Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

dusya

буквально парой сов перекинуться

* * *

Все-таки сюда добралась, хотя до последнего не верила, что это возможно. Весь октябрь я проведу в Колонии Макдоуэлл - это моя первая писательская резиденция, и, как точно заметил директор Колонии, "мы вас в этом смысле испортим, к сожалению" (потому что лучше ничего быть не может, подозреваю). Писатели живут здесь в домиках-студиях, разбросанных по лесу с гигантскими вековыми северными соснами. Ланч приносят в корзинке прямо в студию. Интернет есть только в библиотеке, но в нее надо идти с фонарем через лес, как в фильмах Лэвида Линча (собственно, Линч тут тоже был, как и Оливер Сакс, и много еще кто). Вообще тут все ужасно Линч (Линч тут тоже приносят прямо в студию, ох), и я даже немножко заблудилась вчера в лесу, когда пыталась дойти домой - оказывается, фонарик помогает только в том смысле, что он освещает неизвестность (но не делает ее известней, о да).

Мой домик - самый старый в Колонии. В нем нет мобильной связи и интернета (ура!), зато есть камин и древнее кресло-качалка на веранде на сваях над лесным болотцем. Этот домик был первым, который выстроили специально для художников - больше ста лет назад. Внутри на специальных полочках - целый лес деревянных скрижалей ("надгробных плит", называют их жители колонии), куда записывают свои имена все, кто здесь жил. Да, половина этих людей уже умерла, ну и что с этого! Мы и так все время живем среди призраков, только не всегда нам везет точно видеть их списки от первого лица!

К сожалению или счастью (все сложно), это не тот самый домик, где Торнтон Уайлдер написал пьесу "Наш Городок" (посвященную, как выяснилось, Питерборо - городку, около которого и находится колония), зато я нашла имена Джонатана Франзена (удивительно, что у меня есть рассказ "Поправки", посвященный его книге, которую я не дочитала!), прекрасной Мэри Гэйтскилл, чьи эссе я ужасно люблю, и - вот уж не ожидала - Йоко Оно!

Колбаса по имени Йоко (она единственная, которая записала себя как колбасу - прочие идентифицируют себя как "писатели", "драматурги" или "поэты") жила здесь в мае 1971 года. Что она тут делала, хотела бы я знать? Они с Ленноном в этот период переезжали в Нью-Йорк, заканчивали альбом Imagine и проходили через всякий ад вроде политики и терапии. Может быть, это был своего рода ретрит, отдых, передышка?

Так или иначе, поняла я перед сном, с разницей в 47 лет я таки заснула на одной кровати с Джоном Ленноном.

*
Во второй - адаптационный, скажем так - день сходила в Питерборо, чтобы убедиться, что это и правда тот самый городок. Оказалось, что колония стоит на горе - я где-то сорок минут шла вниз (хватило же ума не ехать на велосипеде). В городке разлито хрустальное северное великолепие с паутинкой и листочком - торгуют багряными восковыми грушами (это не метафора, а груши из воска), винная лавка находится в кафе-мороженом, а магазин пластинок - в книжном, и все в этом городке существует в одном экземпляре, кроме магазинчиков винтажа с фарфоровыми банными куколками "замороженная Эльза". Тут самое время перечитать пьесу - пусть это и "самая часто разыгрываемая в старших классах школы" пьеса, что мне многие подтверждали, но в этом есть какой-то смысл - к тому же, именно к этой пьесе, ее французской постановке, писал саундтрэк мой друг-музыкант Свет - и пьеса, и жуть написания саундтрэка к призрачным голосам мертвых людей, в итоге ввели его в такую депрессию, что он из нее так и не выбрался. Думаю, его позабавило бы, что я попала в итоге в тот самый городок (как и многое другое, случившееся в моей жизни за эти 10 лет, что).

По дороге назад из Питерборо я заблудилась, выбрав не ту лесную дорогу, и потеряла около часа времени - зато по дороге назад видела могилу того самого Эдварда Макдоуэлла, пьесу которого все не могла выучить моя мама в детстве, а уже совсем недалеко от своего лесного домика-студии в качестве зверя утешения (я украла этот перевод у Полины Барсковой, простите!) встретила огромного чорного североамериканского дикобраза. Дикобраз! Вначале я подумала, честно говоря, что это лесной чорт. Чтобы убедиться, что я это вижу, я даже включила видео и начала опрашивать зверя ("Ты кто? - спрашивала я прельстивым, сиропным голосом. - Кто ты такой? Какое ты животное вообще? Как ты называешься? Ой, у тебя иглы на голове! Ты дикобраз? Невероятно? Ты правда дикобраз?") - дикобраз был неторопливый и не пугливый (ему незачем), у него были смешные толстенькие лапки и прическа, как у Роберта Смита. Дикобраз без проблем дал себя рассмотреть, вздохнул, покружил вокруг дерева и побрел в маленький деревянный домик-сарай, где, как мне казалось раньше, никто не живет. Ну вот, живет.

После дикобраза у меня появилось ложное ощущение, что я видела уже в этой жизни все - к счастью, его развеяла четверка чорных диких индеек в росистых хрустящих фраках ранним морозным утром посреди поля - не индейки, а прямо обложка The Beatles "Help"!


*

Также бездну новых ощущений дарит хромированный айпод классик первого поколения, который я слушаю в студии - вся актуальная музыка у меня в облаке (пожалуйста, передайте такую фразу в 90-е), поэтому в отсутствие интернета и мобильной связи включаются добрые старые аналоговые техники - винчестер! намагниченная музыка! стимпанк! Моя музыкальная коллекция, записанная на айпод классик первого поколения, насчитывает 7.777 песен, о роли большинства которых в моей жизни я успешно и целительно для психики забыла - поэтому, конечно, все это опыт расширения сознания (Вертолетная симфония Штокгаузена! ранние альбомы Игги Попа! дискография Роберта Смита! - о боже, дикобраз! Porcupine Tree - о боже, снова дикобраз!) - но что в данном случае сознание? Я забыла.

*
Сны здесь снятся настолько странные и невероятные, что, похоже, это все какой-то эксперимент по переливанию коллективной памяти, своего рода оживление в потустороннем режиме: мне все время снятся разные малознакомые и незнакомые люди, и я с ними со всеми разговариваю о важном. Только бы не написать роман во сне! Это было бы неприятно.

Вторым своим утром в колонии я обнаружила, что на перила около моего крыльца мне кто-то принес дар леса: пожеванный оранжевый складчатый грибочек, подернутый ниточкой паутинки и скелетом талого листика. Спасибо, друг. Возможно, ты и есть тот, от чьего визга я проснулась в 4 утра и пыталась понять, кто я и где я нахожусь (причем с первым проблем было в разы больше).
dusya

Лето 82, 83

Все, как я боялась - я не записала еще вторник, а сегодня, в среду, Люба сказала, что умер Киса. Кису очень жаль. Это был один из - то есть нет, не то. Киса был уникальный. У него был интеллект как у дельфина. Он понимал человеческую речь и, вероятно, обладал сознанием (я не преувеличиваю ничуть). С ним можно было гулять по улице, он шел рядом. Люба пару раз обманом проносила его в сумке или за пазухой на борт самолета, если авиалиния запрещала животных в багаже. Он ездил с ней по Азии и Америке и прожил 13 плюс непонятное количество лет, потому что она усыновила его уже взрослым. Я вспомнила, как встречала Новый Год в Нью-Йорке в 2010-м с пневмонией и температурой 38 - после вечеринки я пошла ночевать к Любе, с которой как раз в тот вечер познакомилась, а когда я проснулась в восемь утра от кашля и обнаружила, что жильцы дома еще спят, ко мне в комнату зашел маленький чорный кот и начал со мной говорить: привет, доброе утро. нужна ванная? пошли, покажу. сейчас еще покажу тебе квартиру, вот тут гостиная, вот кухня, можешь сварить себе кофе. вот кофта лежит, накинь, а то ты кашляешь. У меня никогда не было такого опыта, чтобы я проснулась в чужой квартире, и пришло незнакомое животное, и принялось показывать мне квартиру и рассказывать, что где лежит. В прошлом году я иногда навещала Кису, когда Люба уезжала, он мне что-то рассказывал, а я отщипывала ему листочки кошачьей мяты из горшка на подоконнике - сам он не выедал ее, это было неправильно. Очень хочется верить, что Киса перешел в улучшенную версию реальности, к тому же, возможно, внутри кота ему было грустно или неуютно и он вернется дельфином или китом.

Вторник и среда прошли как-то незаметно - работала, писала сценарии, их снова не принимали и я писала другие. Утром вторника завтракала с замечательной Вальжынай М. - она белорусский поэт, много лет живет в Америке, издается, пишет стихи на английском, преподает в Корнелле (она, как и я, поехала сюда учиться на MFA, но в 24, а не 34! никогда не делайте так, как я! делайте, как Вальжына), и вышло так, что мы не были лично знакомы, пока обе жили в Беларуси. Говорили, помимо всего, о том, как ей легче коммуницировать своей поэзией с именно притесняемыми меньшинствами и с черными - именно за счет того, что у них, как у белорусов, как бы "вытерли", отняли семейную историю, по идее непрерывно переходящую от поколения к поколению - и про этот парадокс, когда ты как биосоциальная единица содержишь в себе идентичные по разрушительности транспоколенческие травмы, но при этом внешне выглядишь как те, кто эти травмы никогда не поймет - белые американцы, рожденные в Америке. Я в этом всем только-только медленно начала разбираться - в том, как осознавать свою исключенность из сообщества людей с привилегиями (у меня акцент), помня о своей привилегированности в сообществе людей без (у меня цвет).

Роутер как категория и братство мстит мне за упоминание его всуе - оказалось, что строители, прибираясь, поставили пакет с тридцатью тонкими столовыми свечами из розового парафина на магазинный роутер, отвечающий за вообще все процессы. За мой выходной случилось вот что: роутер перегрелся, свечи растаяли и протекли сквозь пакет, поэтому роутер оказался на подушке из жидкого и полурасплавленного воска и почти полностью в ней утоп. Нет смысла подробно описывать, как я выливала из роутера расплавленный воск и все остальное. Все это выглядело как новый уровень эмоционального опыта.Потом оказалось, что воск - отличный изолятор и не влияет на электрические цепи (даже улучшает их - оказалось, что им специально заливают контакты-проводочки). Интернет продолжал работать даже когда воск застыл внутри роутера в форме роутера. Пока мы думаем, что оно нас убивает, оно делает нас сильнее, попутно застывая в форме нас, чтобы заменить нас, когда оно нас все-таки убьет.
dusya

Лето 53, 54, 55, 56, 57

Так, я стала пропускать недели. Тем не менее!

Лето 53, понедельник, 23 июля.

Написала рассказ в txt-me, который на самом деле, кажется, не совсем рассказ, а праздничная открытка для прекрасных соавторов Нины и Аси, а еще - это я уже потом поняла, как ни странно - для мамы, у которой 23 июля день рождения (и с которой мы как-то действительно нашли кусочек безлюдной Венеции!). Рассказ потом показался мне каким-то и правда открыточным и простым, я даже начала пытаться расстроиться, что не успела написать ничего монументального (у меня были очень сложные рабочие дни), но потом вспомнила: гордыня! надо усмирять гордыню! сколько раз я говорила Вере в похожей ситуации: не переживай, что ты не смогла или не успела написать огромный текст-монумент, ты имеешь право написать что-то обычное, не ныряя слишком глубоко, и более того - твой текст имеет право не быть идеальным! А вот себе это говорить сложнее, хотя и правда, мы все не только можем, но и иногда даже должны не быть идеальными и при этом все равно очень стараться, конечно же.

Писала сценарий сюжета про Вуди Аллена - кажется, полюбила его обратно, до этого немного разлюбив. Сценарий приняли.

Лето 54, 24 июля

Утром села в поезд и уехала в Бард. Я очень хотела посмотреть выпускную выставку нынешних выпускников (это те, с которыми я училась два года из трех, то есть, фактически родные все) - и, о черт, весь мой летний невроз как рукой сняло, и все сразу же стало понятно - ну да, конечно же, это ПЕРВОЕ лето за три года, которое я провожу не там, поэтому мне так тоскливо все время.

Как только я сошла с поезда, я поняла: тут! я тут на самом деле! и всегда была тут. невероятно.

Меня встретила Сара, отвезла на выставку - у нее там был уютный аутичный уголок с винтажными креслами и черным гитлеровским дисковым телефоном, покрутив который (инерция, с которой палец всегда, на всю жизнь помнит пружинистое сопротивление диска телефона, удивительна), можно услышать в трубке голоса призраков, крики и саму Сару, строго отчитывающую своего текстового мертвеца. Над этим всем висела флюоресцентная икона и скворечник, внутри которого были разные видео с подглядывающими в видеокамеры птицами; рядом была инсталляция аргентинца Алана, которая ужасно шумела всеми языками мира, а сбоку мигало девятью гигантскими экранами видео Джона Вэнга, в котором трансовая модель подвергается харрасменту со стороны одной из стихий - ее мучает и насилует вода как субстанция и агрессор. Все это было очень масштабно и завораживающе - я натянула наушники и села под экраны - через пять минут, правда, туда же пришла глава моего писательского отделения Энн Лаутербах и сам Джон Вэнг, у них был студийный визит прямо в инсталляции. Удивительно, но Энн так искренне мне обрадовалась, обняла меня - пока я училась, ничего подобного не было до того самого моего финального момента, когда она - и я это чувствовала - по-честному мной гордилась (до этого она общалась со мной, как с прокаженной! возможно, до момента получения Светланой Алексиевич Нобеля она и вовсе считала, что Беларусь это какая-то распоследняя жопа). Я тут же воспользовалась ситуацией и сказала, что я первый пруфридер Джоновых сценариев и он со мной консультируется в вопросах сюжета (это правда), вдруг это как-то ему поможет. Потом пошла смотреть остальную выставку - всюду огромные экраны и гигантские дорого выглядящие видео. И это при том, что у них выпускается семь скульпторов! (и только одна писательница: Сара. так бывает!). Пару скульптур я нашла только в исполнении Рин Джонсон - какие-то скользкие пластмассы висели на стене, и ветер гонял листья вдоль кружочков из кирпича - я восхитилась, явно же Рин планировала (или планировали? теперь Рин мужчина и гордый отец маленькой девочки Сидни Ни То Ни Другое) что-то такое, с мятущимися листьями снаружи, танцующими вокруг скульптуры; еще была скульптура, где кто-то начистил картошки внутрь надувного прозрачного матраса - и все! Я вспомнила, что в прошлом году на нашей выпускной выставке все было буквально заставлено скульптурами из говна и палок. Выглядели они круто, но, честно говоря, выдавали довольно скромное материальное положение нашего класса - я полагаю, у нас был самый нищий класс (надеюсь, мы разорили колледж), а вот этот класс - самый богатый. Я потом так и сказала честно: ребята, у вас все очень па-багатаму, а у нас были просто домики из говна, ваша выставка круче! (хотя, конечно, все поняли мою иронию: несмотря на то, что это был the most diverse class ever - видимо, ребят выбирали по цвету, как собак на выставке, о чем и возвестили очень гордо - они все как один оказались из богатых семей, кроме палестинского парня Кайса, который был настолько бедный, что получил полную стипендию, 60 тысяч - и абсолютно заслуженно).

Увидела инсталляцию Рагнхильды (она пропустила год и заканчивала только сейчас) - она выстроила музыкальную машину из дудочек, органных труб и какой-то фарфоровой лепнины.

Периодически видела знакомых, все бросались мне на шею, так что я начала натурально разбухать окситоцином - когда шла из выставочного пространства пешком в кафе, вдруг подумала: что у меня с лицом? у меня что-то с лицом! с лицом что-то не так!

Достала телефон, включила режим селфи: а это я улыбаюсь, оказывается. Улыбка это у меня, вот как. Ну, отлично.

Зашла в кафе Taste Budd's, заказала ужасный бутерброд с тунцом (в салат с тунцом они по-прежнему кладут курицу) - и вдруг заиграла песня Porcupine Tree "Lazarus". Улыбающийся человек начинает рыдать. Приехали. Я тут же вспомнила, как в самый первый раз, когда три года назад пришла в это кафе, тут играла песня Porcupine Tree "Stars Die". Больше никогда и ни при каких условиях эта группа тут не звучала и не могла звучать - они британцы, их тут никто не знает, этой музыки здесь просто нет и быть не может.

Поехала на кампус с Шарлоттой и какой-то новой профессоршей, которой в прошлом и позапрошлом году тут не было - такая пожилая женщина-художница. Мы о чем-то болтали, и она вдруг сказала:
- А я ведь помню твою презентацию первого курса. Так круто было. Вообще невероятно.
(это та, где мы с Настей Колас придумали штуку с интерактивным синхронным двойным переводом, а я читала текст на русском)
- С ума сойти, - сказала я. - Так не бывает.
- Бывает, - ответила она. - Бард, такое дело.

Это немного меня успокоило, потому что до этого внутри видеоинсталляции Виолетты Деннисон (которая недавно показывала в Новом Музее на триеннале просто омерзительную скульптуру из водорослей) я встретила скульптора Холси, который был в моей выпускной комиссии, и Холси спросил, в каком году я закончила, прошлом или позапрошлом. Ну ничего, зато именно с Холси у меня были самые полезные и содержательные разговоры про sci-fi и работу со временем - не удивительно, что он сам как-то странно чувствует время.

На кампусе я первым делом встретила Рагнхилду и ее парня, мы начали разговаривать, но потом просто помчали в водопад и нырнули в его чорные воды. Рагнхилда начала вспоминать, как они с Каммисой два года назад напиздили медных тарелок у оркестра Уинтона Марсалиса и купали их пьяные в водопаде, с грохотом швыряя их о скалы, я тут же вспомнила, как мой чемодан впитал семь галлонов разлившегося оливкового масла в нашем общем грузовичке с вещами - и тем самым спас деревянные Рагнхильдины органные трубы. Хорошее было время.

После водопада я пошла в писательские студии - очень странное ощущение, честно говоря: я много раз ловила себя на импульсе "пойти в студию заварить чаю" или "сесть на велосипед и заехать в общежитие взять накидку от дождя", и вдруг с изумлением понимала - мне тут некуда пойти? я что, тут не живу? думаю, призрак Ханны Арендт, похороненной тут среди сосен, точно так же себя ощущает все время - как может быть так, что я дома, и мне при этом некуда идти?

В студии пообщалась с Риэл, очень по ней скучала - оказалось, что она в этот раз приехала в Бард из Мексики на своей старенькой машине с ручной коробкой передач. Какие прекрасные дети это вот поколение девяностых (Риэл всего 23! это невероятно! обычно у нас в школе всем нормально за 30). Потом пошли на презентацию Сары - в ожидании, пока все соберутся, она сидит на крылечке в серебряных штанах, немного нервничает и курит - в какой-то момент к ней подошла Энн Лаутербах (а надо понимать, что Энн выглядит как старушка-одуванчик - вроде Тильды Суинтон через лет 130-140) и строго выхватила у нее из пальцев сигарету - и затянулась сама. "Я делаю это раз в 10 лет" - сказала Энн. Я чувствовала себя странно, потому что ко мне все продолжали и продолжали подходить и обниматься, это было как-то слишком трогательно. Удивительно еще и то, что многие говорили, что помнят мою прошлогоднюю презентацию и она была очень хорошая - я пару раз отвечала: "слушайте, да ладно вам", но кто-то мне строго сказал: "ладно не ладно, но мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО периодически ее вспоминаем, все-таки у нас редко бывают стоячие овации". То есть, конечно, я себя немножко ощущала рок-звездой на пенсии, но это было все равно хорошо - я так замучалась за эти летние месяцы, что почти забыла, что здесь мне рады, что здесь мое место, что - черт - наверное, мне было бы правильно сюда вернуться, например, чтобы преподавать (и это не совсем недостижимая цель, что важно! я даже представила, как меня хоронят рядом с братьями Мекасами и Ханной Арендт в том оленьем лесу, где вороны учат своих подростков медленно летать среди могил).

После презентаций оказалось, что третий курс снова устраивает бар с нежными растениями во дворике Фишера - традиция! - Роберт приготовил латкес (драники, тут же сказала я, это же драники) с яблочным соусом, прибежала собака Кокосик (обычно все в этот момент кричат: КОКОСИК!), Марина и Виолетта делали коктейли с чувствительными цветами - лаванда, анютины глазки, клевер, календула, еще какие-то едкие хвощи, Ли включила песню Coco Jumbo, и вообще никто ничего не почувствовал, но я подошла к Ли и сказала: это мое детство, мои чертовы 15 лет и детский лагерь в Венгрии - Ли молча меня обняла; ее родители эмигрировали из Москвы в Израиль, а потом в Калифорнию, когда Ли было буквально два года (русского она не понимает, что не мешает ей петь в караоке песни группы Тату), но вот Coco Jumbo у нас как-то совпало немыслимым образом. Меня кусали комары, ни у кого не было комариной смерти в баллончике с ддт (потом я найду у себя на ногах малиновые дорожки укусов, будто от клопов - явно все в Нью-Йорке будут думать, что свечный человечек живет в трущобах среди клопа! будут бояться соприкасаться со мной подолами!) и комары кусали всех подряд, собака Кокосик жевала драник, меня обнимали те, кто не успел пообнимать раньше, я начала прямо уже интоксицироваться окситоцином (надо так называть альбом, "интоксикация окситоцином"), поэтому мы с несколькими профессорами, студентами-писателями и моим тайским другом Джоном поехали в городок Тиволи в бар "Чорный лебедь" пить и праздновать Сарин успех - Сара и правда читала замечательно. В "Чорном Лебеде" нам сказали, что кухня закрыта, поэтому мы пошли в наци-пиццу за углом, спрятали за пазуху ломти пиццы и так вернулись в лебедя, но нас тут же раскусили по жировым пятнам на футболках и прогнали во двор доедать пиццу - светила оранжево-малиновая, как кружочек пепперони, луна, Джон отскабливал пластиковой вилкой с куска пиццы слой сыра. Потом вернулись в Лебедя, я познакомилась с новыми писателями-первокурсниками - все трансгендеры и пишут научную фантастику, класс! Звали их как-то вроде Аристильда, Финист-ясный-сокол и Хмлн Фшпрйнь, очень милые.

Еще вспомнила, что Сара долго и всерьез доказывала, что у директора нашей программы Артура Гиббонса деревянная нога и что он благодаря этому был моделью в юности и показывал мужские трусы. Все решили, что наутро я должна прокрасться в офис Артура и подсмотреть, какая у него нога, ведь я больше не студент и могу быть отважным исследователем. С нами сидела пара профессоров, которые имели дело с ногами Артура - у него две ноги, возмущались они, это нормальные ноги, мы видели, мы купались с ним в озере.
- Это просто правдоподобный, художественный протез, - уверенно сказала Сара. - Вот увидите.

Кажется, я поклялась таки выяснить, липовая ли нога у Артура. Не понимаю, зачем.

Потом немного посидели у Джона дома с Риэл, Риэл ушла (вид у нее был возмущенный, потому что наша коммуникация в основном состояла в том, что Джон жег ладан, убирал кошачье дерьмо из шкафа и многословно жаловался на палестинца Кайса, якобы он монстр, хотя по-моему Кайс вообще святой!), а я осталась ночевать у Джона на диванчике. Выспалась второй раз за три месяца. Первый был в мае, когда я ночевала в этих же краях у Сары в доме, полном змей.

Интересная штука: всякий раз, когда я кому-нибудь рассказываю, что Сара снимает дом, где подвал полон змей, и всюду висят, как новогодние гирлянды, змеиные шкуры, меня спрашивают: "Она держит змей как питомцев, да?".

Что-то надломила в ней эта чортова змея, о да.

Лето 55

Джон сказал, что за то, что он меня приютил, я должна помочь ему написать сценарий.
- НЕТ, - закричала я. - Я НЕ БУДУ ПИСАТЬ СРАНЫЙ СЦЕНАРИЙ НИКОГДА И НИКОМУ.
- Что с тобой? - спросил Джон.
- Травма, - ответила я. - Я приехала в потерянный рай восстановить силы, поэтому я не могу писать никакой сценарий.

В итоге, мы немножко написали сценарий устно за завтраком - Джон хочет снять фильм про азиатскую девочку, которая всех убивает дымовой машинкой, похожей на мемори-стик, это и есть мемори-стик по сути.

Мы обсуждали это в кафе.
- Жертв должно быть пять, - сказала я. - И все на кампусе.
- Я не хочу так много жертв на кампусе, - сказал Джон, - Это займет много времени. Можно в салоне ногтей пару человек замочить. И вообще я за три жертвы. Три - это красиво.
- Пять - это справедливо, - сказала я. - И из пяти разных смертей трудно выстроить систему. А если убить троих, сразу будет понятно, зачем именно этих людей убили.
- Тогда давай планировать трех жертв или пятерых.
- Давай уйдем из кафе, я забыла, что они могут вызвать полицию и будут правы.

Поехала встречать Сару после защиты - ну, защитилась, это понятно. Выпили сакэ с зеленым чаем в каком-то новом баре в Ред Хуке.

Гуляла в садах Блайсвуда, видела колибри, ходила на кладбище, попала в грозу, трогала пальцем крошечную изумрудную жабу в пруду, гипнотизировала бурундука, лежала на столе в тихих круглых комнатах музея и думала: как же так, почему я так переживала из-за какой-то ерунды, каких-то свечек, каких-то редакторов, разбитой мебели и разбитых же надеждах - я ведь тут совершенно целая, не надломленная, я здесь полностью в порядке и на своем месте, как будто бы мой внутренний контейнер, который обычно наполнен и пуст душой ровно наполовину, здесь переполнился настолько, что ледяная прохладная душа просто хлынула через край, превращаясь в реку и впадая в Гудзон.

Видимо, мне здесь было так хорошо, что мне теперь здесь будет всегда хорошо, что бы со мной ни случалось. И я тут всегда целиком, как группа "Битлз" в лучшие времена и в полном составе - как будто она никогда не распадется и никого не застрелят в Нью-Йорке.

Шла в студию к Риэл, видела, как мимо меня медленно проехал на машине Артур Гиббонс, директор программы. Артур был ужасно рад меня видеть, он даже притормозил и начал жестикулировать. Я подошла к нему и стала, улыбаясь и щебеча, заглядывать внутрь машины, чтобы понять, правда ли Артур тормозит резным серебряным протезом. Но там зияла какая-то чернота, видимо, Артур существует вообще до половины, и это нормально.

Риэл показала мне свою работу - работы у нее и правда огромное количество: метеориты, оплавленные солцем океанические куски мусора, карты из майанского календаря, сожженные дневники, потерянные блокноты, цитаты из неведомо кого, сотня книг, украденных из библиотеки, планеты, засушенные насекомые и гобелены с плененным единорогом - но текстов там нет, нет текстов. Некоторых это вымораживает, но я восхитилась.
- Это так хорошо, что у нас наконец-то есть писатель, который не пишет! На других дисциплинах это нормально: киношники делают скульптуры, скульпторы вот в этом году все делают видео, художники обычно делают фото, а фотографы тут НИКОГДА не фотографируют. И только писатели всегда были в стороне, потому что они писали тексты (что чудовищно). И вот, ура, у нас наконец-то тоже есть интердисциплинарный художник! Писатель, который не пишет.
- Просто для меня это все - язык, - объяснила Риэл. - Я ищу во всем систему, и если я найду систему и пойму, как она устроена как язык, я смогу, используя элементы системы как язык, сказать на нем что-то такое, что будет воспринято более высокого уровня системой.

Риэл, как и я, увлечена синхронией, квантовым воскрешением и зверями, которые возвещают различные знамения. Мне она кажется ужасно хорошей, хотя в прошлом году мне все говорили, что я зря, ой зря, взяла шефство над трудным ребенком.

- И я пришла в стиралку, - рассказывала Риел свои душевные терзания, - А там был Этот Человек. И он на меня посмотрел. И у меня в сушилке тут же ЗАГОРЕЛСЯ И ВЗОРВАЛСЯ МАТРАС, понимаешь? А потом на меня из лесу вышел олень. И у него прямо в рогах была луна! А за ним вслед шла лисица с пылающими очами! И они все были как сообщение, но каждый из них не был никакой конкретной буквой алфавита!

Ну чисто я в 23, серьезно. Или даже позже. Ой, не хочу об этом даже думать.

Мы бы еще несколько часов говорили, но мне пришлось уезжать. Поезд, как назло, опоздал, и я еще час сидела на берегу реки на насыпи, вдыхая запах рельс.

Похоже, это были лучшие два дня этого лета. Жалко, что я записываю их, когда у меня температура, поэтому все выглядит немного сумбурно.

Когда я приехала в Нью-Йорк, я чуть не расплакалась от обиды: ну как так?

Лето 56

Гуляли по Ред Хуку (да, мой любимый район Нью-Йорка называется так же, как городок около Барда) - поняла, что на самом деле он больше всего похож на сочетание Одессы и Ужуписа. Как если бы художникам Ужуписа сказали: ребята, срочно переезжаем в Одессу, все можете брать с собой - даже улицы с перекрестками, а также большие пустые пространства, если они вам нравятся и зачем-то нужны на новом месте. Ну, в общем, понятно, кого я туда потащу, если этот кто-то доедет до Нью-Йорка. Тем более, что в Ред Хуке жил Лавкрафт, когда писал Ктулху!

Хотя буду ли я сама в Нью-Йорке - вот вопрос. Говоря о синхрониях, странно, но который уже раз во время таро-расклада от совершенно разных людей я вытягиваю именно карту The Fool - ноль, для меня это абсолютный ноль - пытаясь понять, почему я продолжаю находиться здесь в некоем подобии лимба. Наверное, еще не время покидать лимб. Каким-то немыслимым образом карта шута становится картой про стабильность - собачка зависает над пропастью, мы все зависаем над пропастью, но поскольку мы там три года уже висим, это самая устойчивая в мире система.

Лето 57

В ожидании очередной попытки Икеи доставить вагон ломаной мебели осуществила самый быстрый в мире марш-бросок на пляж - доехала туда за час, еще ровно час плавала почти без перерыва в теплом океане, пока меня не толкнула в плечо тугая коллоидная медуза размером с казан - еще полчаса сохла (также подбежала Лена и принесла оживляющих ягод), потом час ехала обратно. Все получилось!

Вечером выяснилось, что за эти полтора часа я полностью обгорела, потому что забыла солнцезащитный крем. Короче, начала писать этот текст я с температурой 37.1, а теперь уже 37.7, то ли еще будет!
dusya

Лето 47, 48, 49

Настали те самые дни, когда все работы наползли одна на другую, и жизни не осталось. Но я обещала все записывать! Тем более, что обычно, когда умираешь, вдруг ненадолго в режиме вспышки с ужасом понимаешь, что именно такие дни, когда жизни не оставалось, и были на самом деле - жизнь. Так что я заранее запишу это все как доказательную телеграмму себе в этот разочаровывающий будущий будничный момент разделения.

Лето 47

Парижские начальники каждый день проводят пресс-презентации новых свечек редакторам журналов вроде Эсквайр и Джей-Кю. Я работаю на этих презентациях, и впервые в жизни я не на стороне прессы, а - с другой стороны (очень интересный опыт). Просыпаюсь в 6, еду на работу к 8. Учитывая, что обычно я еду на работу к 11, господь всегда, как выяснилось, милостиво избавлял меня от зрелища "весь город Нью-Йорк пытается доехать до работы в 7-8 утра", теперь же я насладилась им целиком от начала до конца - это как просмотреть бесконечный сериал со всеми эпилогами, впихнутый в полчаса невыносимого транзита.

Вырвавшись из мира пресс-презентаций, бегала какое-то время по городу, чтобы купить для мамы кофе, попала в грозу - вначале ждала, пока гроза закончится, под какими-то строительными конструкциями на перекрестке Бродвей и Принс, потом, когда конструкции начали разваливаться и калечить туристов, выбежала прямо в сокрушительный ливень и поняла, ожидая всем телом катарсического погружения - это лживый ливень, фальш-гроза, она не работает! Она не приносит облегчения! Все равно все так же жарко, влажно, мерзко, противно - только при этом еще мокро и холодно (я не знаю, как это точно объяснить, когда душно и жарко, но мерзко и холодно, но так и было!). Гроза, не приносящая облегчения, длилась несколько часов, все это время я внутри нее, как в пузыре физической невыносимости, бегала по городу, то промокая насквозь, то высыхая внутри этого пузыря - пока не обнаружила себя в магазине Whole Foods с синими ногами и такими болями в почках и спине, что просто пошевелиться невозможно. Кое-как добралась до дома, где поняла, что я была на ногах ровно 12 часов, о ужас. Тем не менее, как-то добрела до Насти, передала ей кофе и еще немного мелких подарков для мамы - Настя летит в Минск. Вообще, Настя теперь живет в новой квартире - размером даже больше, чем квартиры, которые иногда мне снятся в компенсационном режиме в обмен на жилье в закутке на кухне в двухэтажном микроавтобусе со лживой соседкой. Я старалась не завидовать, но, пока я осматривала квартиру, у меня было очень особенное завистливое лицо, поэтому я начала себя вслух утешать: "Ты просто заслужила! Ты добилась! Ты - настрадалась, ты через многое прошла, чтобы получить такую огромную квартиру! А я еще недостаточно страдала. Мало всего сделала. У меня все еще впереди. Это - справедливо и правильно". Но что-то я не уверена, что все впереди. Все, что мне казалось впереди за последние 10 лет, так и не произошло, зато все, что мне казалось нереальным и невозможным - все это случилось.

Посмотрела перед сном таки в календарь - и правда, ровно 9 лет назад, 17 июля я впервые прилетела в Нью-Йорк на разваливающемся самолете компании LOT. И с тех пор уже, ясное дело, почти не уезжала, ха-ха.

Лето 48

Снова проснулась в семь утра. Работала на пресс-презентации свечей, потом помчалась в книжный магазин "Макналли и Джексон" готовиться к интервью с композитором, который написал интерактивную оперу для лос-анжелесского вокзала и наушников по текстам Кальвино. Потом помчалась на интервью куда-то в самый бойкий и многорасовый (какое хорошее слово! однорасовость и многорасовость!) райончик около Проспект-Парка - композитор оказался жутко быстрым и многословным итальянцем, и мы неожиданно прекрасно поговорили про Кальвино - правда, в кафе-мороженом, где мы сидели, все время бойко шумел фанк, поэтому я боюсь расшифровывать интервью - вдруг на файле тоже будет фанк? У меня уже были интервью, где на файле оказывался фанк, но мне стыдно об этом вспоминать (впрочем, судьба мне за эти интервью отомстила, я сама потом дала одно или два интервью, где на файле оказывался фанк). Вышла из кафе, оказалось, что рядом - парк. Зашла в парк, легла прямо на землю около зеленого заболоченного, будто укрытого пластиковым ковром, рясочного пруда - я от усталости уже ничего не соображала, позвонила маме и начала описывать ей все, что вижу: вот зеленые черепахи рассыпаны по камням, как будто у кого-то из кошелька выпали монетки, вот стоит чугунная серая цапля, будто с картин Хокусая, но она живая и вертит бойким змеиным хвостом, вот бурундук пробежал - крепенький, тугой, как тюбик, который хочется выдавить! С отцом тоже пыталась говорить потом отдельно - но он, как обычно, на любое уведомление реагирует предупреждением (не трогай бурундука! не прикасайся к цапле! не подходи к воде! не стой под стрелой!). Вернулась домой, писала сценарий.

Спустилась в комнату к соседке М., потому что хозяин квартиры сказал, что М. уехала в Аризону, и я подумала: а свет там почему-то горит, надо выключить, все-таки за электричество платить. К тому же, мне хотелось посмотреть, развела ли М. подозреваемый мною срач и есть ли там внизу порочные доказательства жизни прочих людей. Оказалось, что М. и правда живет не одна, там какой-то целый сквот у них (а я еще переживала, что когда жалуюсь хозяину квартиры на то, что как мне кажется, в его комнате живет не один человек, я демонстрирую старческую паранойю! вовсе нет!), как это все мерзко, кто бы знал. Особенно меня возмущает то, что когда они ходят в душ на моем этаже по очереди, все, кто не М., заворачиваются с головой в гигантское полотенце и не здоровается - чтобы я думала, что это М. совсем ебанулась и каждые полчаса бегает купаться. Не знаю, может быть, М. и станет рок-звездой, как и мечтала поначалу, до этой эпопеи с подруженьками, но судя по количеству употребляемых ей легких наркотиков и тематике их застольных бесед, дело дрянь, вы ничего и никогда о ней не узнаете. Ох, не надо было им пиздить мой лавандовый кондиционер. Повыключала у них свет, выбросила какие-то стаканы с розовой жидкостью, из которой вылетали серые оводы. Вот откуда у меня берутся серые оводы! Это они разводят их в марганцевых лунных водах!

Перед сном ненадолго увиделась с Севой в Бизарр-Баре - он был тут проездом из Чикаго в Дублин. Я не видела Севу пару лет, за эти годы он сильно возмужал и, кажется, остепенился. Возможно, я сейчас сильно ошибаюсь - в минские времена я не помню ничего более опасного, чем Сева, да и в нью-йоркские тоже - когда он учился здесь в "Новой Школе", его оттуда выгнали за то, что он поджег школу и обидел Жижека (поджег Жижека и обидел школу), но как-то он умудрился таки доучиться в Чикаго, поступить в магистратуру и не сойти с ума. Теперь у Севы американский паспорт с хищной птичкой. Мне кажется, что Севе я тоже немного завидую, но он ведь тоже все это выстрадал! Жгла ли я школу и Жижека? Нет, не жгла. Мало страдала. Возможно, у меня уже не осталось времени в жизни, чтобы настрадаться и на квартиру, и на паспорт - к тому же, возможно, я уже что-то такое в прошлой жизни сделала, что у меня есть белорусская квартира и белорусский паспорт, и в этом и есть суть и знамение моих страданий в нынешней жизни.

Лето 49

Писала сценарий в итальянском кафе на Уолл-Стрит, от тоски не доела макароны. Я вообще когда-нибудь отдохну или уже все? Впрочем, меня, вероятно, уволят, когда я уеду в резиденцию - вот тогда отдохну и буду жить на улице, и недоеденные макароны мне вспомнятся или даже явятся в виде призрака - вообще вся недоеденная еда явится. Немного погуляли с flamme_tirre, удалось застать этот невероятный подсвечивающий момент с длинными стометровыми закатными тенями, превращающими даже сраные бульдозеры в хрупкие драгоценные камушки. К тому же, у реки давали блюз (играл Джон Хэммонд), немного послушали блюз, отвлекаясь на мельтешащую собачу по имени Матисс (хотя это была женского пола собача - сразу вспоминается кундеровский Каренин), которая постоянно пыталась сбежать от хозяев и периодически выжирала расставленное по полянке чужое вино в пластиковых бокальчиках, отчего становилась еще вертлявее, любвеобильнее и безумнее. Я почему-то забыла породу таких собак и сказала, что это должно быть специальная микро-гоночная собака, которая обычно срывается с поводка и принимается бегать кругами по поляне и допивать вино из всех бокалов, вырывая их из рук у публики - и собака, в самом деле, это сделала. У нее еще была такая удобная тонкая и винтажная винная пасть - удобно пить из бокала. Потом пьяноватую собачу таки прицепили к поводку, поэтому она бегала мелкими тревожными узкими кругами, жевала траву и глотала пчел. Чем-то напомнила мне меня в студенческие годы, а также муравьеда. Блюз я, в общем, почти не помню, но это был отличный блюз, кажется.
dusya

Лето 27

Так мало времени, что лучше записывать сразу, потом не получится.

Весь день я пыталась написать хотя бы фрагмент громоздкого, огромного, как многоэтажка (которую возводят за окном), необходимого текста, который будто бы разбухал алюминиевыми сваями, тонким корабельным каркасом у меня в голове - я знаю это колкое ощущение вынашивания в себе каркаса; до некоей окончательной своей конструкторской финализации он совершенно не конвертируется в текст. Я пошла поработать над невидимым текстом в кафе "Маленькие пропуски", чтобы не слушать метафоризирующий (как видим) этот процесс грохот стройки (еще я боялась, что мексиканский рабочий свалится с лесов прямо под мое окно и будет там истекать кровью, создавая нетворческую атмосферу), но в кафе "Маленькие пропуски" слишком уютно пахло едой. Жалко, что закрыли русско-украинский "Диллинжер" за то, что в нем мыши танцевали на столах в обнимку с тараканами. Это было лучшее кафе в Нью-Йорке, несмотря на срач. Никогда не забуду, как в Бушвик приехала Вера (она приехала в Нью-Йорк впервые в жизни, но прибыла непосредственно в Бушвик, это важно) и мы с ней пошли в "Диллинжер", чтобы обнаружить там девушку с роскошным перламутрово-лаймовым попугаем на плече, все это выглядело невероятно красиво, и ровно половина девушки была размашисто засрана попугаем, потому что даже самая разумная птица себя в этом смысле не контролирует. Из "Маленьких пропусков", в которых я в основном вела тихий, испуганный разговор с Верой по телефону (Вера предлагала мне небольшую фриланс-работу, я задумчиво спрашивала: но почему ты уверена, что я могу как-то помочь? на основе чего ты решила, что я могу оказаться для этого полезной?), я ушла, до этого получив от нее контрольный удар в солнечное сплетение в качестве ответа на вопрос про объем предполагаемой работы. "Это даже меньше, чем наш проект для казахских женщин", - сказала Вера.

- Даже меньше?! - задохнулась я. - ДАЖЕ МЕНЬШЕ?

(я не уверена, что мне стоит сейчас распространяться о масштабности и объеме нашего проекта для казахских женщин).

- Много меньше! - обреченно затараторила Вера, сообразив, что отпугнула меня самым безвозвратным образом. - Меньше раза в три. Точнее, раз в пять. В десять. Чего это я, на самом деле раз в сто меньше, чего уж тут. Серьезно. В сто раз меньше, слышишь? В сто.

- Сто, - вздохнула я. - Точно в сто раз меньше? (я ничуть не преувеличивала; надеюсь, Вера тоже).
- Точно, - подтвердила Вера. - В сто раз.

Потом я похвалила Веру, сказав, что она идеальный менеджер (поверьте, часто приходится сталкиваться с Обычными, и тогда вы начинаете ценить Идеальных), потому что общается с собеседником, исходя из предположения, что у нее с ним приблизительно более-менее одинаковый ай-кью.

Я вернулась домой, попробовала поработать дома, ничего не получалось: каркас внутри головы и за окном разрастался и не проливался ни дождем, ни электросваркой, весь мир тоже начал разбухать и становиться прозрачным, подползли какие-то чорные низко посаженные, как чужие брови, облака. Поехала в pret-a-manger на 23-й, вся набухающая текстом (тестом), как дождевая туча, взяла огромный кофе и салат с лобстером, и вспомнила, что мне нужно дописать заявку на сценарий, который я вялотекуще пишу в эти же дни. Написала заявку и разрыдалась над ней, такая она вышла сентиментальная. Вот это, черт подери, новость - энергия отчуждения от создаваемого где-то вне меня и внутри меня мета-текста настолько велика, что написанный на этой волне параллельно и быстро совершенно другой, рабочий, рутинный текст вдруг тоже оказался отдельным и поэтому немыслимо манипулятивным для меня как для читателя - в общем, нет, поняла я, лучше не смешивать, это же страшных дел можно нагородить. Вышла наружу, все стало безвременным и картонным. Это ощущение болезненной, шаткой прозрачности мира мне знакомо, оно напоминает паническую атаку в отсутствие субъекта - мир сдвигается, с него будто бы снимают пленку. Мне кажется, такие состояния возникают в моменты, когда мозг почему-то перестает иметь доступ к обычному своему бэкапу мира - автоматически достраиваемая им реальность исчезает из-за сбоя доступа к базе данных, поэтому вместо того, чтобы конструировать, мозг вынужден воспринимать сразу все - то есть, выключается бэкап и начинается восприятие. Мир становится щекотным, неуютным и пугающим, ты все в нем видишь словно в первый раз - вчера тоже накатило похожее, когда мы выходили с Леной в аптеку: я вдруг увидела каждую клеточку окружающей меня реальности и перестала все вокруг узнавать, все стало новым, незнакомым, выпуклым. Раньше этого всего не было! Ни аптеки на углу, ни маленькой клиники с синим козырьком. Многоэтажку напротив дома Лены я тоже увидела впервые и уставилась на нее, как на храм. Невероятно! Лена заметила, что я оторопело смотрю на улицы и не узнаю их настолько, что не понимаю, куда иду (я пыталась это скрыть). Ты куда, спросила она, ты куда сейчас собралась идти, вот же нам сюда, на эту улицу. Я что-то промямлила: объяснить, что у меня отключился доступ к визуальному кэшу и мозг на гигантских оборотах по-честному всерьез процессит все визуальные сигналы, с нуля выстраивая мне эти чертовы улицы, у меня не получалось, вся энергия и интеллект ушли на эти повышенные обороты. И вот сегодня было такое же.

Зашла в Тайгер, купила радужное одеялко для пикника, авоську и пакетик для мокрых вещей (спасибо подарочной карточке Н.), стало полегче. Потом читала Верин пост в ЖЖ под дождем, и от одного фрагмента почувствовала знакомый зуд полного осознания происходящего (каким-то образом эта фраза включала в себя вообще все мои страхи и единственное возможное их разрешение). Вера показывала бабушке татуировку с птичкой, бабушка спросила, не было ли больно и не пожалеет ли Вера. "Я подумала, что человек, который всю жизнь прожил в одном квартале, впадает в ужас от одной мысли об эмиграции, годами носит одни и те же часы и кольцо, а перекрасившись в блондинку, вернул прежний цвет волос обратно через месяц, вряд ли будет жалеть о еще одной из немногих по-настоящему постоянных вещей в жизни, поэтому сказала - нет, не было больно, не пожалею".

Почему-то это оказался очень катарсический для меня фрагмент. Почти такой же, как этот невыносимый пост midori-ko, сформулировавший не только для меня вообще суть всего: "Я наблюдаю и свидетельствую. Я вижу именно то, что вижу, но свидетельствую о другом. Я свидетельствую, что есть не только это"

По ощущениям это все немного похоже на вот эту обложку Нью-Йоркера за октябрь 2009 года:



Сказала Вере, что у меня ощущение полного отсутствия саморефлексии, тем не менее, рефлексия как процесс словно экстернализирована и происходит со всеми остальными участниками эксперимента (если это эксперимент) - и транслируется мне на каком-то надличностном уровне, словно мы все, на самом деле - письма друг другу. А я сейчас - ну, видеорегистратор. Такая функция. Так нужно. Если включится рефлексия - все остановится. Но зачем ее включать, если ее можно воспринимать и принимать, что ли. И я не уверена, что мне таки подключили кэш обратно - завтра мир снова придется выстраивать с нуля, и это тоже надо как-то, что ли, принимать.
dusya

Лето 26

Ничего не успеваю и все время хочу спать. Стройка за окном (я имею в виду: прямо за окном, на расстоянии 3-4 метров) начинается каждое утро ровно в 7; сегодня там слоны с ламантинами забивали чугунные сваи в земную ось, а самолеты крушили авианосцы. Будучи далеко не жаворонком, я от этого страдаю жутко, все время хожу как во сне. Выспаться я могу только на выходных, но вот загвоздка: на выходных я работаю в свечном бутике! Ситуация превращается в безвыходную. Одна радость: эти пидарасы очень быстро строят. Уже четыре этажа готово. Надеюсь, это не небоскреб. Пусть бы они поскорей прекратили наращивать этажность. Также я подозреваю, что стройка, лезущая в окно, некоторым образом разочаровала моих соседок, и они перестали устраивать вечеринки с негромкой гитарной музыкой и хохотать - теперь они делают это где-то еще, не дома.

Вчера, когда я заехала к Лене, я даже в какой-то момент с ужасом предположила, что на самом деле заехала к ней поспать! Я это поняла, когда присела на диванчик и вдруг подумала: какой славный, приятный диванчик, на нем так хорошо, он будто обволакивает. Никогда не думала, что я стану тем самым человеком, который ходит по гостям, чтобы выспаться.

- Я приготовила бефстроганов из медведя, но не могу его есть, потому что он на вкус как человечина, - сказала Лена.

- Откуда у тебя медведь? - спросила я.

- Мой зять - охотник, он принес мне медведя, - ответила Лена немного укоризненно, словно я забыла о том, что ее зять - охотник.

Я вначале подумала на маленького галериста Франциско, вначале несколько удивившись, а потом сказав себе: а, так это текст, я же его персонаж! почему бы маленькому галеристу Франциско не завалить мишутку в Проспект Парке и не принести его Лене! я ведь живу в какой-то фантасмагорической фигне, которую придумала сама про себя в 2009-м и зачем-то записала, и теперь не могу выбраться из собственного текста!

Но нет, оказалось, что речь про мужа дочери сестры. Я понюхала мишутку, он и правда пах человечиной. Выясняя, откуда мы так точно идентифицируем запах человечины, мы решили, что это как-то эволюционно прописано в нас на всякий случай, чтобы человечество само себя не пожрало - ну и, как я поняла, нам сложновато поедать хищников: мы с волками, гепардами и львами убиваем и едим оленя, овечку и курочку. Хищный зверь - наш пищевой соратник, мы с ним заодно, мы выслеживаем уточку и режем свинью. А вот когда хищник ест хищника - это всегда немножко каннибализм.

- Но есть и еще одно объяснение, почему медведь на вкус как человек, - в какой-то момент поняла я. - Возможно, это просто и есть человек.

В итоге я ехала в сторону дома с рюкзаком, полным нашинкованного на строганов медведя. Уверена, в этот день никто не возил медведя в Нью-Йоркском метро. Хотя, может, и возил, кто знает. Кто тут только что не возит.

- Оптимистка!.. - звонко-звонко сказала одна русская бабушка другой, вкатывая тележку с продуктами в поезд, - Это такой человек, который верит в будущее хорошее!
- Я не знала этого слова! - обиженно ответила вторая бабушка, - Я думала, ты просто гадость сказать мне хочешь.

*

Позвонил минский зубной врач, который уже пару раз дистанционно чинил мне слюнную железу, снова выписал миорелаксанты и запретил есть и пить кислое. Прощай, бутылка розе с пузырьками, простаивающая в холодильнике! Здравствуй, мескаль!
dusya

Лето 25

Обычный рабочий день. Пришла на работу, а там обвалился наш трипофобный дырчатый потолок. Не в самом магазинчике, а в примыкающем подъезде, где у нас склад и туалет, и где в прошлые выходные была течь с потолка. Видимо, вся течь осталась внутри дома и со временем потолок размок и упал с утра прямо в коридор. Где-то три квадратных метра потолка упало и всюду рассыпалось красивыми слоями, и даже стало при взгляде вверх понятно, как устроены дома в Сохо. Селин написала, что хочет приехать немножко перебрать склад, и поинтересовалась, капает ли водичка с потолка. Я ответила: "Нет, уже не капает, потому что упал сам потолок". Селин - человек железной выдержки, ее ничем невозможно вывести из себя. Но тут она впервые за все полтора года, что я ее знаю, написала OMG! Мы разбирали завалы, рубашечные мастера снова смотрели на нас с легкой отопью и брезгливостью - потолок упал в полуметре от входа в их мастерскую, где швейная феечка Гэля пристрачивала оборочку к рукаву. Но им пофиг - лендлорд во Франции, на Лазурном берегу, в Ницце! Нам немного помог глухонемой черный старик, который иногда убирается в коридорах дома (может, он и не глухонемой, а просто ненавидит нас и не хочет с нами общаться, я его отлично понимаю и не обижаюсь), а потом сидит на крыльце с огромным косяком и задумчиво курит какой-то забористый стафф, от чего у меня потом панические приступы. Старик уложил обломки в черные пакеты и выволок их на улицу. Немного подумав, положил сверху табличку рубашечной мастерской о том, что у них скидки. Веселые прохожие тут же насыпали поверх этой инсталляции банановых кожурок, корочек от пиццы и пластиковых стаканов, прилетели эти круглые серые медленные мухи, которых я ненавижу, началась какая-то отдельная жизнь, точнее, послесмерть потолка.

А так все было как-то обыденно. Продала десять свечей на тысячу долларов наличными. Фальшивые, поняла я, сунула доллары в конверт и спрятала в сейф. Ничего не хочу об этом знать.

- Вы знаете, что про ваши свечи писал Дэвид Седарис!? - уже третий раз в магазин врываются с этим кличем. Думаю начать втирать им свечный воск вокруг глаз, уговаривая купить трехфитилевое ведро за $230 c огромной скидкой всего лишь за $500, а сдачу оставить тебе.

Мусорная машина, на которой размашисто написано "НЕ МУСОРИТЬ" перегородила улицу и медленно убирает с нее белые, как снег, залежи матрасов. За угол заворачивает самая огромная очередь в мире за самой вкусной пиццей на районе (в те редкие утра, когда очереди почему-то нет, я покупаю ломоть пиццы, четко осознавая свою удачливость и избранность, и пожираю его жадно, как собака, мысленно повторяя "я не люблю пиццу и никогда ее не любила, я не люблю пиццу и не любила ее никогда"). У израильских мошенников в белом кожаном кресле сидит мускулистый мужик со слоями алоэ на лице - и я вижу, как он, осторожно отводя цепкую насекомую руку торговой женщины, запускает крепкий жилистый палец в банку с кремом и уверенно наносит его на второй, еще не опухший глаз: и я не представляю, как можно бороться с нью-йоркскими любителями симметрии.
dusya

Лето 12

Весь день писала сценарии. Это сценарии для обычного телевидения, для простых людей. У меня, конечно, особый талант в смысле коммуникации с простыми людьми - все, что я делаю, вообще не то (и я понятия не имею, как делается то, хотя редактировать и улучшать чужое то вполне могу). Мой бедный редактор А. терпеливо объясняет мне, что я не понимаю динамику случайного совпадения, счастливого случая, невероятной синхронистичности, и вместо положенных сценариям необъяснимых случайностей выписываю что-то не то.

- Да нет, - искренне говорю я. - Я, наоборот, overqualified. Я все это понимаю настолько хорошо и глубоко, что воссоздать и смоделировать это в простой истории для тех, кто понимает плохо, я просто не могу!

Конечно же, мне никто не верит. Свои творческие промахи в области текстов для масс я отношу к сверхспособностям (конечно, это наивно, но что поделать) - если я за столько лет так и не научилась писать так, как всем нравится, я, видимо, особенный человек. Но каждый из нас особенный человек, и ничего, все умрем, все исчезнем - в этом смысле меня почему-то очень впечатлила, казалось бы, совершенно очевидная и простая надпись, процитированная Ниной benadamina в посте про выставку современного искусства (или это была не выставка? ну, не важно) и объясняющая чью-то работу: each one of us is unique and important, and, at the same time, is destined to disappear. Вроде бы это всем и всегда сразу понятно как изначальное условие игры, но меня как по горлу бумажкой резануло. Видимо, зацепило то, что художница этой идеей как бы и вдохновляется в своем творчестве - наверное, мы все чем-то таким же вдохновляемся, но вот так прямо свести к очевидному - страшно, наверное (вот это я понимаю, феноменологическая редукция!).

*
Мне звонит отец с дачи.
- Три дрозда, - так начинает он разговор. - В сетку, которой я накрыл черешню, влетели и запутались три дрозда.
- И что с ними случилось? - спросила я.
- Умерли мученической смертью, - с некоторой гордостью отвечает отец.
- Господи, но зачем?
- Они сами виноваты. Я не виноват, - объяснил отец. - Я делал, что мог. Я хотел черешни, они тоже хотели черешни. Это нормально. Но они же ее не едят, как нормальные ребята - выбрал ягодку, съел. Они все понадкусывали! Как сволочи! Эта не нравится, эта не та. Каждую ягоду бьют. Поэтому я повесил сетку на черешню. А они в ней запутались и погибли. Птица не может нормально сидеть, запутавшись, пытается лететь, задыхается и умирает.
- Это чудовищно! - поддержала я разговор.
- Это живая природа! Мы все хотим есть черешню. Ничего не поделаешь, - сообщил отец. - Также дрозды скооперировались со скворцами, хотя обычно они убивают друг друга за черешню. Но теперь во имя черешни они работают бандой. Очень уважительно друг к другу относятся - это невероятно! Эти сверху черешню сбивают, те снизу собирают.

(кажется, это его потрясло больше всего: то, что дрозды и скворцы относятся друг ко другу с уважением. он еще несколько раз об этом вспоминал. видимо, он больше меня знает о том, что раньше было между дроздами и скворцами, и даже хорошо, что я не в курсе)

У меня были какие-то соображения насчет дроздов, но я решила их попридержать. В конце концов, я ем свежую черешню из Калифорнии, а у них там серьезные черешневые войны с окружающей природой, и дрозды, вероятно, пали именно на войне, а когда кругом военные правила, логика бессильна.

*
Проезжая по Вильямсбургскому мосту (даже в такие дни я все равно заставляю себя выбраться в город хотя бы на час - обычно я беру супер-долгоиграющий чай с тапиокой в argo tea на дне утюга - именно там, где сидели мрачные линчевские посетители того зеленого бара с легендарной картины Хоппера - и долго-долго сижу с ним в старом хрустящем кресле, рассматривая прохожих, чтобы глаза немножко фокусировались хоть на чем-то, что не экран), увидела, что под ним разбили дивной красоты парк на месте заброшенной сахарной фабрики "Домино". Это выглядело невероятно - еще буквально вчера там текли хляби, высились ржавые краны, гремела стройка и струились реки говна и колотого кирпича, а теперь - стеклянные крыши, поющие фонтаны, карусели и баскетбольная площадка! Полезла гуглить - и правда, теперь это Домино Парк и его открыли ровно два дня назад. Таймлайн возникновения новых парков в Нью-Йорке все-таки тайна - они и правда берутся моментально из какого-то долгоиграющего, надоевшего хаоса; точка превращения хаоса и хлябей в сияющий парк ненаблюдаема и вечно оттянута то в прошлое, то в будущее, как горизонт событий.
dusya

Лето 8. в центральном парке связи нет.

В Нью-Йорк почему-то не приходит адская банная жара. Я отлично помню, как прошлые три лета приезжала в Нью-Йорк по каким-то делам (ну, концерт Cure, День Независимости, что-то такое) и как меня ошеломлял этот климат - почти тропическая, невыносимая духота. Точно такая же, как в ту самую первую ночь, когда я туда прилетела - мы мчали сквозь пробочный ночной Манхэттэн в безкондиционерной машине с открытыми окнами, я обнимала вылетающую из багажника то и дело серферскую доску и кричала встретившим меня Даше и Саше:

- Азияяяя! Ееее! Бангкоооок! (в нос бил аромат уличных ларьков с карри и жареным арахисом, липкий воздух был соленым, как океан)

(да, Нью-Йорк при первой встрече оказался ровно таким, какой я представляла себе Азию, но не будем об этом).

Сейчас же все пристойно, как в Минске - утром накидываешь курточку, вечером закутываешься в шарфичек, днем можно посидеть в парке позагорать среди птичек и собак, по спине ничего не течет, в метро Бродфей-Лафайетт не открывают спонтанную сауну (было такое прошлым летом), на улицах на голову не льется утлая слеза офисных кондиционеров.

Поехала в Центральный Парк, где не была, кажется, год. Созванивались с Верой - у нее сейчас писательская резиденция в доме Прав Человека в Вильнюсе, и Вера практикует свой обычный резиденционный дзен - долгие прогулки, новые платья, непременные созвоны с другими писателями, обмен референсами (в прошлые разы я присылала ей книжки Кларис Лиспектор, сейчас она шлет мне нечитанные мной эссе Вирджинии Вулф).

- Плохая связь! - кричу я, когда мне долетает от Веры довольное кудахтающее клкл, стклин и а-о-о. - Я в Центральном Парке! Прости! В Центральном Парке хуевая связь! (на альфа-центавра хуевая связь, да). Прием! Прием! В Центральном Парке! Хуевая! Связь!

(в рамках проводов Киры Георгиевны я уже почти начинаю петь это все, раскачиваясь на парапете около пруда с мраморно-зелеными черепахами: в центраааальном паааааарке хуевая свяяяяяяязь)

- Я перезвоню! - кричит Вера.
- СТОЙ! - кричу я в ответ. - СТОЙ! НЕ КЛАДИ ТРУБКУ. В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПА...

Вера исчезает. Через некоторое время ей таки удается снова до меня дозвониться.

- Веронька, - искренне удивляюсь я. - Ты таки правда была уверена, шо от твоего перезванивания я окажусь не в Центральном Парке, а в каком-то другом месте?

