Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

dusya

and the sky is grey

Нью-Йорк, с самого утра снова снег; мой сосед из Лос-Анджелеса, вторую неделю страдающий от тяжелейшего бронхита, громко слушает песню California Dreaming и, сотрясаемый кашлем, подпевает из последних сил.
Мне необходимо было это записать, потому что я с самого детства думала о том, возможна ли вообще в моей жизни такая ситуация, когда данную композицию можно будет, так сказать, услышать в ее natural environment - ситуации, где она будет происходить запредельно и точно к месту, из таинственного заклинания чужого волшебного мира став утилитарной конструкцией.
Мир передал мне соль, о. 
dusya

Май 22, 23, 24

22
Сходила на почту города Нью-Йорка, отправила упаковку документов в Вермонт. Друзья намекают, что будучи мной, гораздо проще и эффективнее самостоятельно поехать в Вермонт и отдать им все из рук в руки. Почту я посещала самую торжественную, около мемориала World Trade Center - этот главпочтамт почти не содержал отзывов в духе "филиал ада на земле" и "самое жуткое место во Вселенной, чтобы потратить впустую полдня своего времени". Действительно, в мемориальном почтамте зияли пустые окошки, почтовая женщина громоздко и пошловато шутила, обучая меня правильно заклеивать конверт, но в этом всем не было и намека на унижение - холодный белый свет, мраморные прилавки. Возможно, мне показалось, что почтовая распорядительница была ко мне чуть более безразлична, чем хотелось бы. Возможно, в этой стране безразличие - одна из наиболее культурных форм унижения.

Покатались в честь такой почтовой удачи на Циклоне. Циклон деревянный, хрупкий, как булавочный городок, ему сто лет, он входит в реестр главных культурных ценностей Нью-Йорка. Он похож на троянский конь и чугунный слон (гигантский полостной слон, кстати, на Кони-Айленде тоже был), а изнутри напоминает памятник строительству Бруклинского моста (впрочем, его приблизительно в те же годы возводила приблизительно та же мостостроительная компания) и святой компании МТА со всем его индастриелом, дизель-панком и аналоговым скрежетом металла о металл - когда едешь в этой тесной кабинке (сто лет назад люди были мельче, или каретки были предназначены для популяции кониайлендских карликов?) вниз по досточкам, то кажется, что вслед за тобой все разваливается и превращается в прах и пыль, и ты находишься на стремительно скользящей вниз грани между прахом и пылью со скоростью сто километров в час - в те годы циклоны делали на удивление хорошо. Есть даже, как выяснилось, городская легенда о глухонемом шахтере, который прокатился в 1948-м году на Циклоне, сошел с него и сказал: "Меня тошнит", после чего потерял сознание от шока (впервые услышать собственную речь - всегда травма почище мгновенного ускорения с перегрузками). Возможно, он больше так и не разговаривал. Возможно также, что когда родственники хотели от него добиться каких-то слов, уже специально волокли его на Циклон, чтобы в конце каждого раунда получать ровно одну судьбоносную фразу ("Деньги я спрятал под старым верстаком", "Дедушка Вернон завещал вам ружье", "В прошлой жизни мой сын был канарейкой"). На входе в Циклон висели упреждающие таблички о недопустимом, одна была целиком на русском. В конце внушительного списка смертных запретов висело: "И, пожалуйста, во время катания держитесь за поручни обеими руками. Обеими руками". Обеими руками, Карл! Ни один из многочисленных языков таблички не был столь же выразительным. Выше еще висела концлагерная совсем фраза "Беременным женщинам циклон противопоказан". Вообще, катание на Циклоне вызывает бесконечный крик и восторг - как эта конструкция вообще держится? Как он умудряется не разваливаться? Иногда мне кажется, что все американские памятники старины хороши тем, что они действующие. Все, что работает - оно не исчезает и не меняется на что-то новое. Минск всей своей эстетикой и архитектурой прет против этого принципа. Совсем иначе в нем устроен механизм коллективной памяти. Устроен так, что мне, к примеру, пишут хипстерские журналисты с просьбами рассказать свои воспоминания о кафе "Лето", потому что не осталось ни одной фотографии, ни одного воспоминания, ничего вообще, а я что-то, согласно слухам, должна помнить. Да, Минск - город устной уличной истории. Все, что я помню о кафе "Лето", я унесу с собой в могилу. В Нью-Йорке же смерти нет, память не нужна, опрос не нужен - вот он, циклончик, противопоказанный беременным женщинам, шатается и работает.

На выходе можно посмотреть на больших мониторах собственные фотографии и табличку: It's forbidden to take photos of the photos.
Да, вот как-то так здесь память и работает. Или бери оригинал за безумные деньги, или запоминай и уходи, но фотографировать фотографию - запрет.

В честь этого всего еще и покатались в ржавых вагонетках по винтажной камере ужасов, которой, видимо, столько же лет, сколько Циклону. Американцы туда, кажется, ходят в режиме "этих скелетов еще наши деды боялись".

Потом немного погуляли по Брайтону, Артем все время вполголоса повторял: "Пиздец. Пиздец", зачем-то сфотографировал mp3-диски "Весь Петросян", купил белорусскую конфету "Грильяж малиновый", развернул и съел на перекрестке с Brithton 6. Продавщица конфеты вначале прикрикнула на него горловым: "Некст!", но потом смущенно пробормотала: "Только одна конфетка?"

Немного успокоили гостя города заливчиком овечьей головы и пляжем мнхтн-бич: покой, платаны, чугунные бочки, в которые я почему-то боялась выбрасывать ракушечный инвентарь, оставшийся после обеда (Лена заметила мою деликатность: "А ты думала, они их тут вместо печек используют?"), а также баром anyway, из которого невозможно выйти как-то по-человечески, сохранив достоинство ("Еще один коктейльчик будешь? Ой да ладно, конечно же будешь? Напьешься совсем? Ой и хорошо, ну и напьешься, сделай ей, короче, еще один!"). Потом поехали в Prospect Heights есть лапшу из серебряной тарелочки. Тарелочка мне такой запомнилась, потому что на лапшу уже наматывалась ниточка болезни горловой, все серебрилось и сияло: тайный бар через дорогу, шальная попытка сесть в чужое такси, внезапное наступление полярной ночи, абсолютно не знающий Нью-Йорка таксист Мухаммед, который тихо говорит: я вам водичку вот в сиденье положил, возьмите. Так и пришла домой с водичкой наперевес.

23
Слегла с каким-то вирусом, вот не надо было так расслабляться, отправив чемодан документов в Вермонт! Когда я болею, мне постоянно хочется есть нездоровую, жирную, мясную пищу в больших количествах - огромного органического цыпленка гриль, мексиканскую манговую рыбу в масляной ванне, большое пропитанное фальшивой сгущенкой пирожное, известное мне как некая "шомлая галушка" и популярное, кажется, лишь в Будапеште (подозреваю, в Нью-Йорке шомлая галушка является в режиме галлюцинации всем, кто слишком сильно любил Будапешт в прошлом, а потом забыл регулярно туда возвращаться). Еще хочется лежать и смотреть "Евровидение", чем я и занялась. "Евровидение, боже мой, зачем ты его смотришь в Нью-Йорке?" - поинтересовался мой коллега по музыкальной критике  Дмитрий. Я ответила: "Свинья везде грязь найдет", но потом подумала, что, наверное, зря. Евровидение выглядело скучным, но почему-то вызывало ностальгию по старой Европе - именно такой, от которой, как от чумы, все бежали в Новый Свет. Вся эта чума там буквально водопадами стекала со сцены - страшная, но нежная. Температура, то есть, повысилась. Потом сгоняла на автобусе в даунтаун Бруклина (сзади меня сидела негритянка - боже, я расист? расист? - и с хрустом грызла семки, водитель периодически останавливал автобус и требовал, чтобы она прекратила, она громко его материла в ответ, у меня раскалывалась голова), пообедала с Артемом и его новыми друзьями и родственниками горочкой копченой рыбы, после чего все дружно поехали в самый громкий и элитарный клуб Мнхтн с электронной музыкой, а я тихо-тихо двинула домой в уютном зелененьком вагончике метро.

Новые друзья Артема очень прикольные. Он им говорит, изучая карту метро:
- I see the blue line, and the red one, and the yellow line, and we need a green line, right?
А новые друзья ему и отвечают:
- I would prefer a white line, хахаха.
- Боже, - сказала я им сразу, - Нет, я с вами в клуб, ребята, не поеду. Я домой. У меня температура.
И вот теперь почти жалею, вдруг пропустила важное.

В связи с болезнью снилось, что меня судят за убийство человека, труп которого я пыталась спрятать в предыдущем температурном сне. Видимо, неудачно спрятала, раз нашли и судят, поняла я. Но я не убивала! Он сразу уже трупом ко мне пришел, и я его прятала с такой животной тщательностью, как коты зарывают жизнь свою, а собака смерть свою - инстинктивно и кромешно. Полсна размышляла о том, есть ли в штате Нью-Йорк электронная казнь.

