deja vu смерть (vinah) wrote,
deja vu смерть
vinah

Category:

Лето 42, 43, 44 Контуры пустоты, пожилые панки, фейерверк и карусель.

Ой, не успеваю. Лето стремительное ужас. Но заметила удивительную штуку - если я пропускаю несколько дней, все остальные (важные, денежные, выживательные) дела начинают буксовать, подвисать, не складываться, накапливаться золотой пыльной тучкой где-то за горизонтом незаписываемости Основного Дела (я недавно прочитала о том, что творческие люди обречены на финансовый коллапс, согласно новейшим исследованиям - они в разы более мотивированы заниматься той разновидностью работы, которая не дает им денег) - ну вот, это оказалось Основным, во всяком случае, сознание его таковым воспринимает.

Лето 42

Выступала на мероприятии Катрины Дель Мар, художницы, фотографа, рок-звезды, легенды панковского Ист-Вилладжа 90-х, дочери своего отца, художника Уильяма Кэмпбелла (которому она посвятила свой выпускной фильм - весь фильм она пытается разобрать его архивы после смерти, но так ничего толком и не разбирает, зато получает ответ на вопрос о том, почему все вышло так, как вышло). Я очень волновалась, потому что решила читать экспериментальный кусок своей изломанной прозы на английском - а там пожилые панки и трансы, вот как они это воспримут? Все это происходило в галерее имени Гинзберга, она называлась как-то что-то Howl Project, что ли, в Ист-Вилладже, разумеется. К счастью, вместе со мной должна была читать Марианн, с которой мы вместе учились с разницей в год. Марианн тоже пишет прозу, которая тоже связана с животными - точнее, она пишет с перспективы камня, скорпиона, чужого несформированного воспоминания, Аризонской пустыни - все нечеловеческое ей бесконечно мило и важно.
- Я ужасно боюсь, - сказала Марианн. - Это скучная проза. И я жду пока мне распечатают мой текст. Я внесла в него еще несколько правок.
- Ты настоящий писатель! - восхитилась я. - Ты уже три года, сколько я тебя знаю, всегда и все время вносишь в текст правки - даже тогда, когда ты уже готова его презентовать! Не то, что я!
Тут я глянула на свою распечатанную страничку и увидела на ней кучу ошибок. Вероятно, когда я писала этот текст, я чуть хуже чувствовала язык. Но поскольку в целом текст мой - о языковой депривации и невозможности выразить травму на языке, на котором ты не можешь ее вспомнить (особенно если этой травмы никогда не было, и ты ее переизобретаешь на другом языке на месте призрачного, отсутствующего оригинала), я решила не исправлять ошибки и следовать ранее избранному пути. В идеале, конечно, последние несколько глав у меня должны были быть написаны на почти идеальном английском, но подозреваю, что администрация Трампа этому воспрепятствует (все это я сбивчиво рассказывала Марианн, потому что мы обе волновались). К нам подошла Катрина - бодрая, веселая, полная любви.
- Ты будешь читать кусок, где кит? - деловито спросила она у Марианн.
- Нет, где скорпион, - ответила Марианн.
- Великолепно! - обрадовалась Катрина. - Всем понравится. Я вам точно говорю. Это ничего, если между вами двумя выступит хип-хоппер-трансгендер, которые прочитают протестный речитатив?
Конечно же, мы согласились.

В итоге, оказалось, что пожилые панки - самая благодарная аудитория во Вселенной! Ну, или Катрина собирает вокруг себя каких-то нереально внимательных, доброжелательных, целиком присутствующих во всем людей. Мне очень понравилось выступать для пожилых панков, планирую всегда так делать (в августе Катрина предложила повторить). Потом еще были какие-то певицы-сонграйтеры, очень шумные и такие, ну, в стиле 90-х - меня это настолько заворожило, что я начала шептать художнице Любе, которая пришла меня поддержать (единственная, кстати, пришла из всех моих друзей! но Люба из секты Бард МФА, она знает, насколько это все важно):
- Я ужасно хочу на рок-концерт. Я просто умру, если не схожу на рок-концерт в ближайшее время. Нормальный, как в 90-е, рок-концерт. Чтобы гитары, риффы, чтобы вокалист кричал и надрывался, и немножечко блюза чтобы, такое вот все. Не это сраное хипстерское инди, что сейчас повсюду, а настоящий рок, как в 90-е! Черт, такое есть где-нибудь сейчас? Или это только у Катрины теперь дают?

