?

Log in

No account? Create an account
October 17th, 2018 - Словарь странных слов [entries|archive|friends|userinfo]
deja vu смерть

[ website | shesmovedon ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

October 17th, 2018

амнезия друг самооценки / правда и неправда о холокосте /много текста / русский дядя/ просто блокнот [Oct. 17th, 2018|10:02 pm]
deja vu смерть
9 дней занималась финальным редактированием и вычиткой своей третьей книги, сборника рассказов. Это отличное совпадение, пусть и странное - я бы точно не нашла времени на финальное редактирование в любое другое время, а тут так идеально сложилось, что нужно сейчас. Это странно, но это правда.

Повычищала мусор, нашла несколько странных логических неувязок (это важно), все починила, поправила.

Заметила, например, что очень много фиксируюсь на зубах, когда пишу. Почему? Я никогда не пишу, какие у кого были глаза, зато постоянно пишу, какие у кого были зубы. Возможно, дело в том, что зубы - это фактически кости. Человек пропадет, истлеет - зубы останутся. Но это не точно. Пять раз я назвала чьи-то зубы костяными или каменными, все повычищала, повыдергивала зубы-то.

Еще мучалась: что делать, когда нравятся собственные тексты как читателю? Нет, не все, разумеется. Те, которые я неплохо помню, вызывают разные ощущения, часто очень эмоциональные, часто не самые приятные. Но многие тексты, написанные за последние три года, я почти полностью сюжетно забыла, помнила только приблизительно, о чем речь. Надеюсь, у меня не опухоль мозга! Оливер Сакс умер, он уже не сможет описать историю писателя, который забывал собственные рассказы, и только поэтому получал от них искреннее удовольствие: эти тексты мне так близки, я бы и сама так хотела, но никогда не смогу! Я не хочу сказать, что они объективно невероятно хороши, эти рассказы - на самом деле, мне в принципе часто нравится не очень хорошее. Тем не менее, мне часто нравится то, что нравится и многим другим людям - поэтому, наверное, если мне что-то понравилось, есть надежда, что и другим понравится. Но слушайте, это невыносимо. Я иногда, например, начинала вслух кричать: вау! какой крутой сюжет! надо же было так все закрутить! отлично придумано! А потом: но стоп, это же я и придумала. Но как? Когда? Как мне это пришло в голову? Нет доступа. Ни к одному из моих текстов у меня нет прямого авторского доступа. Поэтому я даже переписывать их не могу - только поправляю, где покосилось, и вычищаю паразитические колонии грибов: мои любимые слова наверняка, возможно, вероятно, словно, как будто, какой-то, некий, неявный, неясный и так далее, так далее. Мой активный словарный запас сто слов, и 50 из них - про неясность и бесформенность. Как видим, не всем довольна таки.

Иногда было совсем жутко: вот вижу, что там какой-то впечатляющий сюжетный твист в конце, а разгадать его не могу. Помню, что вроде бы придумывала хороший твист и радовалась - такой, чтобы надо было поломать голову. И вот я ломаю голову - и не выходит, не могу понять. Рассказ про золотые окна меня вообще потряс - так что, спрашивала себя я, они специально решили так сделать, чтобы потом встретиться и узнать друг друга? Но кто из них кто? Кто из них, блять, кто?

Кто из них кто - пожалуй, ключевой вопрос книги.

Еще у меня в последнем рассказе (всего их 23, разумеется) был кусок на английском - рассказ должен им заканчиваться, потому что там unreliable narrator: персонажей-рассказчиков двое, каждый существует в своем грамматическом времени, оба функционируют в режиме афазии, сам текст - афатичный, сухой, разломанный, никто не говорит от первого лица, но сдвиги времени наверняка дают что-то понять (но я очень мучалась, пока разгадывала, включила весь свой критический аппарат: как? што?), и вот в конце рассказчику нужно заговорить от первого лица в прошедшем времени, но скрыть, кто он, что невозможно в русском языке, поэтому рассказчик выбирается из афазии и перестает переводить, отчего сваливается в английский, где нет грамматической категории глагольного рода и можно спасительно сохранить свою квантовую неопределенность. И вот этот последний абзац я написала на английском, на довольно специфическом - в противовес минималистичной русскоязычной афазии он должен был быть напыщенным, громоздким, тяжким, и заканчиваться цитатой из Евангелия от Матфея по ряду причин, с религией не связанных, а еще в нем должен был быть ^C из ASCII, но это уже совсем личное. И я прислала этот кусок на английском нескольким своим друзьям-экспатам, чтобы они сказали, нет ли в нем ошибок. ОШИБОК. Потому что текст должен не выглядеть таким, ну, с грамматическими или синтаксическими ошибками - в нем должна сохраняться логическая структура, соединимость элементов и подчиненность. Что касается смысла, объяснила я, даже если там не очень ясно, считайте это глокой куздрой (тут еще куздру объяснять, ох). Почему экспатам - американцы, которые много всякого поэтического говна читали, говорят, что кусок норм. Но книгу-то читать будут не американцы! А русскоязычный читатель часто обожает выискивать ошибки в англоязычном тексте, и это травмирующе. Я это по себе знаю - когда я писала в Фейсбуке посты на английском иногда, некоторые мои друзья, закончившие Лингвистический Университет, приходили и писали, что у меня уже намного улучшенный английский, но вот тут ошибка (я не знаю, с чем это связано, но точно не с ошибками как таковыми). Поэтому я показала экспатам и попросила сказать, где там ошибки, потому что в этом куске не должно быть ошибок. Все остальное в нем может и должно быть.