24
В Нью-Йорке праздник и толпы, хочется лежать и спать. Бродвей уровня Сохо похож на парную липкую реку, по которой текут вместо воды все мои тряпичные враги - каждый, кто мешает двигаться достаточно быстро, чтобы успеть на паром, нам улиточий враг и скользкий турист. Вот уж чуть глаз палкой для селфи не выбили. Артем разтревожился, купил какие-то английские ботинки, прижал к груди, как будто хлеб. Я тоже забежала зачем-то в магазин, приобрела короб с бельем в кружавчики, тоже, значит, ритуал, чтобы реку-то вброд перейти и до метро добраться. В метро тоже вот напугала: стой, говорю, стой. не иди в это метро. это не та сторона, а на другую сторону хода нет, все. Застыл, как стеклянный, мне даже неловко стало. Есть тут пара таких станций метро, что если не в ту сторону с проездным-то сядешь, так в нужную-то уже не перейдешь, разве что ровно через 18 минут (вот и задачка: сколько раз в сутки максимум можно прокатиться на нью-йоркском проездном?). Впрочем, пока мы сквозь липкую реку толпы перешли на другую сторону, как раз 18 минут и прошло, нормально. Вообще, удивительно, когда я успела научиться шагать в режиме замучанного горожанина, гадко говорить "экскьюз ми", раздвигая ширму туристических спин локтями, будто ножом масло.
Поехали на Губернаторский остров на корабле - как ни странно, ближе к даунтауну людей стало намного меньше. Я даже испытала к ним что-то вроде нежности - это же внутренний туризм, а не европейское нашествие! Вот в Европе туристы - это какие-то жуткие советские люди с пакетами всюду устало бегут. А в Нью-Йорке туристы - это американцы. То есть, вот мы все, жуткие советские люди с пакетами, тут временно или просто в силу обстоятельств находимся как жильцы, а туристами к нам едут настоящие американские люди, и даже не сразу наш акцент вычисляют, сами-то с Юга. Поэтому нет, туристы тут все-таки не бесят. Бесят медленные люди в жару.
Губернаторский остров веселый, кругом казармы, дормитории, воздушный змей и канадские гуси. Гусей так много, что на травке поваляться невозможно - всюду ходил гусь. Травка, конечно, выщипана с идеальностью поля для гольфа, но всюду были, черт подери, гуси. Артем меня даже укорял немного: это та же трава на траве всюду лежит, это не говно, а трава, просто она прошла сквозь канадского гуся, ложись спокойно. Я посмотрела: все люди, действительно, лежат на траве, прошедшей через гуся, и ничего. Поэтому мы немного полежали на траве, съели угольный чизбургер (governor's coalburger) пытались делать фото "как у Кузмицкой на курорте", но ничего не вышло, потому что [...] и приехал садовый страж на квадроцикле и отвел нас в наручниках на автобусный паром.
На острове Артем наконец-то сообщил, что Нью-Йорк у него тоже стал восприниматься как некое условное пространство дома, узнаваемое и ясное: "Здесь есть ощущение дома, хотя это так странно, ведь дома не было никогда и нигде, и сейчас его нет, но здесь как будто дом" (на самом деле я какими-то похожими словами разбрасывалась в первые приезды, поэтому, кажется, процитировала сама себя). Со мной что-то такое впервые случилось именно в Вест Влдже, поэтому я потащила туда Артема с целью показать ему праздничную вечернюю жизнь Кристофер-стрит. В бар "Кусочки", где мужчины в павлиньих трусиках крутились вокруг шеста, идти по ряду причин (не тех, кстати, что все подумали) мы передумали, зато мы нашли отличный бар Whitehall, где бармен мало того, что взял с нас оплату только за один коктейль с мескалем, так еще и напоил фернет бранкой в режиме "бармену не с кем выпить шотик" (родилась шутка - a free shot in bushwick? it's a shot in the face!) и сообщил Артему, что у него очень красивая прическа.

Также посетили дом Бродского, как же без этого. В конце концов, у старика именно 24-го был день рождения. Встретили около дома режиссера К., сделали пару призрачных фотокарточек (режиссер указал нам, какой двери поклоняться - подвальчику, подвальчику поклоняйтесь там во внутреннем дворике за решеткой!), посидели немножечко на ступеньках, завывая друг другу свои любимые в юности стихи. Кажется, пытались таким образом вызвать Софию Копполу или Леонида Парфенова.

Обнаружила, что на вопрос: "А какое у тебя любимое детское стихотворение Бродского" (мы благоразумно решили, что любили его в детстве, чтобы не делить эти сложные чувства с неким неясным новым поколением, воспевающим цитатами Бродского вконтактике свои кукольные кувшинчатые драмы и карманные горе-эмиграции воображаемых своих супергероев), отвечаю: "Ну, то, где Бобо мертва, но шапки не долой - и где после смерти точно будет пустота, и вероятнее, и хуже ада". Вспомнила, что Бродский когда-то кому-то объяснял, что стихотворение это "про абсолютное ничто и пустоту", вот и разгадка.

Странно, что эти смешные и странные полчаса на Morton Street, несомненно, были чем-то посфактум крайне важным; неким обрамлением, финальным кадром какой-то давней, рассыпавшейся в прах биографической ветви кого-то из нас. Что-то похожее чувствуешь, когда понимаешь, что все наконец-то сошлось, но то, с чем это все у тебя сошлось, в твоей жизни еще не случилось или не случится уже никогда.
dusya

лед-9

В районе железнодорожного вокзала города Минска температура воздуха натурально ниже обычной - городской, живой, человеческой - градусов на семь-десять. Вначале показалось, что это магия некоторых нежных культурных точек, той же галереи Ў, к примеру (это все в режиме человека-праздника заметила приехавшая в Минск на несколько часов Марта, я же просто поначалу дивилась адовой вокзальной стуже и опасалась формулировать: ну, пустой злой город, вечный лед, каменная мерзлота, ничего особенного), но потом оказалось, что это какая-то суровая штука, связанная с законами физики. Вокруг вокзала, действительно, намного холоднее. Другой климат, другая температура. Асфальт ледяной, воздух будто с кристалльцами инея, бесчеловечно колючий. То ли это специально как-то поддерживают этот холод, чтобы Минск встречал и провожал человека ледяным дыханием смерти, то ли от бомжей некое хитроумное устройство, чтобы не ночевали на вокзале и в окрестностях (я крайне прагматично смотрю на вещи, это правда), то ли вообще что-то запредельное. Марта удивилась: а как могут технически сделать так, чтобы на вокзале и вокруг него метров на сто был мороз, а в остальном городе тепло? Ну, говорим мы, если они смогли на площади после выборов в конце марта устроить метель с заморозками и вьюгой, то с них станется и вокзал ледяными бомбами заминировать, ледяной асфальт невидимый поверх всего наложить, холодильный магнит навесить в пространстве - тайный, пустой и тянущий, как выдранный зуб.

* *

Там же, на вокзале, видела потрясающую картину, некоторым образом иллюстрирующую здешнюю жизнь как бесконечное движение вверх и вперед. По лестнице из перехода метро наверх гуськом поднимаются, цепляясь за перила, не взаимосвязанные друг с другом ветхая бабушка с колесными баулами, полупрозрачный старичок с синими веками и застиранным пакетом и сильно пьяный дядя, которого подводят ноги, поэтому перила необходимы как своего рода турникет и тренажер. И вот они ползут втроем, друг за дружкой, полусогнувшись - медленно, сражаясь с силами своих индивидуальных немощей - вверху эта натянутая, как тетива, укутанная в тряпье старушечка с бледными щеками, ниже шаткий старичок, совсем внизу медленный пьяный дядя, старающийся не расплескать всю эту таинственную хрустальную мощь, придавившую его к парапету. Весь этот ползущий наверх замедленный поезд смотрится совершенно трогательно, хочется умиляться, глядя на них, и оглядываться в поисках Киры Муратовой, тем более что в этот день она тоже должна была прибыть в Минск на одесском поезде. Но вот бабушку, будто свечу, задувает ледяным дыханием вокзала, она хватается за сердце и начинает немного сдавать назад. Процессия двигается чуть медленнее. Я думаю: сейчас старичок подхватит бабушку, они познакомятся, подружатся, закружатся, а потом вместе покатят свои вещички на колесиках домой по желтой листве, такой осенний водевиль. Но нет, старичок кричит страшным гулким голосом бывшего уголовника: "Бабка! Эй! Ты давай, блять, решай, ты вперед или назад!". А бабка хватается за свой баул и медленным-медленным предсмертным криком, чеканя каждое слово, скрипит: "Заткнись, сука. Будешь еще указывать мне. Давай, иди вперед, нахуй. Раскомандовался". А дедушка ей отвечает: "Если ты блять уже помирать собралась, хуле ты вообще пошла первая!" А бабка ему отвечает: "Рот свой закрой, нахуй!" А дедушка ей говорит: "Сама рот закрой!". Пьяный дядя тогда выпучил глаза и лег на ступени просто так, а потом поднялся и пошел вертикальным человеком - исцелился, значит. В переход метро зашла собака и завыла. Я вышла прямо на мороз, наружу, и долго укоряла себя, что не осталась и не посмотрела, чем все закончилось. Но, кажется, я все-таки знала и видела, чем, просто что-то во мне обо всем этом забыло.

* *

"Я поняла, - сообщила я в конце концов Маше, - Я все это время сквозь слезы пишу, предположим, такую познавательную книгу про Минск, да?".
"Точно, - радуется Маша, - Можно издать, например, путеводитель. В такой серии, знаешь, для путешественников".
Да, Маша, мы издадим путеводитель. Там будет такая белая пустая точка и черное кольцо. И карта, как в iOS - белая мгла, кольцевая, сетчатый пузырь. И туристические tips - приезжает вот человек в наш город, покупает путеводитель, а там триста страниц о том, как какому-то незнакомцу было страшно и трудно себя выразить. Истинный путеводитель, бледная звезда в пустоте.
dusya

днепропетровск догоняет

К вопросу о совпадениях, которые веселят только меня. Была вчера в гостях у Веры, расчехляю айпэд и говорю:
- Давай я тебе покажу какие-нибудь фотографии Нью-Йорка! Ну, вот, например, мы гуляли по Гарлему...
- Нет, - говорит Вера (у которой идиосинкразия на изображения Нью-Йорка). - Вот уж фотографии смотреть я совершенно не намерена, у меня нет никаких сил.
Я смотрю на фотографию на своем айпэде, на которой изображен Дима Десятерик, журналист и кинокритик, с которым я познакомилась в Днепропетровске в масонских кругах журнала НАШъ, и вздыхаю. Вера берет свой айпэд, ковыряется в нем:
- Вот посмотри лучше фотки Парижа! Вот, например, мы сфотографировали пушку специально для тебя. Маленькая такая пушенька. Но настоящая.
Я смотрю на пушеньку, на ней вырезано ржавым ножичком: "Посетили Берлин 11 мая 1945. Десятерик И.Ф., Днепропетровск".
И говорю: слушай, я хочу показать тебе фото из Нью-Йорка, и у меня там, на фото, тоже Десятерик из Днепропетровска. Человек, то есть. А ты мне показываешь фото из Парижа, и у тебя там, на фото, Десятерик из Днепропетровска. Только который дошел до Берлина. Ты не находишь это чем-то крайне странным? Десятерик из Днепропетровска.

Но нет, Вера не находила это ничем таким странным - хотя я теперь очень загналась Десятериком из Днепропетровска как необъяснимой рифмой, перепрыгивающей с девайса на девайс и с континента на континент. Человек, который дошел до Берлина - с некоторой долей вероятности, родственник Дмитрия, которого я сфотографировала в Гарлеме, хотя до этого видела его только в Днепропетровске (а ведь все, увиденное в Днепропетровске, должно оставаться в Днепропетровске). Все взаимосвязано, жизнь есть текучая биомасса пустоты и кровавых нитей родства и бесстыдства, ракеты страсти и пламени летят до Берлина, самолет летит в Нью-Йорк, отпуск уходит песком сквозь слезы в Париж, мои фотографии никто не хочет смотреть, но пушка, сфотографированная специально для меня, сообщает мне благую весть: Татьяна! все, встреченное тобою в Нью-Йорке, происходит для тебя во всех городах мира, только неосознанно и через слишком сложную метафорическую вязь. Но все равно странно. На всем теперь некая рябь и мысли путаются.
dusya

Лето 83, 84. НИЧЕГО НЕ БЫЛО.

Последний день в Одессе был ничем таким не примечателен: я вдруг вспомнила, что у меня очень много работы и усиленно работала на пляже (отличный режим - поплавали, поработали, поплавали, бармен-два-мохито, поработали), пока не заметила, что мой макбук air стал совсем плох в плане аккумулятора - он внезапно очень сильно нагревается, а разряжается теперь за пару часов. Это никуда не годится. Ему почти три года, посоветуйте, что можно сделать, кроме того как купить новенький?
*
На концерте "Ляписов" в Одессе ко мне подошла очень веселая девушка и сказала: ой, а вы, кажется, та самая журналистка из Минска, которая в сентябре летит в Нью-Йорк и пишет в ЖЖ про каждый день лета?
Я так обрадовалась, что тут же притащила Сашу к этой девушке и начала кричать: Саша, Саша, вот посмотри, кто-то это все читает, тут вообще чудо, радость, мистика счастливой встречи! Но, с другой стороны, все ведь просто и понятно: "Ляписы", Одесса, где же еще встречать читателя и духовного соратника, если не в этой клоаке любви и белой мозаики, в райских отблесках которой Сергей Михалок так нервически опасался блядской пены и гоу-гоу танцовщиц.
*
Ждем автобуса до Киева: вяло прыгаем на домашнем батуте (Олег - это человек, который дарит на день рождения любимой женщине батут), пьем вино, едим сыр, делаем дурацкие фотографии. Я работаю и прошу Сашу-маленькую (Саша-большая ее так называет) мне помогать: аппетитный блинчик с начинкой из говяжьей ноги? приготовим вкусную лазанью с раковой ножкой? пикантный бурритос начинен ароматной фасолькой? Обычно, когда я работаю при Олеге, он всегда шутит: мол, Таня известный музыкальный критик, практически культовый человек, вот она ваяет очередной свой шедевр! Тут же я искрю печальной баклажановой икринкой, перекладываю из своей головы в умную Сашину сложный вертлявый блинчик, сомневаюсь в новейшей орфографии подлого жульена. Во всяком случае, я уверена, что Олег уже не будет шутить про мою культовость.
- Таня была раньше известный музыкальный критик, между прочим! - говорит Олег. - Были же времена! Была культовый человек, писала шедевры. Теперь вот редактирует блинчик. Да, тяжела судьба творца.
Благодаря Олегу, кстати, мы чуть два раза не уехали в Киев НЕ НА ТОМ автобусе. С другой стороны, НЕ ТЕ все равно шли в Киев. Одесская ошибка - перепутать что-то одинаковое.
*
Разница все равно была, конечно же. Киев на этот раз был город-хлябь, город-тревога, тот самый кровожадный дракон, который когда-то похитил у нас с Анной, мчащих из Крыма в новогоднюю полярную ночь, все наши вещи, все наши жизни и все наши надежды на робкую будущность - одним махом вытянул все, что нас волновало и составляло, из ячеек камеры хранения, отправил это в Черкассы и потом еще издевался, потому что, согласно простейшим правилам моей жизни, все случилось как и должно: посмертно наши украденные вещи вступили с нами в переписку, очень долго общались с нами из славного города Черкассы, а потом исчезли, когда все было выговорено, сказано, разрешено навсегда.
Обычно в такие вещи мало кто из моих новых друзей верит, а старые-то уже привыкли, нормально.
*
Например, когда мы ехали уже в том самом автобусе с Сашей, ночью на нас напали Шлепанцы Человека-Лунатика. Тогда было как раз полнолуние, и юношу на сиденье прямо за нами разморило приступом лунатизма (я с таким уже сталкивалась, поэтому не сильно испугалась) - он зачем-то снял с себя обувь и начал медленно-медленно просовывать ее, как будто плывущую ладью, вперед между сиденьями, прямо нам в лицо, мыча что-то вроде: "Вот, возьмите. Хотите?"

Проснувшись от этого мычания, мы с Сашей увидели, как из пространства между нашими креслами к нам медленно-медленно в свете луны плывут, будто серебристые облака, грязные огромные мужские шлепанцы землисто-серого цвета. Это все было так невозможно странно, что непонятно было вообще, как реагировать.
Но у меня была очень хорошая реакция, я крайне собой довольна.
Я решительно задвинула шлепанцы обратно, сказала громко вслух: "НИЧЕГО ЭТОГО НЕ БЫЛО", свалилась на кресло и уснула.

То есть, офигенно! Вот вы спите и просыпаетесь от какой-то лютой, чудовищно странной, дикой херни - например, от того, что мычащий человек, которого вы никогда не видели, торжественно вносит вам в лицо пару обуви и спрашивает: "Хотите?", а вы это отодвигаете рукой, говорите себе и окружающим: "НИЧЕГО НЕ БЫЛО" и спите дальше.
Рецепт на случай всех крайне непонятных и стремных ситуаций.
*
Киев был невыносимо странным не только потому, что мы не выспались в этом чортовом автобусе за 260 гривен. Он в принципе будто собрался мне мстить за мое к нему недоверчивое отношение. Я ввязывалась в дикие диалоги с таксистами на автовокзале.
- Сколько до вокзала?
- Сто гривен.
- Спасибо, не надо.
- Скину двадцатку!
- Отстаньте, не поедем мы с вами за такие деньги.
- А сколько это должно стоить?
- В два раза меньше, это пять километров всего!
- Десять!
- Чего это десять, пять пятьдесят!
- А вы откуда знаете?
- А мы в гугл-мэпс посчитали только что!
Аккуратно объясняла Саше: у меня с Киевом сложные отношения, я не собираюсь делать ему ни малейших поблажек. Вызвали такси по телефону, ехали мимо неких куполов и катастроф.
Повстречали в Киеве Алису, которая тоже приехала туда, как и мы, незнамо как, незнамо зачем, и вообще, поняла я, это наша первая встреча с Алисой в Киеве, хотя в каких городах мы с ней только не виделись! (кстати, во многих, но не будем про это). Мы много гуляли пешком, покупали винтажные хиппи-очки на Андреевском спуске, обсуждали методы борьбы с комом в горле (Алиса предположила вообще интересное, свой ком она традиционно принимает за книжную астму, это такую, о которой что-то читаешь в хорошей книге и потом примеряешь на себя), катались на фурункулезе и ели суши в баре с диванчиками. Киев оказался очень киндер-френдли (к малютке Милану в любом кафе тут же подбегали и приносили ему то адскую карусельку, то клетчатый пледик), но к нам он был отчасти беспощаден, потому что ближе к вечеру стал натурально декорацией к тому лютому фильму Киры Муратовой, где всем на все наплевать, "Мелодии для шарманки" то есть.

Ком в горле разросся до размера щенка лабрадора и веселыми неповоротливыми лапами раздирал шею и грудь. Мы забежали в вокзальный магазин, но там штабеля черных людей, похожих на иссохшие доски, начали падать туда-сюда на стены и прилавки, увлекая нас в свой мир загадочной сумеречной черноты. К Алисе и Милану подошла бабушка и начала вначале умиляться и рассказывать про всю свою жизнь, где ее никто не носил так весело в переносочке, а потом стала материться безостановочно, такой синдром ("и крепкая же бабулька, лет 80, все сама!" - оптимистично резюмировала Алиса). Саша смотрела на прилавки с вином пустыми красивыми глазами и все время молчала. Мимо меня начали проходить, шатаясь, люди-огарки, люди-пеликаны, человек-цапля и человек-тряпка, все рассыпались на части и оставляли около меня то руку, то ногу, то серебряный шпатель, то пустой лошадиный мешок с цокающим водяным копытом. Касса мигала лунными огнями, безостановочно выла сигнализация на выходе - спотыкаясь, тряпичные люди с бутылками водки, ползли в этой яростной иллюминации, будто саперы в финальный рейд. Охранники просто махали на это все рукой и, катая под щеками каменные бугры, пристально смотрели вдаль, на прилавок с тортами. Меня начало уже почти выворачивать этим моим комом (кажется, это все же нервное), я вылетела из магазина и даже не дала Саше ничего купить. Мы пошли в следующий магазин тогда, но там висел топор. "Куда ни пойдешь, всюду топор висит!" - сказала Алиса, и мне нечего было ей возразить. Чаще всего это был топор войны - в магазинах кто-то на кого-то орал, кто-то кричал в телефон кровь и кишечник, кто-то бил исступленной гнилой колбасой о раскрошенное стекло холодильника. Моя паника нарастала. Человек шел и упал. Фонарный столб стоял и согнулся. Дядя бежал-бежал, а потом лег в лужу и поджал ножки. Толпа цыган разворачивает карамельку и смотрит, что попадется. Банда карликов дежурит у вино-водочного. Кругом бежит толпа - налево толпа бежит, направо поезд летит, снизу звездочки, сверху южная школа безумия, Кира Муратова изучает строение атома при помощи своего космического оператора. Вот оно.
Я поняла, что теряю сознание, решила сбегать в туалет, но там поскользнулась на какой-то блевотине, почти упала, у меня слетела с ноги туфелька и я вступила ногой в чей-то жирный гнойный плевок. Вот, поняла я, крайняя точка (а ведь была не крайняя, кстати). Прыгая на одной ноге (со второй свисал плевок), я начала заглядывать в кабинки в поисках туалетной бумаги, но бумаги не было. В сумке моей тоже не было бумаги. Я допрыгала до водопровода, но мне сказали, что мыть ноги в водопроводе нельзя, и тут я поняла, что надо заплакать, но не заплакала почему-то, и ком разросся до размера уже взрослой собаки и начал скакать вокруг и лизать меня в шею, которая тут же распухла. Короче, я все же помыла ногу и туфельку в раковине, и вышла из туалета бледная и торжественная, и сказала:
- Все. У меня в рюкзаке в КАМЕРЕ ХРАНЕНИЯ лежит новопассит. Если я не выпью его сейчас, мне трындец. Не знаю, зачем я его купила перед поездкой, но, вероятно, для этого вот случая.
Саша пошла тогда за алкоголем в тот страшный магазин, одна. То есть, Саша куда-то пошла ОДНА. Моя паника доросла до неких безумных пределов. Спокойна была только Алиса.
- Тебе надо просто смотреть на это со стороны, а не попуститься, - сказала она. - Изучай панику, стой отдельно. С Сашей ничего не случится, она очень уравновешенная и самостоятельная (кстати, на всех моих друзей Саша производит впечатление чрезвычайно стойкого духом, мудрого, уравновешенного и самостоятельного человека, вероятнее всего, оно так и есть в некотором смысле). Сейчас ты выпьешь новопассит и все будет хорошо.
С Алисой мне никогда не страшно, это правда. Я взяла у человека-носильщика свой рюкзак, запустила в него руку и в этот момент чертов новопассит взорвался.
То есть, наверное, он взорвался в наивысшей точке моей паники, минуту или больше назад - когда я опустила руку в рюкзак, все там было в новопассите, липком и черном, как деготь, и все мои вещи и летние платья, даже платье уборщицы с морвокзала, были в новопассите, и зарядка для макбука, и электронная книжка, и таблетки, и мамины сигареты, все было в новопассите и излучало спокойствие.
Я вынула из рюкзака руку и начала ее лизать, потому что она вся была в черном сиропе, а салфеток у меня не было.
- Таня, ну нельзя так употреблять новопассит, это не очень гигиенично! - сказала Алиса, достала из сумки коробку с новопасситом и поставила ее на пол.
Оказывается, новопассит реально был свежевзорванным, потому что из-под него тут же, пульсируя, натекла огромная, будто кровавая, тяжелая лужа и продолжила течь, и начала почти затапливать коридоры вокруг камеры хранения, образуя ручьи и устьица. В этом была мощная терапевтическая сила послания в прошлое - лужа кровавого тихого покоя посреди самого тревожного коридора вокзального ада. Лужа разрасталась.
- Спасибо, Алиса. - сказала я. - Вот было бы ужасно, если бы эта лужа растекалась в моем рюкзаке. А так, получается, он только начал.
Я достала из рюкзака золотое платье системы "Вильнюс, джакузи, золото", оно оказалось неиспользованным в Одессе и только зря лежало. Сделав из него что-то вроде прокладки между двумя отделениями рюкзака, я герметизировала пострадавший от новопассита участок, поместив в платье все, пропитанное липким покоем. Платье синтетическое, покой ему только снится, наружу не идет. Руки я тоже вытерла о золотое платье. Вот и пригодилось.
Пока мы шли в зал ожидания, я причитала:
- Вот пойми - у меня приступ паники, я кричу про новопассит, и он в этот момент взрывается у меня в рюкзаке! Причем это точно не давление, не удар, ничего такого - рядом с ним варенье и мед, они не протекли, не взорвались. И так у меня происходит все время, но когда я про это пишу или рассказываю кому-то, мне никто не верит! Но ты же видела? Видела это все?
- Таня, ну успокойся, - обиделась Алиса. - Я ведь тебя столько лет знаю. У тебя все время так, это нормально. Еще с того дня, когда тебе Боженька послал капли в нос.
*
За двадцать минут до поезда на Минск я начала волноваться за Сашу, но неохотно - меня только-только начало отпускать (возможно, я надышалась паров, идущих щедро из Рюкзака Спокойствия). Оказалось, что Саша уже все купила и сама пришла к поезду, не то, что я, нервическая рохля. Мы попрощались с Алисой на ступеньках - она оставалась в аду странного Киева вместе с малюткой Миланом, а я ехала домой, в непонятный Минск, что поделать, такие нам достаются встречи - в состоянии недосыпа, безумия и вязкой переменчивой погоды; это нормально, Алиса по пути из Крыма, мы по дороге из Одессы, от моря до моря полон чемодан хлеба, очки нашего возраста стекленеют в рюкзаках, чехол "Харьков" на память о лестничном пролете, самый длинный в мире кот, купе наполняется запахами новопассита, теперь это самое спокойное купе в мире, и нервничаю я только один раз - когда украинский пограничник берет мой паспорт и пытается поставить печать на страничку с неиспользованной американской визой, которую его коллега уже проштамповал по дороге туда.
- Послушайте, давайте не будем ставить сюда печать, а? - сказала я. - Это место для штампа к американской визе, ну. Там полупустой паспорт! Ну что вы все лезете на эту страницу с визой? Ваш коллега тут отличился, поставил свой штамп дурацкий, и вы тоже хотите, как он? Может, не будем?
Пограничник возвращает мне паспорт:
- Покажите, куда я должен поставить штамп.
Я показываю. Он штампует. Что ж, достаточно взорваться бутылке новопассита, как реальность снова начинает подчиняться ее наблюдателю. Омм.

И потом я уже вспомнила. Это же 23 августа, день рождения Кита Муна! В этот день в память о Ките Муне около меня всегда что-нибудь взрывается. Так было вообще всегда, я так придумала еще лет в 14, и оно так и было. Один раз - в Борисове - даже взорвался поезд с нефтью, была экологическая катастрофа и наш район хотели эвакуировать (23 августа 1997). Просто не надо было про это забывать, наверное.
dusya

Лето 80, 81, 82. Одесса. Mnogo

Прямо под Сашиной квартирой («Там раньше жила тетя Вера, интересно, где у нее был туалет, наверное, за нашим столиком?») открылось кафе Мармелад. Постоянно ходим мимо, заглядываем в кремовые витрины: в кафе Мармелад всегда пусто, тихие парни в зеленом ждут гостей. Через дорогу рабочие гремят колоннами, дробят ракушняк, рушат дом с павлинами, превращают Одессу в ад будущего. В воздухе дрожит зыбкая взвесь из каменной пыли, будто в противовес невесомым кружевам мармеладных занавесочек. «Скоро закроют», - повторяем мы с грустью, пробегая мимо Мармелада день за днем. Пошли как-то завтракать, чтобы поддержать Мармелад - но в 10 утра он был закрыт, хотя на вывеске написано, что завтраки в нем с 8.30. Ай-ай-ай, точно закроют.

*
Завтракаем в «Компоте», за соседний столик с русскими туристками подсаживается загорелый парень и говорит на красивом русском языке: «Привет. Меня зовут Джонатан».
«А меня зовут Боб» - говорит Олег.
«Меня зовут Мелани, а это моя подруга Синтия», - говорю я.
«А меня зовут Штефи», - сообщает Саша.
Русские очень быстро доели болтушку и ушли с мрачными лицами. Мы же все ближайшие сутки были Боб, Мелани, Синтия и Штефи, и даже почти ни разу не перепутали, кто есть кто. Вообще, важнее всего, чтобы в каждой компании был Боб, добавляя в контекст ощущение тягучей нехорошей мистики.
*
Утром по дороге на пляж зачем-то объясняю Олегу, сколько раз я была в Одессе - 9 раз. «Ну, я так хорошо помню, потому что мысленно представляю каждый год и понимаю, что первый раз был 15 лет назад, и 6 раз я пропустила, ну и вот». Олег мне не верит. Черт, говорю я, я пропустила случайные заезды в Одессу. Ну, это когда приехал в Крым и думаешь - поеду назад через Одессу. Или когда едешь с Сигета и думаешь - ну, теперь в Одессу надо. Или когда приезжаешь во Львов и куда потом? Или вот я ездила в Харьков с журналом «Наш» и потом поехала - куда? - правильно, в Одессу. Или вот еще мы в Днепропетровск ездили с Альгизом, опять же, потом поехали в Одессу, если не ошибаюсь. Тринадцать? Четырнадцать? Пятнадцать? Новый год? Не помню». Саша деликатным голосом отмечает, что я что-то слишком много всего помню и так хорошо помнить каждый год и каждый приезд как-то неприлично в моем возрасте.
*
На Дерибасовской, заслышав «Раммштайн», обнаруживаем мрачного мужика с тяжелой челюстью, крутящего в алюминиевом тазу зеленящуюся в маслянистых ночных фонарях, сладкую вату.
- Как здорово! - говорю я. - Раммштайн и сладкая вата! Это так правильно и трогательно - по сути, вообще вся их музыка в каком-то смысле это сладкая вата, большая призрачная эфемерность, мягкая облачная масса сладости и пустоты, торжество объема!
Начинаем фотографировать мужика, он отставляет вату в сторону и подходит к нам. Он чем-то похож внешне на Тилля Линдеманна.
- Чо, Раммштайн, что ли, никогда не слышали? - неприветливо спрашивает он. Я на всякий случай прячу телефон с камерой в карман.
- Слышали, - отвечаю примирительно и даже заискивающе. - Даже на концерте были. И не один раз. Мы любим Раммштайн. Нам понравилось, что он сочетается с сахарной ватой. По-моему, их музыка вся - как сахарная вата. Это идеальное сочетание, в нем все гармонично.
Мужик ужасно обижается.
- А вы не подумали, что это КРЕАТИВНО? Что люди интересуются, подходят? Это же необычно, странно. Маленький мальчик подошел недавно, танцевал. Это креативный, нестандартный подход, вот что это такое, понимаете?
Мы смутились и ушли. Александра из Одессы потом сказала, что мужик, действительно, обиделся.
Возможно, суть обиды была в том, что мы не смогли прочитать мессадж супер-оригинальности, нестандарности и необычности в сочетании Раммштайна с ватой, похвалив, по сути, мужика прямо за противоположное - за то, что он уловил естественность, натуральность и прямолинейность сочетания. Разрушили креатив, превратили его в вату. На следующий день мужик уже крутил вату в тишине. Это мы виноваты.

*
В кафе на пляже офиантки беседуют с хозяином заведения.
- Голый мужик? Если вы нас спрашиваете, про голого, то голый был вчера. А это сегодня. Сегодня не голый был. Кого ищут?
- Две девки - рыжая и белая. И парень с ними. Белорусы. От Лукашенко сбежали, их ищут. Две девки. Одна рыжая. Вторая такая, ну, светлая. И парень. Да, были тут. Ну, серьезное дело. Да, подрались в клубе вчера. Девки подрались. Белорусы. Так были тут или не были?
Ужас, поняли мы, это мы из параллельной жизни - в которой мы приехали сюда с Антоном Сидоренко. Приехали, подрались в ночном клубе на пляже. Рыжая и белая. Точно мы. Тянешь с собой постоянно какие-то параллельные истории об иных мирах, и такое сочувствие к трем белорусам, слухи о боевитости которых распространяются, как бледное желе из медуз, по всей прибрежной полосе.
*
Губа не дура! И нос не дурак! Для вас работает ди-джей Маньяк! - громкая, веселая и радостная музыка на пляже.
*
Маленький толстый мальчик с огромным камнем в руках подходит к родителям и говорит: папа, а я есть хочу! Так, что ты будешь, спрашивает папа, шашлык, наверное? А еще что ты будешь? Картошку-фри еще? Хорошо. Мальчик закапывает камень в песок.
*
Чтобы попасть в пляжный туалет, необходимо подойти к специальной туалетной бабушке, которая, как правило, сидит у входа и кушает щавелевый супчик из алюминивой миски. Бабушка каждого заставляет взять «билетик»: это белая бумажка с надписью «билет в туалет».
*
Ольга сказал, что мой ЖЖ стал очень ясный и понятный и простой, ура. Ну да, говорю я, чтобы писать сложно, требуется усилие и требуется время, а вообще я исследую природу мотивации - даже зная, что нечто может получиться так себе или плохо, я обязана это делать ежедневно, даже сквозь ком в горле, сквозь отвращение к возможному результату, сквозь стереотипы (зачем человек каждый день пишет? Он несчастен? Ему нечего делать? Мается дурью? Слишком много свободного времени? По сути, это все неправда) и сквозь лень - то есть, чистое исследование мотивационного характера, и ничего больше. Но об этом потом.
*
Во вторник ходили на концерт «Ляписов» в клуб «Ибица», это такой курортный апокалипсис и цирк «Базука» в одном флаконе.
Одесситы многие очень смешно реагируют: «Что вы, в Минске на них сходить не можете?» - а мы такие радостно кричим: «Да-а-а! Уже три года как не можем!» Отличная шутка, в смысле, отличная правда, очень смешная в контексте. Около клуба подбежали к бело-красно-белым флагам и что-то верещим про белорусы-белорусы какое счастье братья любовь, а нам отвечают: нет, мы вообще-то местные, флаг просто специально взяли для того, чтобы белорусы на него налетели. «Как мухи!» - радостно говорит Саша. Да, Саша, мухи. Стоило для этого предварительно накидаться виски в «Шкафу».
Кто-то из русских людей развернул на концерте красно-зеленый флаг, видимо, чтобы сделать группе приятное, но потом этот флаг очень быстро исчез и люди тоже исчезли - лучше про это не думать.

*
Два гражданина Израиля остановили нас с Ольгой на улице и спросили, как доехать до Херсона.
- Я всегда мечтала помочь иностранцу на улице Одессы! - обрадовалась Ольга и начала вызывать по телефону такси до Херсона. Пока она это сделала, она получила бездну комплиментов по поводу своего великолепного английского, и вообще, кажется, парни собрались пригласить нас на такси поехать с ними в Херсон, Ольга потом сказала, что это обычный способ знакомства в Одессе: повезу, мол, тебя в Николаев, или в Бердичев, или в Херсон. Знакомство оказалось провальным - Ольга продиктовала гражданам Израиля телефон такси и сказала: всем пока, мы тут не виделись с подругой два года, до свидания, за нами не идите. Помогла, значит, иностранцам в Одессе.
*
Видели вчера две истории Киры Муратовой, восторженно рассказываем это одесситам (они немного морщатся при упоминании Киры Муратовой, но мы уже привыкли). Рассказываю им первую историю: ну, мол, по дороге с пляжа в переполненном пятом трамвае, где все как сардины упакованы мокренькие стоят, дед поссорился с подростком в районе киностудии, сказав ему - ты весь мокрый, не вертись! Ты потный весь, чего ты вертишься? Хочешь, чтобы мы все приехали из-за тебя тоже мокрые! Подросток тогда сказал: эй, дядя, ты что имеешь в виду? А дед ответил: а вот то, что я сказал, я и имел в виду. Я чо-то не понимаю тебя, дядя, сказал подросток. Ай-ай-ай, ответил дед, ты же меня в три раза меньше, значит, ты должен быть в три раза лучше, а ты такой плохой? Давай выйдем, дядя, и мы поговорим о том, кто плохой, сказал подросток, и тогда его друзья начали закрывать ему рот рукой, а дед сказал: как нехорошо, с дедушкой будет драться, как так можно, и зачем мне тыкать? А ты зачем меня позоришь на весь трамвай, шипел подросток сквозь дружеские ладони, весь трамвай теперь знает, что от меня потом пахнет! И тут мимо, знаете, пошла такая огромная проводница, как злая воспитательница, и начала зычно орать: так,  ребята! Что у вас там? Что там у вас, ребята? Кто балуется? И все тут же притихли, как нашкодившие детсадовцы, и только одна женщина, такая вся черная, сказала: ребята, вы очень  некрасиво себя ведете. И тогда все уже притихли, и дед тихо сказал: парень, ну ты что, ты разве со своим отцом, если какие-то разногласия, дерешься? А парень отвечает: а у меня нет отца. И дед замолчал и едет, потрясенный, а потом говорит: но ты же хороший парень, не беспризорник же? Но мы потом уже вышли, потому что все время Саша бормотала: сейчас будет драка, надо выйти, сейчас будет драка, надо выйти.

Вторую историю рассказывает Саша: вот, скажем, трамвайная остановка и на ней сидит Кира Муратова, то есть, это была не Кира Муратова скорей всего, но выглядела она как Кира Муратова, и вот она сидит и немного раскачивается, и никуда не едет. И подходит парень, подросток - такой, немного подкопченный, немного такой засаленный, короче, не беспризорник, конечно, но такой сложный парень. И она ему говорит: ой, мальчик, возьми 10 гривен. И он ей гордо - вы что, уберите! А она ему - возьми деньги, говорю! Нет, говорит он ужасно испуганно, нет, не надо денег, что это вообще такое, уберите! А она ему - да возьми ты наконец, это за упокой деньги! Это деньги за упокой матери моей, мать покойница, это за нее деньги, возьми немедленно! Парень ничего не взял и убежал. А женщина продолжила там сидеть и раскачиваться. Кира Муратова.

