deja vu смерть (vinah) wrote,
deja vu смерть
vinah

Лето 32, 33

Начала опаздывать с постами: лето набирает обороты! Эти два кусочка лета я фрагментарно вспоминаю в электричке, которая ползет к океану, и в ней крутят сальто спортивные пацаны, в отношении которых я никоим образом не сноб и не р., просто я страшно боюсь случайной травмы - если из-за качнувшегося вагона (или моста, Нью-Йорк таки сейсмическая зона) на меня рухнет чугунный акробат, моя страховка покроет только то, что выйдет за рамки пяти призрачных тысяч.

Лето 32

Понедельник на работе проходит бойко и душно: Селин устраивает переучет, и когда я робко пищу что-то о том, что вот потолка же нет и он отваливается по кусочку, и что в кладовке тайная свеча уже покрылась медвяной пчелиною росой, а внутрь человек зайти не может из-за духоты, она оптимистично заявила: подумаешь духота, я дочек возьму, мы все мигом сделаем. Мне вручили двух французских подростков с брекетами, густыми бровями и ярко-салатовым лаком на ногтях: Кьяра и Луна, кому-то 14, кому-то 12, не разобрать. Выяснила, что французские подростки считают и пишут половчее меня, но утешилась тем, что в 14 лет мозг еще свежий, в нем нет необходимости держать всю эту взрослую чушь, поэтому этим мозгом можно считать, рисовать, любить (обожаю возраст 14 лет, я в нем полностью вступила в права владения собой как душой и личностью, что ли, как будто выдали ту дверь, к которой я подошла - и в значении ключа, и в значении бесконечного приближения). Действительно, все бойко посчитали, выпили ящик розового лимонада, я даже умудрилась попутно продать какой-то распаренной японке бюст Марии Антуанетты банного, розового, сакурового оттенка. Больше у нас никто ничего не покупал, все сидели по домам и дышали кондиционером, обычная Нью-Йоркская летняя жизнь.

Вечером встретилась с Алисой, подругой Жени Добровой, передала с ней Жене пробники (Женя коллекционирует духи). Супруг (или жених) Алисы, Сэм, так искренне и хорошо сказал: все белорусы, которых я знаю, добрые, светлые люди, очень приятные, как же они себе выбрали Лукашенко, не могу понять. На автомате ответила: ну, я вот тоже считаю американцев очень приятными, а они вот Трампа себе выбрали, причем по идентичной схеме; но тут же интуитивно почувствовала, что сказала не то, расстроилась, вечно забываю, что и правда немало приятных людей теоретически могли за него голосовать; так не хочется никого обижать, так сложно быть осторожной.

Кондиционер за ночь вымотал меня совершенно. В такие дни это выбор между афазией и апофенией, тьфу, гипоксией и гипертермией: после пары часов кондиционерного сна встаешь с разломами в голове, из которых струится лунный свет; выключаешь кондиционер и открываешь окно, заливая разломы ледяной водой из-под крана; с прекращением кислородного голодания наступает перегрев, сосуды наполняются густым малиновым сиропом, ноги и руки набухают влагой; через час этого всего ты закрываешь окно, включаешь кондиционер и дышишь углекислым газом, зато сердце здоровенькое. Еще, кажется, я сьела отравленный вьетнамский арбуз. Ну, зато слюнная железа вылечилась, думаю я утром, не узнавая себя в зеркале. Как будто мое лицо пожевали невидимые пчелы.

Лето 33

Писала сценарий про Энди Уорхола, его приняли. Или дело в любви, или у меня стало лучше получаться, или и то, и другое верно.

Из-за жары и общего одурения пару раз пыталась совершить телефонный звонок важному человеку по приложению "погода". Ну, по плюс тридцати пяти почему и не позвонить бы, жар проводит мысль. Или в такие дни, как сейчас, всё проводит мысль.