И тут я столкнулась с полным ступором. Все говорят: мы не очень понимаем, что ты тут хотела сказать, а скажи на русском?

Я отвечаю: тут не нужно понимать, что я хотела сказать, это крипто-текст, его нет на русском, он непереводимый. То есть, в тексте должна быть правильность и безошибочность, но не должно быть понятности и не должно быть переводимости. Три качества: безошибочный, непонятный, непереводимый. Вот он должен оставлять такое впечатление.

"Скажи, как это было изначально на русском".

Оно не было изначально на русском, испуганно отвечаю я, оно не было. Как будто почву из-под ног выдернули.

"Ну, просто перескажи это же на русском".

Это невозможно. Просто надо посмотреть, все ли тут без ошибок, нет ли ошибок.

Я не хочу, чтобы было понятно, я хочу, чтобы не было ошибок.

Оказывается, для многих "отсутствие ошибок" и "понятно" - синонимы. Один друг-лингвист и переводчик (который, надо сказать, перевел мои рассказы для поступления в Бард, поэтому тут высшая степень доверия) великолепно переписал абзац в совершенно понятный, потому что я ему очень подробно объяснила, что имела в виду, ну или он в принципе обычно понимает, что.

- Боже, это круто, - обрадовалась я. - Но это вызывает у меня ужас, как будто мне залезли в голову и все оттуда выложили на всеобщее обозрение. Вообще все становится ясно. Все спойлеры наружу! Офигенно. Но слушай, я не хотела, чтобы все было понятно.

- Извини, - сказал он. - Это моя работа, я не могу не переделывать текст в понятный, это как собака аэропортная, которая уже не может не искать кокаин.

Мне пришлось, впрочем, признать, что времена в этом абзаце и правда перемешаны. От того, как расставлены времена, зависит, кто был рассказчиком текста, я это помню. Но кто - не помню. В итоге, я начала перечитывать рассказ, пытаясь понять, какие там у кого были времена изначально. Тяжелые, смутные были времена. Все надо делать вовремя, в том числе редактирование. Мне все время кажется, что меня наняли редактором чьего-то чужого текста.

В итоге каждый советовал что-то свое, никто ни с кем не совпадал, поэтому я решила оставить почти все, как есть, взяв у моих советчиков буквально у каждого по совсем крошечной рекомендации, чтобы выложить из них, как из жемчужинок, звездочку, пентаграммочку, тайный значок, вплести это все в текст и сделать всех тайными соавторами. Почему бы и нет. Вдруг я тоже получу какого-нибудь Букера, ха-ха, и потом буду писать эссе в Нью-Йоркер, и напишу ужасно смешной текст про этот вот злосчастный абзац. На случай, если не получу - вот, хотя бы сюда написала тезисно, и то хлеб.

- Слушай, мне кажется, что последний раз я читала такой же клевый сборник рассказов про это вот все, когда у Пелевина сборник рассказов в 90-е вышел! - радостно говорю я Саше. Саша деликатно молчит. Я бы тоже молчала на ее месте.  Так писатели с амнезией теряют друзей, очевидно. С другой стороны, амнезия друг самооценки в нашем случае.

* * *

Нашла в библиотеке фотоальбом с картинами Дэвида Линча. Я почему-то забыла или не знала, что он художник и у него было несколько выставок. Картины чудесные! Похожи на Бэкона и немножко Хоппера, хотя непонятно чем - сам Линч считает, что Хоппер повлиял на его фильмы скорей. "Психология разрушает загадку, магическое качество, которое невозможно свести к определенным неврозам или еще каким-то штукам, но раз уж теперь эти штуки названы и определены, тайны больше нет, и, следовательно, бесконечно глубокий опыт уже невозжен" - где-то там объясняет Линч, почему психология в его мире запрещена, и меня это успокаивает, потому что я пытаюсь описать мир, где психология действительно запрещена. Что мне не помешало взять почитать книжку Юлии Кристевой. Ой, подумала я, вот жопа, тут еще и Кристева была? Но нет, тут была ее переводчица. А вот Чайна Мьевилль тут действительно был (оказывается, он в Лондоне издает потрясающий социалистический журнал, рекомендую ознакомиться). Еще тут был Этгар Керет. Нашла его сборник рассказов, самый ранний англоязычный, и обрадовалась, как родному.