*

Вообще, у нас с Верой маленький культурный диссонанс, и это меня умиляет. Вот Вера высылает фото своего писательского номера - там очень уютненько: лампа-шар, красивые простынки, цветы в горшочке, бокальчик с винишком.
- Я войду в историю этой резиденции, - говорит Вера.
- Почему? - спрашиваю я.
- Ну, я поехала в Икею. И купила бокал для вина, лампу-шар и одеялко! Потому что я хочу, чтобы мне было тут уютно. И, конечно же, я оставлю это все тут, когда буду уезжать, не забирать же мне это с собой.
- Ну да, - сказала я. - Это понятно. И что тут странного?
- Как что? - сказала Вера, - Так никто не делает.
- Как никто не делает? - тупо спросила я.
- Ну тут если ты заселяешься куда-то, где тебе неуютно, ты никогда не купишь всякие предметы быта, чтобы сделать себе уютно, понимаешь? У нас так не принято. А если уж все-таки поедешь и купишь - то потащищь все потом назад! Домой! Чтобы не пропадало! Поэтому мой поступок - это как бы аномалия.
- Класс, - обрадовалась я. - У нас уже cultural difference! Тут все так делают всегда. Потому что вещь - это временный объект уюта. И все постоянно всюду заселяются, скитаются, мыкаются. Поэтому назначение всякой вещи тут - это чтобы ее купили для временной радости и удовольствия и потом оставили для следующих пользователей. И лампу, и цветы в горшочке. Нахуя тащить с собой лампу.
- Ну вот, а белорусы все тащат, - с гордостью сказала Вера. - А в горшочке это не цветы, а БАЗИЛИК. И Я ЕГО СЕЙЧАС БУДУ ЕСТЬ.

*

В Центральном парке видела невообразимое количество разных зверей - около сотни черепах (эту часть пруда резонно переименовать в черепаховый суп), канадских гусей нового сезона (очень свежие, гладкие, совсем новенькие, с тугими блестящими белоснежными щечками), симпатичных крысок (в парке крыски не пошарпанные, как в метро, больше похожие на домашних), кровавую птицу кардинала и гигантскую черепаху с немолодой мужской, похожей на боксерскую перчатку, круглой головой на мужской же коренастой морщинистой шее. Как будто деда-карлика запихнули в панцирь, честное слово. Очень страшно.

Енота в этот раз не видела, но, возможно, это потому, что людей было не так уж много. Еноты - страшные нарциссы. Психология енотов - приблизительно такая же, как у Моррисси. Они счастливы только в свете рампы, когда их уже вызывают на второй encore причем и весь стадион забит рыдающими зрителями. Для клубного формата енот слишком хорош, у него слишком длинные, нежные пальцы.

Дома открыла сливовое крафтовое пиво с острова Шинкотик - выдержанное в дубовых бочках и состаренное до оттенка благородной фруктовой плесени и залежавшейся хлебной корочки. Два стаканчика меня тут же убили - потом всю ночь снился кошмар о том, что я пришла в итальянский ресторан, а мне вместо тарелки спагетти постоянно приносят одну макаронину и говорят: а это молекулярная кухня, чего вы хотели. Ох, не трактуйте, не надо, уберите дедушку: мой дедушка черепаха с Альфа-Центавра и у меня с ним нет связи.
dusya

dream job: intimate zoo

Это похоже на изгнание из рая: после того, как я закончила магистратуру, защитилась и вернулась в Нью-Йорк, во сне меня наняли на работу. Выполняю эту работу я тоже во сне, мне платят за время, поминутно.

Работа моя заключатся в том, что я выгуливаю мертвых собак. Как правило, это только те собаки, которых я знала при жизни - то есть, мои собственные собаки, собаки моих родителей, собаки моей тетки Валентины, собаки моих друзей. Все эти сны проходят приблизительно одинаково: я приезжаю на автобусе к квартире, где жила собака при жизни, открываю дверь ключом, который у меня всегда с собой, меня встречает радостная и уставшая от одиночества собака (кроме меня, у нее никого нет, собака находится в лимбе, можно даже сказать, что и собаки-то на самом деле нет - ровно до того момента, пока я не отпираю дверь и не смотрю в ее ликующие и немного пустые от усталости этого вот небытия глаза), я какое-то время вожусь и ищу поводок (его всегда нужно найти самостоятельно), ищу пакетики для собачьих какашек (это тоже нужно найти самой), одеваю что-нибудь из одежды хозяев (хоть что-нибудь, иначе собака может убежать и не найти меня потом - а если хозяин собаки в прошлом это я сама, мне нужно найти в шкафу какую-то собственную вещь из прошлого: старую зеленую куртку-"косуху", коричневое клетчатое хипстерское пальто с вышивкой "свобода мысли", мохеровый бабушкин шарф глубоко-фиолетового, чернильного цвета с красными маковыми венами), отпираю дверь, выхожу с собакой - и начинается отсчет, поминутный. Мы ходим разными маршрутами, заворачиваем за углы, я предусмотрительно наматываю поводок на запястье в несколько оборотов, если вижу застывшего от наглости и спокойствия уличного кота (мой ротвейлер Ретт) или девочку-школьницу с тонкой, тошнотворной и мелькающей в пространстве, словно непроявленная фотография, черно-белой чивавой (задиристый теткин ягдтерьер Кузя), я внимательно слежу, чтобы собака сделала все свои дела - с маниакальной тревожностью наблюдаю за количеством мочи, выделенной собаками (собака должна быть полностью пустой), часто наматываю еще несколько кругов дворами, чтобы собака непременно покакала, после чего старательно упаковываю все, произведенное собакой, в целлофановый пакетик, смущенно оглядываясь - в лимбе, где существуют собаки, все окружающее осталось таким же, как в те времена, когда собаки эти были живы, поэтому прохожие крутят пальцами у виска, наблюдая за тем, как человек упаковывает собачье дерьмо в пакетик. Надо мной насмехаются старухи и какие-то темные пепельные рабочие, пока я несу пакетики с собачьим дерьмом к ржавым мусорным бакам. Минуты тянутся ужасно долго, это настоящие полноценные минуты - я запоминаю каждый шаг, каждую травинку, каждое маленькое насекомое, каждый кустик и заборчик. У меня совершенно точно никогда в жизни не было снов с таким отчетливым, реальным и пугающим ощущением времени. Каждая минута ощущается как удар топором по шее, я серьезно. Я привожу собаку домой, снимаю с нее поводок, наливаю собаке водички, закрываю за собой дверь и ухожу. Работа окончена. Следующей ночью мне нужно выгулять уже другую собаку. Сегодня, например, это был Норд, необщительный и хамоватый по отношению ко всем, кроме хозяев, кобель овчарки, который принадлежал моему другу детства и первой любви Сереге - никакого Сереги или его родителей, ясное дело, дома не было и быть не могло, сам дом был ветхий, пустой и тусклый, как выцветшая ткань, было заметно, что в нем как минимум лет 20 никто не жил. Норд ждал меня, у него была плешивая, лысая спина с какими-то странными пятнами. При жизни он постоянно пытался меня укусить или напугать - сейчас же он послушно подошел и уткнулся широким, обтянутым тонкой серой кожей лбом в мои предательски трясущиеся колени. Я долго искала поводок, натянула какую-то рыбацкую куртку Серегиного отца, и пошла выгуливать Норда среди строящихся шатких ветреных девятиэтажек. Он был медленным и совсем пустым, поэтому прогулка длилась больше 17 минут, и каждую минуту я ощущала тяжело, массивно и невыносимо, как будто каждая эта минута отнимает год моей жизни. "Ну ничего, зато мне больше заплатят", подумала я, отчетливо понимая, что этот сон - не совсем сон, потому что это настоящая работа и это - настоящие минуты. Правда, я не очень четко осознавала, чем именно мне платят, и что это именно за минуты - не совсем минуты в той же степени, в которой этот сон - не совсем сон. Я привела Норда домой, отстегнула поводок, налила ему водички, он на шатких артритных ногах побрел в кухню и жадно залакал. Ключ долго не проворачивался в замке, но я повторяла себе, что это тоже часть моей работы - минута, еще одна драгоценная минута, потраченная на попытку провернуть то, что выглядело как ключ, в том, что демонстрировалось мне как замок или нечто, полностью повторяющее контуры замка.

Я всегда любила собак, их было не так уж мало в моей жизни - даже ротвейлеров по имени Ретт у меня было целых два, один за другим (тема двойничества и амбивалентной реинкарнации, действительно, еще тогда витала над всем). Но мне странно думать о том, что будет, когда я наконец-то сделаю всю работу. Или о том, по какой причине меня наняли выгуливать мертвых собак во сне и платить за это поминутно - и кто именно нанял. Я никогда не высыпаюсь в те ночи, в которые я работаю, даже если у меня только один выгул за ночь - эта сонная минута длится где-то полчаса, я подсчитала. Однажды ночью у меня было два выгула - не разрешили выгуливать одновременно, это запрещается - и весь день я клевала носом и ничего не соображала. Подписывала ли я контракт? Что будет, когда все знакомые мертвые собаки наконец-то погуляют? У меня нет ответа на эти вопросы, но (тут мысль обрывается).

Ну вот не это, конечно, должен был писать в свой заброшенный блог мастер изящных искусств; но, видимо, потусторонние стажировки могут входить в обязательную программу нашей маленькой секты. Да и выпускная выставка называлась Intimate Zoo, нетрудно угадать автора, нетрудно.