Должна быть и третья история, гадкими голосами говорят одесситы, где третья?
*
Пока поднимались по лестничке от Тропы Здоровья, услышали три фразы.
Первая: «И вот я прожила со своей первой любовью душа в душу сорок лет» (бабушка на лестнице - мальчику с мороженым).
Вторая: «Девять дней - это с момента, когда умер, или когда похоронили?» (продавец лимонада - кому-то из покупателей, кажется)
Третья: «Поверь, не наебал!» «Мамой клянешься?» «Поверь, не наебал!». «Мамой клянешься?» «Да поверь, я не наебал тебя!» «Нет, ты мамой поклянись!» (двое пацанов лет 13-и на велосипедах).
*
На автовокзале слышим очень страшные крики: аэээеее? Аэээеееее? Я подумала, что это сумасшедший кричит, оказалось, это маршрутку в Киев формируют - человек стоит и кричит очень страшным голосом - таким, который рождается где-то в желудке, в кости, в немых складках влажного жесткого эпителия - слово кииииеееээв? киеееээээв? Непередаваемо, но очень страшно. Таких людей кричащих там очень много, у каждого своя маршрутка, и это выглядит как рейд сумасшедших, стоят на углах здания такие чорные люди с безумными пустыми глазами и кричат некое размытое, кашеобразное слово, просто такой деревянный крик всего тела, гортанный, сковывающий, леденящий. Так бы села и уехала в этот их Киев, понятно же ведь, что они там имеют в виду.
*
Таксист едет прямо в трамвай на полной скорости и кричит: не страшно, не страшно!
Знаете, тихо говорю я, когда такси и трамвай чудом разминулись, все-таки на самом деле очень страшно.
*
На Сашу тут все время садятся бабочки: она какая-то принцесса бабочек - мертвые, высушенные белые мотыльки обнаруживаются в ее постели, живые садятся на вымоченные в море страницы клетчатого блокнота, путаются в волосах, полуживые цепляются за колени и ползут, маленькие пятнистые бражники пьяно валятся ей в мохито, и в завершение всего - сферический гигантский Мертвый Бражник, филигранный и торжественный, как скульптура, сидит в подъезде на третьей ступеньке, вытянув хобот. Возможно, он и живой, но сидит уже три дня с одинаковым хоботом, так что, скорей всего, все-таки мертвый. Белый красивый мохнатый смрт. Капустница, лимонница и прочий цветочный народец в летних платьицах показательно избегает Сашу - на нее мчит только привередливая ночная летунья, бледная волнистая моль, шелковая ниточка, вечерний ажур: мохнатая бахрома на крыльцах, крупные ресницы, белая пудра. Это все немного напоминает фильм «Девственницы-самоубийцы»: кружевная ночнушка, мертвые белые коконы на хрустящих простынях, бледная птица сидит в проволочном шаре и тихо бормочет: кми-кми, кми-кми.

Когда я это написала, из моря вышла Саша и спросила:
- Таня, это ты положила?
Я смотрю на ее лежак, а там сидит тихий, скорбный бражник-чтец, похожий на бабушку-библиотекаршу - задумчивый, рыжевато-охристый, в рваной пятнистой рубашечке. Нет, Саша, не я. Но я как раз об этом писала - видишь, оно продолжается, это странный лейтмотив твоей поездки, счастливого полета, дорогой друг, это не мне, это не мое (перекладывает бабочку на мой лежак, и зачем?).
*
На третий вечер в подъезде, помимо мертвого бражника, обнаружились огромные, выспевшие, как персики, жирные тараканы, один в изнеможении лежал на спинке и шевелил ногами, как на пляже, накупавшись. Шли на цыпочках, говорили шепотом. Зашли в Мармелад, чтобы позавтракать, он был открыт, приветливый бармен притащил меню и радостно сказал: а у нас кухня не работает еще, будете кофе? Десять утра, спасибо. Нет, все-таки их закроют. Как жаль, какой хороший мармелад, мы в нем вчера ужинали гигантской меренгой, какая трагическая судьба.
*
Саша сходила в бар за мохито и рассказывает содержание своей беседы с барменом: «Он, наверное, очень устает от своей работы. Я заказала безалкогольный мохито, а он спросил, почему не алкогольный. Я ответила, что мне нельзя. Тогда он спросил: почему, вы что, будете буянить? Я ответила, что буду. Тогда он начал фантазировать: вот ты такая отнимаешь у работников пляжа водный мотоцикл! И такая едешь на нем по пляжной линии! По всем этим людишкам! И кругом мясо, кровища! Все море кровавое, ошметки, части тела, красота! А ты развернулась и обратно едешь - и снова смерть, мясо, кости, кровавая вода! Я тогда ему говорю: у вас такая хорошая фантазия, вы молодец».
«Он, наверное, каждый день о таком мечтает, - предоложила я. - Сидит, смотрит на этих людишек и думает: вот бы нашелся супергерой, который вдарит мохито, угонит водный мотоцикл и начнет вершить правосудие. Просто он почему-то поверил, что этот человек - ты».
*
Саша вообще вчерашним вечером была каким-то мега-притягательным персонажем. Например, женщина-продавец из магазина Desigual буквально загипнотизировала ее и заставила купить платье за сто долларов.
- Ну, я стою голая в примерочной, сняла это платье, и тут эта женщина, которая буквально как змея за мной вилась, забирается в примерочную и говорит: дайте сюда платье, я понесу на кассу его, завернуть? Завернуть? Ну вот что может ответить голый человек? Голый человек, который говорит НЕТ НЕ НАДО - комичен, неубедителен, слаб.
Надо сказать, что меня эта продавщица почти не замечала и даже сторонилась, но над  Сашей имела полную власть. Пойдем, бормотала я, пойдем, мы спешим - но Саша уже стояла у кассы и пыталась отдать продавщице все мои (именно!) деньги. Катастрофа.
Когда мы рассказали про это другой Саше из Одессы, она чудовищно рассердилась и хотела пойти сдать платье. Нет-нет, сказали мы, вообще-то платье оказалось красивым и ужасно идет Саше. Просто способ его приобретения какой-то нелегальный, чудовищный, унизительный. Это как если на улице тебя ловит противная старая цыганка, хватает тебя за руки чорными ногтями, дышит перегаром в лицо и гадает тебе кучу всего хорошего и невероятного, и оно все потом сбывается - вроде это и радость, и счастье, а сам путь проникновения этого в твою жизнь совершенно чудовищный. Но Саша все равно была ужасно возмущена и кричала: вернуть! Вернем! Это по законам Украины! Дело было не в платье, просто Саша борец за справедливость.
*
Ходили ночью гулять на морвокзал, Саша из Одессы ведет светскую беседу с Сашей из Киева (да, у нас кругом Саши, это нормально):
- У тебя есть где остановиться в Париже? Я туда еду на неделю. На неделю моды.
- Да-да, - вступает в беседу Олег. - А еще в Николаев. Есть ли у тебя кто в Николаеве? Я скоро туда еду. На семинар. На фестиваль. На фестиваль-семинар высокой моды в Николаеве. Николаев-фэшн. Есть у кого там квартирка подешевле?
*
Около морвокзала появился новый памятник - на этот раз очковой змее, невыносимо блестящей и пафосной, как увеличенная под микроскопом златая цепь.
- Это Церетели? - спрашиваю я.
- Нет! - с невыносимой, разрывающей сердце любовью к родному городу кричит Олег. - Ты что! Какой Церетели! ДАЖЕ ЛУЧШЕ!

*
и вот я не могу понять в этой жизни только одного - говорит мужчина на соседнем лежаке - как можно СНЯТЬ КВАРТИРУ И СПАТЬ НА ПОЛУ?

все, батареечка села. кто дочитал, тот я.
 
dusya

Лето 79 (Бугаз и все, что могло бы быть)

Очень важно было приехать туда на электричке - и несмотря на то, что вокруг все теперь основательно застроено базой отдыха "Зодиак", пансионатом "Бесконечность" и домом пустого отдыха "Призрак", кусок голой кости косы все же где-то сохранился, зиял нетронутой ржавой плотью, стелился, растекался за семафором (было очень важно, опять же, дойти пешком по рельсам до семафора, и пусть вдоль путей кто-то проложил бетонную тропинку, тянуло всей кровью туда на жаркий рельс, "да так все обычно ходят, каждый сезон какого-нибудь мальчика переезжает, но это нормально"), села на песок, мимо прошло трое собак-волхвов в пятнистых, изношенных одеяниях, одна из собак - такая большая и белая, вождь, то есть - стояла по колено в море и ритуально пила воду, и я поняла, что собаку по правилам теперь должно стошнить теперь мне в полотенце, но я забыла полотенце и мне нечем было принять жидкую собаку, впрочем, я сама отчасти была такой же собакой, солоно нахлебавши кастрюлю моря и мучаясь от невозможности его выплеснуть в чье-нибудь услужливое полотенчико. "Здесь я спала в палатке, а утром обнаружила на плечах медузу - начала ее смахивать, а это был ожог третьей степени, с пузырем". "Тут на станции мы встречали С. с серьезными малолетними детьми, вооруженными венками и ножами" (не озвучено). "Обычно тут лежали ночью на покрывале и считали метеориты со страшными криками". "Тут купались после полуночи, когда море светится - Алиса еще спасала светлячков, собирала эти огоньки, выброшенные на берег, и уплывала с полными пригоршнями зеленчатого света на глубину, считая, что раз светит, то еще не умер" (не озвучено, но не важно), "Тут Вера вырыла яму и легла в нее", "Здесь мы с Антоном несли арбуз, точнее, не несли", "Тут мы ругались с Александром и он убежал на море просто так в чем был" (не озвучено). Все больше стараюсь не озвучивать, заплываю подальше (рельеф пляжа трагически изменился) и думаю о том, что точка разговора с Богом находится где-то в двухстах метрах отсюда, но там, где речь идет о точке, достаточно всего лишь иметь в виду эту точку. Пришли на ту самую дачу, открыли калитку, все как было, никого нет, и неожиданный Г.Г. Хиль говорит: "Будете виноград?", конечно, мы будем виноград, это виноград забвения, виноград невозможности, виноград мучительного моего нежелания и желания забраться на чердак и снова и снова всматриваться в надписи, которые я выцарапывала пальцем на рубероиде 15 лет назад, Летом Чугунной Саранчи. Еще в последний мой приезд сюда - когда это было, черт возьми? - эта дача не была прошлым, теперь она им стала, в какой именно момент, не очень понятно, но теперь это буквально консервная банка, нашпигованная призраками; здесь по большому счету были все или практически все, кто мне дорог, и вот этот вот самый первый приезд, когда из этих теперь таких ветхих, осыпающихся окошек, рамы которых теперь придерживают специальные желтые камушки, ветрено струились белые, как фата, занавески с радушными рюшами и вплетенными крыльчатыми нитями мотыльков-однодневок, и Ольга хохотала и переспрашивала прямо в окно что-то о простынях, и из торта торжественным свадебным маршем шли кремовые, измазанные в прихоти и любви муравьи, этот бесконечный летний день был 15 лет назад, и сама мысль о том, что что-то может случиться 15 лет назад, гипнотизирует и сводит с ума. И когда это все актуализировалось как некое послание в нынешнее беспросветное будущее? Тогда, когда мы выплавляли филигранные клише и экспедировали энциклопедистов? Когда Саша поставил мне в изголовье марихуанный букет в рулоне туалетной бумаги и мы с ним сочиняли песни в духе "дача Хилей без Хилей все хилей, сколько там пенного пива ни пей"? Или когда по пляжу бегал маньяк с ружьем? Или той самой первой ночью, когда мы вплыли в этот огненный льдистый холод и поняли, что обратной дороги нет, но есть световые указатели - заменять нельзя, обратно нельзя, вообще ничего с этим всем уже не поделать?
Я звоню Ольге и говорю: "Я на твоей даче. И еще я поняла, что мы познакомились 15 лет назад. Возможно, даже именно в эти дни, в этот период. Так странно говорить о том, что чему-то уже 15 лет". Саше же я говорю что-то более уклончивое: мол, так часто сюда ездили, и это было кромешное счастье и зависть, мы мечтали вырасти и тоже ВОТ ТАК, ну, чтобы вот так же, как они все, эти новые необычные взрослые - и вот что же получилось, прошло 15 лет, мы все выросли, и где же наши собственные прекрасные дачи у моря, где мы распеваем песни под гитару с нашими детьми-подростками? Может, они где-то и есть, но я точно села не в ту электричка, потому что через 15 лет я тут сижу в беседке, вросшей в землю, вынимаю изо рта виноградную улитку, и все мы друг другу чужие дети, присутствующие или отсутствующие, кто-то ушел, кто-то уехал, кто-то и вовсе умер, и ТАК - не вышло, но у них самих вышло ли? Наверное, тоже не вышло. Но если как минимум получилось кого-то вдохновить - это уже что-то значит. Пусть через 15 лет этого вдохновения ни у кого не осталось, хотя почему не осталось, вот ведь какой большой текст - ну, то есть, опять же к калитке приходят, крутят там какую-то проволоку, едят виноград. "А каждый сентябрь я беру пакет, иду на косу и собираю в пакет мусор от вот этих вот всех", - говорит дядя Гриша. Вокруг все новое, и только дача и какие-то окружающие картонные домики еще держатся, стоят, ползут куда-то вниз по железнодорожной насыпи. Аркадий? Yes, Аркадий. Это тайный привет всем, кто был и кого уже не будет. Аркадий не дополз, но мы доехали. А мальчику с горячей кукурузкой по-прежнему 10 невыносимо сладких и запретных лет.
dusya

Лето 47 (три дня не было связи и сети - внимание, я наверстываю! сейчас будут горы текста!)

Откуда взялась Познань, надо объяснить. В среду я внезапно собралась поехать в Берлин. В принципе, это было спонтанное решение. Началось все с того, что я решила приобрести билеты на самолет в Нью-Йорк (черт, как это хорошо звучит, прямо райская жизнь - хочу читать свой ЖЖ два года назад, чтобы у меня не было невроза, до сих пор аукающегося невозможностью глотать пищу!)

Выяснилось, что каждый билет стоит вечность, стоят дом и кузницу с кузнецом. Тысячи, двухтысячи.

И только одна дата была очень дешевая - 11 сентября. В этот день никто не хотел лететь в Нью-Йорк. То ли из патриотических соображений, то ли из суеверных.

Спросила у американских друзей, почему нельзя летать в этот день. Юля сказала, что ее муж специально куда-то летел 11 с позиции чрезвычайного патриотизма. Александр был более уклончив. «Это очень хороший день, - ответил он, - Лети в него, конечно. Я как сейчас помню тот день, 11 сентября 2001 года. Такой солнечный, хороший день. Я еще сам себе сказал с утра - отличный денек!»

Александр в тот день работал на пароме, который ходил на Статую Свободы, он там то ли бутерброды продавал, то ли работал туристическим фотографом - поэтому имел возможность вначале наблюдать все вживую, а потом он еще и оказался в числе тех, прямо на кого начал рушиться первый небоскреб: ничего не видно и нечем дышать, говорил, бежишь в полной мгле, и все бегут, жуть.

Разумеется, купив билеты в Нью-Йорк на 11 сентября, я как будто в нагрузку, в придачу взяла билеты в Берлин - там как раз находилась Евгения, и она звала меня в гости ходить в ботсад и жить в огромной квартире около Тиргартен. Евгения заманивала меня в Берлин в том числе каким-то скоростным автобусом с Виляновской за 5 евро. В пять утра ехать на Виляновскую за 5 евро - сомнительное удовольствие. Я бы даже доплатила еще 15, чтобы ехать прямо от дома (кстати, это дом Адэли - то есть, фактически, у меня этим летом началось какое-то скитание по чужим пустым домам, можно написать целый роман «пока друзья в отпуске» или там «квартиры моих друзей»). В итоге, так и вышло - заплатила 15 и поехала от дома.

Последний вечер в Варшаве прошел очень камерно - точнее, это была в каком-то смысле камера обскура, камера пыток и кинокамера «Веселье» в одном чугунном флаконе: вначале я пила пиво со Светой, с которой мы раньше вместе работали в рекламе, но она удачно соскочила (теперь она атташе некоего атташе, работает в офисе и носит всюду картонную папку с надписью СВЕТА, один официант даже при мне подумал что папка СВЕТА это меню и попытался ее смахнуть со стола и унести, когда мы заказали два пива - а потом Света достала из папки СВЕТА прекрасные винтажные открытки и начала рассказывать нам про каждую), через некоторое время к нам присоединились Мария, муж Марии, сын мужа Марии, девушка уже непонятно кого Марии и Слава Корень, музыкант, перед которым я в детстве преклонялась и даже теперь перед ним немного благоговею, хотя уже выросла. Слава Корень играл в группе, которая в 89-91 годах звучала приблизительно как U2 и Talking Heads, но при этом Слава, разумеется, никогда не слышал ни тех, ни других. Просто он поцелован Богом. У него дар. Теперь он играет на стике, это такая бас-гитара без ладов, похожая на деревянную саранчу с отрубленной головой; в целом он очень похож на Роберта Фриппа и манерой игры, и характером, и какой-то парадоксальной загадочностью. Хотя мне это, судя по всему, казалось.

Слава был какой-то мрачный. Ему ничего не нравилось. Он несколько раз сказал о том, что всюду все плохо: вселенная то ли сжимается, то ли расширяется; все говорливые старики только что выписались из дурдома, пиво невкусное, кафе подозрительное. Хотя как все может быть плохо у человека, который живет в квартире на улице Хмельной, я не знаю - но, может, на Хмельной все еще относительно ничего, а вот дальше начинаются закоулки и боль душевная.
Чтобы хоть как-то дать Славе понять, что я тоже из этого круга людей, приближенных к великому миру сложной божественной музыки, я сказала, что ходила на концерт Джона Зорна.
- Зорн? Как-как? - спросил он. - Нет, Зорн не знаю. Я знаю Зорро. Может, это был концерт Зорро? Ха-ха-ха.
Я тоже посмеялась, ха-ха-ха, и правда, как смешно.
Мне кажется, что он надо мной отлично подшутил, только я не совсем поняла, в чем основной соль этой шутки.

Ночь прошла сумбурно - очнулась я утром четверга уже в Познани. Куда не поедешь - всюду Познань. 
dusya

Лето 43-44

Меня очень долго не было онлайн: согласно новейшим скандалам, точнее, стандартам, это значит, что у меня наконец-то закипела жизнь, прошла надсадная виртуалия, уныние перешло в яблоневый сад и кактусовый цвет, а шенгенская виза заженьшенилась папоротниковым сиянием. В принципе, так и есть, я пишу эти строки из Варшавы - сижу на улице Вольней Вшехницы, за окном душевно ссорятся пьяноватые итальянские рабочие, и упругий куст отцветшей сирени бьет сухими ветвями в стекло.

Как я здесь оказалась? Что было вчера? Про это я не могу ничего написать, потому что пропустила два предшествующих этому прекрасному моменту дня.

Собственно, начиналось все традиционно. Пятница была полна дождей, тихих грустных встреч бывших друзей в минских кафе (лето в Минске трагичное еще и потому, что все удачно свалившие друзья вечно приезжают, не в смысле, что это плохо - но вот ты сидишь на месте, а они проносятся мимо тебя карнавалом любимых забытых лиц, ах!), ночных прогулок под дождем и таинственных встреч. Мы поднимались по ступеням пустого города с А. и А., моими венценосными подругами, и нас обогнали резвые подростковые ходоки, грубо прокричав из-за наших спин: "Эй, пройти можно?". Адэля была на этот момент уже ужасно накрученная (вначале в туалете у нее и Саши спросили некие молодые люди: а это вы на каком языке говорите, на белорусском? а почему? - а потом, уже в самом пивном дворике, подвыпившая компания с восторгом и шумом обратилась к нам: девчонки! а это какой акцент у вас? хохляцкий или белорусский? в смысле? - оскалились мы. - ну вот вы говорите с акцентом, так это какой акцент, хохляцкий или белорусский? - это не акцент, - змеиным голосом ответила Адэля, - это язык. мы говорим на белорусском), поэтому парней пропустить получилось со скрипом, с болью, проходите, сказала она, давайте-давайте, мы расступимся, мы же тут такие вообще жирные коровы. Подростки опечалились, начали знакомиться - вот мой друг идет! Угадайте, как его зовут! Вова, мрачно сказала я, это Вова. Володя! - закричал подросток. - Володя, они читают мысли, они знают все, Володя!
Проблема тут не в том, что мы что-то угадываем, мы ничего не угадываем, на самом деле. Просто проблема в том, что здесь любой человек, если его назвать и заметить, становится Володей. Язык вот, опять же, превращается в неопознаваемый акцент. Мы что-то упустили, когда строили этот мир.

Суббота стала рабочим днем, потому как я писала три статьи - про Славянский Базар, про Конкурс-Смотр Молодых Групп и про поющего поросенка Петра. В такие моменты я стремительно впадаю в детство, это субботы юности, бодрости и задора, журналистские субботы. Правда, я обнаружила свою прошлогоднюю статью про Славянский Базар и жутко загрустила - она оказалась такой неподдельно искрометной, что даже мне самой понравилась. Теперь я уже так не пишу, конечно. Прекрасное чувство - зависть к самой себе в прошлом! Надо возвращаться в журналистику, писать искрометные статьи, питаться рисом и облаками.

Дальше в моем блокноте написано: страх высоты надо заедать кукурузой. Старые люди не лезут в ракушку.

Вначале испугалась, потом вспомнила, что мы с некоторым количеством друзей и детей гуляли по парку и катались на колесе обозрения, а потом мы с Верой катались на наших любимых "Ракушках", самозабвенно выли и говорили друг другу: интересно, а вот когда мы будем совсем старые, мы так же будем кататься вдвоем на этих ракушках? Вот мы катались в них 9 лет назад с малышом Иваном, теперь Иван огромный черноглазый мужчина-балерун, и мы катаемся тут в каком-то смысле с малышом Евой, но уже через пару лет Ева будет царевна на выданье, молодой дизайнер и издатель журнала "Хруст", а мы все так же, потрескивая косточками, будем вертеться на ракушках и орать. Мы, кстати, видели уже это - там с нами какие-то старушечки катались, бились сухонькими головками о пластик. Лето в Минске, бабушки на ракушке, жаба на метле.

Вера придумала прекрасную шутку на мотив давно забытой песни: я и есть твой бог, меня зовут Даждьбог.

Воскресенье было пустым днем в пути - мне наконец-то дали женьшень и я поехала катать его по Европе, точнее, в Варшаву на один день (день вышел какой-то полярный, ну ладно). Автобусы "Эколайнс", скажу я вам, нынче стали очень интересные. Теперь это белые автобусы "МАЗ". В них все плохо, и вообще они выглядят как холодильник, и ведут себя похоже на холодильник "Минск" - шумят, душат, озадачивают, в них нечего пожрать и не работает лампочка. Рядом с нами сидела женщина с гигантским пластиковым ящиком размером с ребенка лет семи (она везла с собой такого ребенка женского пола, так что было легко сравнивать). Было непонятно, что она там держит.
- Кота? Может быть, кота? - предположили мы.
Все бились коленями об ящик, я сама лично наставила 2-3 синяка. Женщина спала поперек автобуса, используя его как оттоманку (правильно ли я использовала слово оттоманка? надо было использовать слово банкетка, танкетка и табуретка). Из ящика никто не орал, значит, не кот.
Ближе к границе женщина сказала ребенку: ну вот, будем кушать уже, - открыла ящик (это, кстати, не гипербола, он был больше любого чемодана и явно превышал размер cabin luggage) и он распахся яствами на весь автобус: из ящика были вынуты сочные, дымящие холодом палки салями, хрусткие помидоры с ледяной испариной, блестящие огурчики в салфетках, килограммы черешен и абрикос, настоящий южный рынок раскинулся перед нами; прохладная кура источала лень и пляжный коктейльный флер, хлебушек холодил и переливался, персик разворачивался из белых стыдливых одежд, как сонная балерина.
- А это на самом деле такой холодильник! - триумфально заявил всему автобусу ребенок женского пола, с ногами забравшись на сиденье. - А вовсе и не чемодан!
И принялась есть, и ела всю дорогу, только под Варшавой начала жаловаться, что у нее болит голова.

Голова болела у всех, потому что в автобусе плохо  работала вентиляция. Мы пытались иногда открыть люк в потолке, но на люке тут же с усилием повисал какой-то тщедушный дрыщ с фотоаппаратом на шее (черт, а ведь он, наверное, читает мой жж! ну ладно, все совпадения дрыща с фотоаппаратом случайны, это я выдумываю). На третий раз дрыщ сказал, что ему холодно и вообще "походу, чуваки, вы единственные тут, кому душно".
Белорусы обожают автобусы МАЗ и чувствуют себя комфортно в любом газенвагене, особенно если его сделали близ станции метро "Автозаводская". Лучший враг белоруса, следовательно, сам белорус.
На стоянке я поняла: это не дрыщ с фотоаппаратом, я ничего не поняла, это хипстер! это был хипстер, чуваки! я начала тараторить - смотри-смотри, это точно хипстер! Он худой и страшный. У него бледное лицо и глупая прическа. У него кеды. Клетчатая малиновая рубашка. Узкие шорты. Винтажный фотоаппарат на шее. Айфон. Принты с совами и усами. Девушка в одежде из нью-йоркера. На люке висли хипстеры! Черт возьми, зачем их было обижать! Они, наверное, даже не знали, что это холодильник МАЗ, и думали, что едут в крутом желтом чемоданчике Эколайнз, и знание этого факта дарило им кислород, покой и бензин жизни! Но, походу, я и правда единственная, кому было душно.

В Варшаве все еще было душно, поэтому тот факт, что по дороге автобус остановили в каком-то курортном раю, меня не смутил: в ночном мотеле играла музыка, шумел прибой, в палатках торговали пляжными полотенцами, около кофейных ларьков выстроилась очередь прокуренных, черноватых дальнобойщиков, а мимо со щебетом пробегало множество одинаковых девочек в морских шортиках и с мокрыми волосами: серенки. Видимо, где-то в районе Сокулки или Минска-Мазовецкого есть тайный курорт. Или это просто такая остановка в раю - вот рай, куда попадают все хорошие поляки, вот мы побыли там полчаса, вот мы теперь едем в Варшаву. Звирки и Вигуры. Не знаю, зачем здесь Звирки и Вигуры, но досюда все равно никто не дочитает. Привет.
dusya

Лето 35, 36

В пятницу обнаружила, что в ситуации полнейшей душевной пустоты очень помогает актуализироваться в каком угодно личностном качестве - пусть наносном и заведомо фальшивом: прочитать лекцию, провести семинар, обсудить важную дрянь на круглом столе. Отличный способ утешительного антисуицидального самообмана, имитация окончательного становления личности; трагически недооформленные сущности, похожие на мыльные пузыри наизнанку (тончайшая вакуумная сфера посреди разнородных веществ), ликующими щенками мчатся туда, где их называют по имени или, что еще почетнее, по функции. Таким образом, даже если вы начали подозревать, что дела ваши плохи, можно мощно утешиться какой-нибудь деловой встречей, сымитировать архитектора, сплясать писателя и вымучить саксофониста. В следующий раз о положении дел вы услышите, может, на следующий день или даже позже. В таких вопросах полезно не иметь выходных вовсе - оставаясь с пустотой самого себя дольше, чем на сутки, вы неминуемо встретитесь с коллапсом: все плохо, все интонации утеряны, все прежнее тлен, отозваться практически не на что, а сил и энергии на выстраивание идеально отзывчивого личностного фантома с нуля - уже нет и никогда не будет. Кажется, вторая половина жизни - совсем не то, что считал по этому поводу Юнг. Лично у меня это попытка смириться с тем, что первая безвозвратно утеряна. Впрочем, о таком зависании он тоже что-то писал, но читать нет сил.

Где-то в шкафу как будто лежит чужой мобильный телефон и постоянно вибрирует: найти его нет никакой возможности и даже права (чужая коммуникация темнота), но кажется, что если найду и сниму трубку, сразу же наконец-то стану тем человеком, которому звонят.

Вчера заходила полить фикусы, переставила их на окно. Нашла на балконе мертвого шмеля, лежащего в призывной, банной позе - на балконе была адская жара, судя по всему,  и шмель упарился. Полежала на диване, на кресле, на полу. Включила и выключила телевизор - выключила, потому что там показали очень грустный клип про пропавшую женщину, которая ходит по городу в полном отчаянии и срывает листовки о пропавшем человеке со своей фотографией. Пришла к выводу, что пустые практически необжитые квартиры с минимумом мебели - любопытная противоположность гостиницам, пионерлагерям и всем другим таким приятным социальным точкам; и если в гостиницах мне, как и всем, комфортно и спокойно, то квартира, лишенная опыта предшествующих жизней и всей этой эмоциональной суеты, всегда немного палатка в центре леса, спальник под кочкой и телеящик под мостом. Постоянно хочется выглядывать в окно, не идет ли медведь, не стреляют ли гарпуном браконьеры, не мчится ли метеорит над головой в тот сумрачный рассветный ельник. Но никто не шел, за окном стонал пьяный мужчина и откуда-то издалека гремела дискотека - я подумала, что это в парке инфернальный выпускной, но потом выяснилось, что это за городом проходил большой рэйв. За что можно и правда любить Минск - это за то, что когда в нем за городом происходит большой рэйв, весь город во сне танцует.