Потом подруга мне показала упущенное мной давнее эссе Керета про Колонию Макдоуэлл - я в полном восторге села его читать, пока не дошла до чего-то вроде "а потом выступил один поэт из Бруклина, довольно талантливый". Ой, подумала я, хорошо даже, что мы не совпали временами, этим поэтом из Бруклина могла бы быть и я! А так мы в разных лигах, конечно. В середине нулевых я только-только начинала читать его рассказы.

* * *

Поразилась тому, какая крутая, в стиле Борхеса, идея - библиотека, где можно прочитать только то, что здесь же и написано. Пространство с библиотекой, где хранятся только объекты, созданные в этом пространстве. Музей вещей, сделанных в этом музее. Место хранения всего, возникшего в этом месте. Это невозможно круто же.

Уверена, что где-то уже есть такие места - коллекции вещей, придуманных и/или созданных людьми только в той локации, где они выставляются, но мне это встретилось впервые, я имею право удивляться. Керет в середине нулевых тоже писал такой же восхищенный делирий измененного сознания про эту чудесную колонию в Нью-Хэмпшире, так делают все, это нормально!

* * *

Читаю книгу про правду и неправду в художественных произведениях про Холокост (это отчасти имеет отношение к моему тезисному проекту, который я доделываю уже на воле, скажем так) - там местами буквально то же самое, что я писала во вступлении к нему, про неправдивость и недостоверность как свойство памяти, о предопределенной неточности текста о реально случившемся. В отличие от прочих нон-фикшн жанров, самый лживый и недостоверный - это именно автобиография, потому что фундамент ее - память. Ничто не подделывается так легко, как память, и там, где речь идет о лжи, почти всегда включается пространство памяти.

Еще одна штука, про которую я точно не знала - это того, что, фактически, первый в истории мировой литературы настоящий роман был именно поддельными воспоминаниями, fake memoir. Речь про Робинзона Крузо, который преподносился как хроника случившегося в реальности.

Потом я прочитала чуть ли ни слово-в-слово кусок из своего тезиса, что меня окончательно убедило в том, что все пишущие люди пишут одно и то же (и вопрос Оракулу каждый задает один и тот же, пусть каждый и уверен, что задает свой личный, драгоценный, сокровенный вопрос): "Всякий акт вспоминания фактически является актом нарратива, пересказа. "Вспомнить все", тотальное вспоминание, в реальности находится за пределами человеческих возможностей, поэтому наш разум фильтрует, перемалывает и дистиллирует хаос бытия в нечто, более-менее напоминающее внятную, постигаемую форму. Как только наш мозг включает режим "вспомнить какое-то событие", на восприятие тут же накладывается редакторский подход - и воспоминание становится отредактированным текстом, созданным в процессе воспоминания".

Учитывая, что я подавалась в эту колонию именно с проектом, описанным буквально вышеописанным абзацем (и таки понемножку его тут пишу, да), я подумала, что книжка мне попалась не случайно (прислонилась к полке в библиотеке и вытащила что-то черное, обычно тут все так и находят книги для чтения - иначе никак, невозможно же искать книги, когда не знаешь, какие именно книги здесь есть, что только тут люди не создали за 110 лет, 110, Карл!)

Еще я прочитала в этой же книге простую, но как-то очень сильно меня зацепившую фразу про писательство в контексте травматичных вещей: Act of imagination is an act of empathy. Да, это очевидно! Но я только сейчас впервые про это подумала (так как всегда считала себя очень херовым эмпатом).

*
Вспомнила почти забытую, но дико растрогавшую меня еще в Барде штуку: когда кто-то показывает другим свое искусство, и все вдруг единодушно впадают в какое-то онемение, потому что это невероятно круто и так не бывает. Похожее иногда происходит на рок-концертах, когда, ну, понимаете - звучит Та Самая Песня, ах. Но в контексте маленьких коммьюнити это намного круче, интенсивнее и вообще похоже на некий коллективно разделенный мощнейший религиозный опыт вроде откровения или всеобщего видения. То есть, реально, человек на наших глазах совершил чудо, и мы были этому свидетелями. Такие штуки никогда не вызывают ни зависти, ни желания задавать вопросы (а как это было сделано? а что за материалы? а кто на вас повлиял?), хочется просто улыбаться, разливать вино и обсуждать с другими свидетелями чуда, действительно ли все точно и наверняка видели чудо, вдруг кто-то случайно отвернулся или вот за вином выбежал опять же. В данном случае это было чудо корейской девушки, которая вяжет голографические текущие био-скульптуры из собственных волос.

(удивительно тут другое: я уже видела ее скульптуры на выставке в Бронксе! я мало что запомнила на той выставке, помимо работ Любы, ради которой я и пришла, а вот этот сияющий череп из тоненьких ниточек, повисший в пустоте, я сфотографировала сто раз, пытаясь понять, из чего он сделан - это скульптура, проекция или голограмма?)

* *

С музыкой все больше неприятных откровений. Напоминаю, что я слушаю шаффлом 7 тысяч песен из моих нулевых и испытываю страдание. Оказалось, что я вообще больше не могу слушать Тома Уэйтса! Почему-то он превратился в русского дядю Володю с третьего этажа, который уронил аккордеон, когда нагибался рюмку поднять (рюмку тоже уронил, руки дрожат). Я прекрасно понимаю, почему так случилось, и Уэйтс не виноват, мне просто нужно его расколдовать - так же для меня расколдовался Джим Моррисон, когда я навестила хатку, где он вырос (Венис-Бич). Что мне нужно навестить для возвращения Уэйтса - я пока что не знаю.

Вообще музыка потрясает - чертов шаффл, например, вчера, как назло, крутил мне композиции батюшки и матушки Ворониных (ОТКУДА? ОТКУДА ЭТО У МЕНЯ?) из альбома "Мой духовный сад". Особенно меня впечатлила прочно забытая песня "Грешный человече". Я припоминаю, что занималась каким-то биохакингом в середине нулевых (когда я читала Керета, и когда он писал в Колонии Макдоуэлл, откуда я это все и пишу) и всем переписывала "Мой духовный сад" матушки и батюшки Ворониных, подбрасывая их в чужие компьютеры, как кукушаточек. Но откуда мне самой попали батюшка и матушка Воронины? Кто мне их подбросил? Нет ответа.

*
Беларусь тут все обычно почему-то путают с Болгарией. Чем чаще это происходит, тем чаще это почему-то происходит.
- Я читала, что недавно в Беларуси убили журналистку, какой ужас.
- Мне очень неловко это говорить, но это было в Болгарии.
- О ГОСПОДИ ПРОСТИ ПОЖАЛУЙСТА.
- Ничего. Ничего. У нас всех журналистов уже давно поубивали.

Только одна девушка-врач сразу вспомнила Беларусь. Оказалось, что дед ее мужа, которому сейчас 97 лет, сбежал из Минского гетто (один из немногих, кому это удалось), потом прибился к партизанам и помогал им (он был довольно крепкий, выносливый мальчик, поэтому партизаны решили, почему бы и нет), а потом как-то умудрился сбежать на Запад. И вот несколько лет назад он приехал в Минск, чтобы посмотреть, что там теперь на месте гетто. И заселился в гостиницу, которая была на месте гетто (я очень хорошо знаю эту гостиницу). Ночью он проснулся от того, что в его дверь постучали. Он испугался - это был какой-то странный флэшбэк во времена гетто, что ли. Открыл дверь - а там стоит парень и несколько девочек, и он говорит ему: хотите девочку выбрать?

Господи, сказала я, но это же какой-то Джонатан Сафран Фоер! Как это может быть правдой?!

Но это и есть правда; все, сказанное всеми, всегда правда.

*
Наконец-то выяснили, почему на территории колонии нет электричества, и путь из домика в домик лежит через неизменно чорный темный лес. Потому что композитор Эдвард Макдоуэлл, который основал эту колонию, решил, что электричество отвлекает.

И правда - отвлекает. За всю свою предыдущую жизнь я не ходила так много по абсолютно темному ночному лесу, как в (этот месяц? эту неделю? эти последние два дня?).

Вообще мир прекрасен - сегодня пришла фотограф, чтобы сделать со мной обязательную для всякого колониста фотосессию, и я вижу, что она тревожно смотрит за окно, где осенняя буря мглою, и спрашиваю, все ли нормально, а она говорит: не очень, у меня дома лошадки разбежались. Все лошадки разбежались, и их пытаются поймать сейчас. All the pretty little horses. Но мы поймаем лошадок, успокаивает она меня, обязательно поймаем - а потом видит на столе книжку Оливера Сакса, гладит ее рукой и говорит: он был такой добрый, невозможно добрый, я не встречала в жизни таких же добрых людей.
Link15 comments|Leave a comment

navigation
[ viewing | October 17th, 2018 ]
[ go | Previous Day|Next Day ]