Тут, как назло, вышла настоящая рок-певица с невыносимо противным голосом, и Люба тут же выбежала курить, я выбежала за ней. Дальше была какая-то романтика и нежность: на крошечной сцене выступал танцевальный перформанс-ансамбль под руководством воскресшего Фрэнка Заппы, Катрина обнимала нас всех и говорила, как она нас любит, к нам на улице медленными шагами подошел какой-то замызганный одутловатый дед с палкой, похожий на зомби, и мы все время, пока дед к нам хищно подпозлал, немного волновались, поэтому когда Марианн кинулась деду на шею, решили, что все, дело дрянь, она на каких-то наркотиках.

- Это был брат Джима Джармуша, - объяснила Марианн.

- А мы подумали, что это бомж, который кормится алкоголем на чужих вечеринках, - ответили мы с Любой.

- В каком-то смысле так и есть, - сказала Марианн. - Он как-то нас куда-то подвозил на машине, у которой не было дна, как у семейки Флинтстоунов, совсем пьяный, с виражами, по горному серпантину - я не понимаю, как жива осталась. Поэтому всякий раз, если его где-то случайно встречаю, я его обнимаю и благодарю за то, что живу на этом свете, все благодаря ему.

Потом я потащила Любу, Марианн и какого-то ее друга в абсенточный бар, в который я случайно попала в свой день рождения, попутно крича о том, что это лучший бар в мире, что в него никогда никто не заходит, потому что он выглядит как дерьмо, что за туалетом там тайный вход в подземный театр, которому 200 лет, а самому бару 100 лет, там всегда чудовищно упоротая официантка, и Аль Капоне во времена сухого закона возил туда с Карибских островов бочки с ромом.

Все это, кстати, правда - и продолжало быть правдой даже спустя несколько месяцев после моего слегка туманного дня рождения (я помню, что официантка делала нам коктейли и сама же их выпивала, потому что не была до конца довольна их филигранностью и степенью замутненности дымчатой абсентной пелены) - мы пробились сквозь туристические толпы и оказались в полупустом баре, где играла музыка 30-х годов, со стен свисали потрепанные, будто подертые котами, модели парусников и ломти исцарапанных рифами аквалангов, на всю стену висело какое-то обслюнявленное зеркало, наверняка видевшее самого Аль Капоне (и брата Джима Джармуша), а официантка была уже другая, но точно такая же пьяная - она стеклянными глазами смотрела на абсентовый арт-деко фонтанчик, из которого тугими алмазными каплями била прямо на занозистую дощатую стойку ледяная вода. Я тут же вспомнила, как в ночь своего дня рождения заперлась в туалете бара - том, откуда есть ход в подземный театр - и выцарапывала под водой из мякоти ладони вилкой огромную столетнюю занозу, впитавшую пот Аль Капоне - вилку я потом под каким-то странным предлогом забрала с собой, до сих пор ей иногда ем.

- Великолепный бар! - захохотала Марианн. - Все как в твоих рассказах! Вот ты, Татьяна, всегда находишь какие-то сюрреалистические места! Я думала, ты преувеличиваешь, а тут все так и есть! Упоротая официантка, тайный театр, ветхость, ни одного туриста, настроение как в фильмах Линча!

(как видим, тут со мной все точно так же, как и в Минске, ровно та же история, от перемены городов ничего не меняется!)

Мы какое-то время посидели у окна, пытаясь справиться с галактически, астрономически крепкими коктейлями из абсента с ржаным виски (никогда, никогда не), за нами постоянно наблюдал, отводя маслянистые миндальные глаза, стремный мужчина в электрически-лазурных, искрящих синевой латексных перчатках. За спиной мужчины был ход в крошечную комнатку. Он явно прислушивался к нашим разговорам, но делал вид, что не прислушивается.

- Я так мяркую, што ен за намі шпіеніць, - сообщила я Любе, - Я наўмысна перайшла на беларускую, бо есць падазрэнне, што ен і рускую можа разумець, тут нічога ніколі не прадкажаш. Мне ен падаецца нейкім дзіўным, ты бачыш? Ен літаральна кожнае слова ловіць! Можа, ен намагаецца вылічыць, ці мы недакументаваныя эмігранты? Ты ўвогуле разумееш па-беларуску? Ты ўкраінская жанчына, ты павінная разумець!
- Нууу, так, - уклончиво ответила Люба. Люба - со Львова.

Тут латексный человек подошел к нам одним-единственным размашистым шагом и кротким, загадочным голосом сообщил, прикрывая рот рукой:
- Ребята, тут есть отличное предложение... Короче, у нас сегодня это... хот-доги по доллару. Вы можете мне дать, например, 4 доллара - и я принесу вам 4 хот-дога. Я серьезно.
Мы так испугались, что сунули ему пятерку, чтобы он отстал. Через 5 минут он вернулся с четырьмя дымными, вкуснейшими хот-догами, завернутыми в ломкие, звенящие полотна мягкой фольги, и долларовой бумажкой.

Это был хот-дог-мэн! Вот что это было!

- Абсолютно то же самое произошло бы, если бы он сказал: ребята, тут у нас есть отличный крэк по доллару, давайте я вам сейчас принесу, - сказала я.

Все закивали. Это были самые вкусные хот-доги в нашей жизни. Может быть, они были с крэком, я не знаю.

Потом в бар вдруг вломилась пара музыкантов и мгновенно, как профессиональные грабители с автоматами, расчехлила инструменты - трубу и контрабас.
- О нет! - закричали мы. - Музыка! Ненавидим музыку!
- Мы классные! - сказали музыканты.
- Мы не верим! - ответили мы.

Музыканты тут же принялись играть какой-то супер-стремительный, раскатистый джаз тридцатых годов. Официантка просияла, вскарабкалась на стойку и начала танцевать. Больше никто не танцевал, только официантка. Она раскраснелась, пошла бочком, даже немного протрезвела и растрепалась, будто абсентовая неоновая русалочка со дна стакана.

Мы очень впечатлились и отдали музыкантам последний доллар, оставшийся от хот-дог-мэна.
- Действительно, вы классные, - сказали мы. - Простите. Вот доллар.

К музыкантам подбежала восторженная официантка с бокалом абсента в руке. Вот, поняли мы, сейчас случится чудо, она встретила свою любовь, это наверняка контрабасист.

- ГДЕ ВАША ЛИЦЕНЗИЯ НА ИСПОЛНЕНИЕ МУЗЫКАЛЬНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ В ОБЩЕСТВЕННЫХ МЕСТАХ?! - гневно спросила она писклявым голосом.

Музыканты похватали инструменты и сбежали. Мы уже, конечно, ничему не удивлялись на тот момент. Возможно, это такой бар, где всегда - мой день рождения. Во всяком случае, мне хотелось бы об этом думать.

Лето 43

Отравилась черешней. Также поняла, что вчерашний коктейль из абсента с ржаным виски все-таки как-то на меня повлиял: весь день провела на брайтонском океане, изредка спускаясь в дробное, качающееся водяное пространство охристо-песочного цвета и сидя там, как увядший цветок в неподходящей по размерам бесконечно чужой вазе. Внутри воды мне было хорошо и уютно, снаружи воды на меня нападал озноб. Чтобы унять это все мельтешение конфликтующих стихий, пошли в узбекское кафе "Кашкар", где завороженно наблюдала за так же плавно качающейся в бокале зеленчатой гладью тархуна, так похожего на абсент. Меня спас суп с мелкими тестяными кубиками, название которого я прочно забыла - кажется, было что-то в духе "Комар и Меламед" или "Юзари и Маймуна", не важно (или важно).