Ближе к вечеру таки выбралась на океан (всегда помню и мысленно повторяю тот фрагмент из книжки Патти Смит Just Kids: мол, как бы ни было тебе тут трудно и невыносимо, помни, что это город на большой воде, и ты можешь всего лишь сесть на поезд метро и уже через час быть на берегу океана, и это своего рода чудо), там под дождем слушала The Smiths и ходила по воде. Кажется, Цой заимствовал и у Smiths, кстати - странно, что раньше этого не слышала. В поезде метро кто-то распиливал доски, и хоть бы один пассажир голову повернул (отмечаю это как то, что я раньше всегда стремилась записывать, будучи тут туристом - восхищающая меня невозмутимость нью-йоркеров перед лицом ненормативной странности; теперь же я сама из тех, кто не поворачивает голову, но в то же время я фиксирую лето, поэтому вынуждена углублять рефлексию). Над океаном висит ягодных оттенков туча, на Брайтон завезли мелкую кислую вишню, как в детстве (стоит, впрочем, она ровно столько же, сколько и необходимо брать с человека, желающего вспомнить детство), у Людмилы Стефановны Петрушевской вышла новая книжка, которую я тут же покупаю, потому что мне необходимо отовсюду поддерживать Людмилу Стефановну (это при том, что мне некуда складывать книжки).

Поднялась на второй этаж книжного RBC, чтобы посмотреть на огромный стенд ФРАМовских книжек. Такой простой способ почувствовать, что ничего никуда не исчезает, и в то же время - такое хрупкое. Сколько я тут нахожусь, столько тут и этот стенд, причем он периодически пополняется: вижу на нем новые "Сказки старого Вильнюса", подхожу и осторожно глажу пальцем обложку (и думаю сейчас, это же фраза Веры, это как будто бы пост Веры, ха-ха).

Поздно ночью выхожу в магазин купить воды, еле-еле бреду сквозь плотный, как масло, полуночный воздух Бушвика, по дороге встречаю измученного, распухшего мужика, ползущего навстречу, в абсолютно идентичной моей футболке Psychic TV. Молча показываем друг другу thumbs up и расползаемся в разные угловые гастрономы. Нет, бабуля, никуда ты этим летом от нас не уйдешь.

Снилось, что приехала в Минск, шатаюсь там какая-то одуревшая по дворам и перекресткам, зарываясь лицом в темно-изумрудные колкие кусты сирени и задирая голову под дрожащими в лунном свете сетчатыми кронами лип, и ежеминутно заливаюсь слезами, как будто бы из души вырвали с корнем что-то невидимое и мерцающее, что и было тем самым корнем, или душой, или возможностью хоть что-то вырвать, отделить, раздвоить. Саундтрэком, естественно, была песня Space Oddity, и в целом это напоминало выставку Дэвида Боуи в Бруклинском Музее, только вместо интерактивных картин из жизни Боуи - невозможные эти фрагменты Минска: слюдяные девятиэтажки в Серебрянке, тихая недвижимая река без доступа к реке, серая полоса леса за углом. Проснулась распухшая и заплаканная. Это все жара, это все жара. Маленькие серые мухи, покрытые шерстью, невозможность слушать музыку (когда я в последний раз что-то слушала? в голове при этом постоянно крутятся какие-то скорбные песни из детства вроде U2 и Dire Straits), апельсиновые корки на завтрак и на обед, и навсегда покинутый мной теперь чужой рай в Instagram - я ведь думала, что мне будет больно видеть, как они там без меня - но когда я получаю сообщения в духе "Таняяяя мы поехали на необитаемый остров на Гудзоне с палатками и кострами и как жаль, что тебя с нами нет", я вдруг чувствую, что ничего не чувствую, и мне не больно. Как сказали обо мне во время защиты магистерского тезиса: на самом деле она взяла отсюда гораздо больше, чем все остальные. Выходит, можно запросто без боли изъять себя из места, без которого, кажется, ты не сможешь - но только в том случае, если без него ты на самом деле не сможешь. Если все-таки сможешь - будет больно, и, возможно, очень долго.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments