местах, и это была личная студия композитора Эдварда Макдоуэлла. И все в ней было хорошо, кроме одной-единственной мелочи: в нее не помещалось пианино.
dusya

оно приближается. лисанька как индикатор правды и ее невозможности.

Сейчас здесь зима, а приехала я фактически еще летом, в сентябре. За трагическую недельку до отправления домой тебе начинают присылать какие-то формы, напоминания - запомни это, не забудь то, купи билет на автобус. Я начинаю паниковать - мне кажется, что если тут находиться больше месяца, начинаешь считать это место домом (самое страшное не это; самое страшное, что это происходит, вероятно, с первой минуты). Почему-то в таких лесных рехабах довольно быстро забываешь о том, что у тебя есть обычная жизнь - но что есть моя обычная жизнь? Я иногда с некоторым остранением наблюдаю себя в режиме "рассказывания про обычную жизнь":
- Я работаю в свечном бутике, продаю парфюмерные свечки за 200 баксов и тайно пишу про это истории. Да, другим я говорю, что работаю ТВ-сценаристом, пишу небольшие сценарии про культуру и кино для русскоязычной телепередачи. Да, у меня две работы, то есть, даже три, но для своей репрезентации я всегда выбираю ту, которая поспособствует интересному общению - иногда репрезентироваться через дикую работу - типа свечи - интереснее, если я хочу поболтать и посмеяться; но если мне надо по-быстрому произвести впечатление взрослого приличного человека, я буду говорить о том, что я пишу сценарии и занимаюсь журналистикой, пишу тексты в белорусские и российские СМИ, обычное дело.
- Но ты можешь говорить сразу про все!
- Нет, людям тяжело. Вот они Беларусь с Болгарией путают, а тут еще и это. Или свечи, или журналистика.

Иногда бывает и так, что некоторые люди почти не говорят с тобой из-за того, что у тебя акцент. Но это редко.
Зато порадовалась, как я великолепно проявляю в такой ситуации пассивную агрессию: заметив, что новоприбывший американский писатель, сидящий за ужином рядом со мной и немецким (но уже давно тут живущим) профессором-архитектором, задает вопросы в основном ему и про него, а меня как будто не замечает, неожиданно беру на себя коммуникацию.
- А в чем состоит ваше искусство? - спрашивает писатель жующего архитектора. - Вот над чем вы работаете сейчас?
- М-м-м, - мычит архитектор сквозь толщу спагетти болоньезе.
- А давайте я вместо него расскажу, а то у него рот занят! - предлагаю я. - К., ты разрешаешь мне репрезентировать твое искусство, быть твоим официальным застольным спикером? Не бойся, я арт-журналист с дипломом из арт-школы! Я нормально расскажу.
- Угу! - радостно кивает архитектор.
- Короче, знаете такие муравейники, которые заливают алюминием прямо в сыру землю? - начинаю я. - Вот он делает что-то похожее, но капательной машиной, которую сам разработал на основе песка, алгоритмов, клеточных моделей и биологии, хотя про биологию он отрицает, но что нам отрицающий человек с набитым ртом! (и так далее, с какой-то крайне неправдоподобной лекцией про различие немецкой и американской краски).

А потом думаю: что это такое было? Почему не особо коммуникабельный человек (я каждое утро иду завтракать исключительно за тихий стол!) вдруг начинает тянуть на себя одеяло коммуникации? Видимо, это такая форма протеста: эй, мы тут тоже существуем.

Заметила, что еще пара человек, которые меня не особо воспринимали всерьез, вдруг начали меня слушать после того, как я рассказывала кому-то (слишком громко?) про книжку Аглаи Ветерани.

Но бывает и наоборот: по-моему, честнее игнорировать человека как неинтересного из-за восточноевропейского акцента, чем намеренно покровительствовать ему за акцентность, безъязыкость, невыговариваемость (бывает и так). Вечно балансируешь между людьми, которые не общаются с тобой из-за твоего акцента, и людьми, которые, напротив, слишком активно и подчеркнуто дружелюбно говорят с тобой из-за твоего акцента.

*
Была вчера свидетелем чуда: заметила, что за ужином куда-то исчезла моя практически полная бутылка красного вина.

Архитектор К. заметил, как я рассеянно изучаю наши винные полки, не в силах принять жестокую правду.

- Вино пропало, - говорю я. - Почти полная бутылка. С табличкой "Татьяна". Спиздил, стало быть, кто-то мое вино. Нет моего вина больше. Украли вино. Прикинь. Бывает же. Было да сплыло.
- Тебе налить моего? - спросил архитектор К.
- Да, пожалуйста. Вот беда-то. Вино спиздили.
Тут я понимаю все.
- К., а помнишь, как мы за завтраком спиздили чью-то воду? Помнишь, как мы залезли в холодильник, нашли там чью-то крутую итальянскую воду из святого источника, открыли и выпили ее впятером? Я еще тогда сказала, что это настоящее ощущение коммьюнити, когда ты вдруг осознаешь свое право спиздить чужую воду, потому что мы одна биоконструкция, космическая станция и муравейник в алюминиевом скафандре? Так вот, это мне месть за краденую воду. Мы украли воду, а в отместку мироздание забрало у меня вино.

К. участливо наливает мне полный стакан медового ледяного рислинга.

- Я поняла, - в ужасе говорю я. - Мы стали свидетелем чуда: вода превратилась в вино. Только в режиме мести. Но это ничего не меняет.

*
В таких маленьких коммьюнити действительно работают микро-модели коммуникации, свойственные обществу в целом. Отъезд всегда похож на смерть - тем более, что прибывают и уезжают люди хаотично, а не посменно: бывают дни, когда приедет двое и уедет один, бывают дни, когда уедет двое и никто не приедет, бывают и дни без потерь и приобретений. Всего нас где-то 20 человек, плюс минус. Те, кто уехал - считай, умер - активно вспоминаются где-то сутки, потом про них забывают навсегда, словно и не было (как в жизни! не забываем, тут день приравнивается к году). К свежеприбывшим чувствуется нежное снисхождение. Те, кто вот-вот уедет, стараются не тратить силы на разговоры с теми, кто вот-вот прибыл. Я вспомнила, что читала чье-то очень смешное эссе про Макдоуэлл, автор которого подсел на своем первом ужине к какому-то художнику и начал задавать ему все эти приличествующие вопросы, кто-откуда-над чем работает, а художник потрепал его по плечу, сказал "Забей, я через три дня уезжаю, не трать на меня время", встал и ушел. Потом этот автор, уже в свою последнюю неделю в резиденции, точно так же реагировал на попытки поболтать со стороны свежеприбывших. Я замечаю за собой то же самое - ощущение себя стариком, который скоро уйдет, отшумит, поэтому надо экономить силы. Ну или тратить их на тех, кто пригодится и в послесмертии - скажем, на общение с чудесной переводчицей с армянского языка, или попытку сохранить контакт с создательницей лаборатории смерти в Нью-Йорке. В пионерлагерях все-таки не так жестоко все, там посменно (посмертно), гуманно.

*
Почему-то все ужасно помешаны на астрологии - до сих пор не могу понять, это свойство арт-тусовки или Америки в целом. Человек может за ужином, скажем, полчаса рассказывать о своих отношениях с Тельцами, и все будут эту беседу от души поддерживать! Одна моя знакомая недавно написала пост в Фейсбук о том, что терпеть не может Козерогов, допустим (я немного утрирую, чтобы не скатываться в недостоверный документализм), а потом писала еще неколько волнующихся постов о том, что не хотела никого обидеть, что беда в том, что у нее с некоторыми лишь Козерогами все пошло куда-то не туда (истории прилагаются), но теперь ей кажется, что ее все ненавидят и у нее беспокойство и тревога (и у нее действительно искреннее беспокойство). С ума сойти, неужели к этому можно относиться серьезно! Кто-то уже исследовал зодиакальную дискриминацию? Мне советуют всегда говорить, что я "нетипичный" Овен или добавлять про асцендент в Весах или луну в Скорпионе - нерешительная, ядовитая. Зависает, жалит. Задумчивая, честолюбивая. Овна только уберите, овна не надо! Ну или надо добавлять какую-нибудь смешную историю вроде: вы не поверите, мой отец и мой муж тоже Овны, вот как это все было. И еще была собака-Овен.

Возможно, астрология как-то мимикрирует желание дискриминаторной классификации; в смысле, астрология это безболезненный и недискриминационный способ легально классифицировать людей, делить их на типажи и открыто обсуждать это, зная, что в этом нет ни расизма, ни сексизма, лишь планеты и галактики. Там, где ты не можешь сказать "мне не нравятся [представители некоей религии]" или достали эти [представители определенной нации]", ты утоляешь эти желания через озвучивание своих сложностей с Козерогами.

*
Читала про переписку из концлагерей (для некоторых такая опция, как ни странно, была возможна - некоторые выжившие выжили только благодаря своей привилегированности, чего впоследствии так и не смогли вынести, как Тадеуш Боровски), подумала: интересно, что в наше время мы естественно воспринимаем тот факт, что бытовое личное общение по большому счету документируемо (очень многие общаются текстом, а не голосом), его можно перечитывать и в нем можно что-то искать. То есть функция переписки как документации близости преобразовалась в документацию всего - не-близости в том числе (плохая коммуникация и агрессивное общение тоже документируется). Вспомнила, как в 2000 году сохраняла логи ICQ и поражалась тому, что простую повседневную болтовню можно перемотать и перечитать. (с этой же целью я, как и мы все, подозреваю, в то время, старалась делать эту болтовню максимально литературной - как будто изначально нацеливая ее в будущее, в реальность перечитывания).

*
Пусть будут благословенны изобретатели феномена тихого стола в художественных коммунах. Я обязательно перенесу концепцию тихого стола в мою дальнейшую жизнь. Пока еще не знаю, как. Но точно перенесу. Хотя пока мне это представляется чем-то буквальным: вот я хватаю стол и тащу его через Нью-Хэмпшир, Массачусетс и немножко Коннектикута. Во всем должно быть немножко Коннектикута.

*
О том, что все происходящее больше всего похоже на сон, и о том, что сноподобность - самое естественное состояние реальности, мне напомнил, казалось бы, совершенно будничный эпизод, когда я во время каминной вечеринки в студии Гарланд, находящейся в сотне метров от моей студии, решила долить себе немножко вина - я вышла из разгоряченной комнаты, в которой только что в пятый раз выла сигнализация угара и газовой гибели, со стаканом прямо в лес, дошла по относительно неплохо освещенной лунным светом лесной тропинке до своей студии, открыла ее, взяла с полки у камина вино, налила его в стакан, вышла в лес, решила срезать путь, чтобы не по тропинке и побыстрей. И вот когда я шла с граненым стаканом, полным красного вина, стараясь не расплескать его на зимние шуршащие листья, через абсолютно темный лес в лунном свете под привычный уже лисий вой (напоминаю, лисанька воет так, как будто слабоумную женщину ритмично сапогами бьют), я вдруг подумала о том, как это блять естественно и нормально! Тело и разум воспринимают такие штуки как обыденность, норму, сумрачную правду бытия! Ничто во мне даже не дрогнуло этим вот предательским: остановись и зафиксируй красоту, хрупкость и сновидческую странность этого момента! Ничего не фиксируется, всякий опыт - правда. Вой сигнализация, вой лисанька, все одно.