Обсуждали с Асей мои псевдо-эмиграционные драмы с соотечественниками, так легко выбросившими мой возмущенный голос из числа значимых. Ася озвучила очень простую штуку, которая мне раньше просто не приходила в голову по причине своей кромешной ясности: оставшиеся не скучают так сильно, как уехавшие, потому что в их реальности мало что изменилось, и изъятый из нее крошечный фрагмент не разрушает цельность картины, поэтому им не так больно - или вообще не больно. Действительно, я раньше еще замечала, что как будто скучаю по моим друзьям сильнее, чем они по мне - я вспомнила, как обижалась на них, когда они приезжали в Нью-Йорк и ходили по каким-то магазинам, бутикам, тусовкам, другим своим друзьям, которых видят в разы чаще, чем меня, путешествовали, мчали в Калифорнию, в Бостон, куда-то еще - я буквально устраивала сцены ревности, кажется. Важно не забывать, что для меня это все действительно важнее и больнее - здесь изначально спрятана некая неравномерность проживания расстояния, и проживает его только одна сторона - это я; и я обязана проживать ее за всех участников коммуникации, это своего рода договор.

Случайно выяснили, что весь день провели на Брайтоне рядом с Юлей и ее семейством - почему она не додумалась позвонить, вот загадка. А ведь это был НАШ БРАЙТОН в какие-то давние, непрочные времена! Впрочем, это важное свойство Нью-Йорка (об этом я отдельно еще хотела бы написать) - то, как он запутывает твои пути и тропы, чтобы какие-то важные вещи находились рядом, но часто вскользь, не вовремя, не так, параллельно, он как будто мастер едкого пространственного иносказания - в нем ты не то чтобы будешь регулярно встречать Тех Самых Людей на особенных перекрестках - скорей, ты будешь Не Встречать этих людей там, где вы стояли буквально нос к носу. Разминуться - это тоже искусство, и Нью-Йорк им овладел великолепно, будто языком - и этот невозможный, невыговариваемый язык разминовения, разминовки, разминки, что ли - всегда используется для одного и того же сообщения: все со всем совпадает и ничего никуда не ведет, зато ты все это видишь и ничего никому не расскажешь. О да.

Ночью осталась на Кони-Айленд смотреть закат и салют. Салют там - самый прекрасный в Нью-Йорке, красивей, чем в День Независимости, и проходит каждую пятницу. Почему-то он совершенно неочевидная штука при этом - видимо, есть тайная договоренность не включать пятничный салют в список туристических развлечений, чтобы оставить его настоящим жителям города. Даже я впервые посмотрела на него в прошлом сентябре, что ли. Выглядит это феерично - в зону салюта сплываются сотни яхт, на небе застывают зелеными точками недвижимые самолеты ("потому что они все летят на тебя, мы же на линии аэропорта", - объяснили мне), прямо из прибрежного песка раздаются залпы, и пляжные старички с огромными косяками и подзорными трубами восторженно размахивают звезно-полосатыми подстилками, пока быстрые, словно разбегающиеся с места преступления, графитовые дымовые тени накрывают переливающееся колесо чудес, циклончик и парашютную вышку.

Уходя, нашла в песке русалочку, взяла ее с собой. Не взять с собой найденную на Кони-Айленде русалочку - большой грех.

Лето 44

Пошла работать в свечной магазинчик, и туда ко мне пришел жежеюзер flamme_tirre, посещающий Нью-Йорк в рамках такой близкой и биографически родной мне акции "увидеть Нью-Йорк в разгар зимы, а потом в разгар лета, чтобы понять, что это любовь, а не туризм". ДА, ТАК БЫВАЕТ. Юзер flamme_tirre оказался каким-то совсем родственно прекрасным - очень люблю такое ощущение, когда мгновенно осознаешь, что вы даже не то чтобы говорите на одном языке, нет - скорей, используете этот язык язык для невозможности говорения об одном и том же (я даже в какой-то момент вдруг поняла: у нас одинаковый акцент! причем в глобальном, очень сложном смысле - акцент как бы изначального до-языка, некое базисное тоновое искажение, работающее как линза, звенящая нота, настроечный камертоновый звон, не могу точнее объяснить) - так скольжение речи вокруг невыхватываемого из общего потока элемента образовывает сетчатую мерцающую форму его как вывернутую наизнанку скульптуру или серебристый кокон с пустотой, и такие серебристые коконы, пружинисто подменяющие землю под ногами, я всегда чувствую первым делом. Мы по-быстрому сформулировали Нью-Йорк, поели замечательных тайских рыб в банановых листьях и желтых травах, слушая, как хор тайских школьников поет песню Pink Floyd "Another Brick In The Wall", сходили на открытие выставки Тео Дарста в галерею "Любовь", куда художница Люба (собственно, галерейная муза) притащила огромный кремовый торт для Франциско (не Тео Дарста, это важно), выставившего Тео Дарста. Выставка, наверное, была отличная, но там было так невыносимо душно, что мы побыли там ровно минуту. Концепция минутной выставки в невыносимых условиях, конечно, должна быть добавлена в арт-язык современного Нью-Йорка - сколько здесь таких выставок! Надо как-то учиться делать искусство, воспринимаемое именно за минуту, и именно в невыносимых физических условиях. Возможно, за таким искусством будущее, потому что человечество плавно движется к тому, чтобы существовать именно минуту, и именно в невыносимых физических условиях, и без искусства ему во всем этом будет тяжеловато.

Много обо всем болтали; довольно удивительно встретить человека с совершенно идентичным опытом коммуникации с Нью-Йорком! Ее идея про насмешливость, легкую ироничность Нью-Йорка мне очень близка - он действительно коммуницирует через синхронию и иронию: скажем, именно тут я могу встретить своего псевдо-двойника Флоренс Уэлч в свечном магазине и это ни к чему не приведет; или столкнуться с Патти Смит, выбегая за кофе - и это тоже не приведет, казалось бы, но при правильном отношении и восприятии этого инцидента как шутки или обещания - приведет к встрече с ней в кафе в этот же день! Коммуникация Нью-Йорка с человеком выстраивается на соглашении: я тебя вижу и я демонстрирую, что я тебя вижу, но это ничего не значит. Или: за тобой наблюдают, но трактовать это должна ты сама. Или: ты получаешь множество знаков Присутствия, но помимо Присутствия и осознания его, ты не получишь ничего. Это не совсем чудо, которое никуда не ведет - скорей, тренинг по умению отличать чудо от знака и указания на место и условие его возможности. Это как отличать виртуальное и реальное, инструкцию и собранную по ней мебель, конверт и само письмо, которое в нем. Ну и это обучение, конечно, происходит в дзенском режиме легкой иронии, все, как мы любим.

Обнаружила еще, что сформулировала совершенно мимоходом что-то очень важное, связанное с моими постоянными поездками из Минска в Нью-Йорк и обратно. Я всегда боялась превращения себя назад в меня-живущую-в-Минске, и находясь в Нью-Йорке, почти физически начинала заранее тосковать по себе здешней - после возвращения в Беларусь она всегда исчезала, истаивала, подменялась другой, незыблемой, местной моей версией. Оказалось, что я принимала за себя не сигнал, а помехи, вдруг сказала я. Видимо, в ситуации чрезмерной концентрации на попытке стать проводником сигнала то, что я принимала за сам сигнал и за себя, было на деле помехами, мешающими проходимости истинного сигнала.

Трагедия же в том, что даже после приближения и различения самого сигнала во всей его чистоте и ясности я осознала, что мое "я" и кажущаяся мне моя личность действительно были - те помехи.

И, возможно, испытывая фантомную тоску по дому, Беларуси и всему, чем я там была, я на самом деле скучаю именно по этим помехам, по перебивкам, разрывам, пустотам в сигнале, по серебряному кокону, очерчивающему контур пустоты там, где могло что-то быть.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments