August 24th, 2018

dusya

Лето 84

Превратилась в скучного человека.
- Как у тебя дела? - спрашивает отец.
- Пришла на работу и работаю, - отвечаю я.
- Ты что-то заработалась, - отвечает он.  - А я скосил бульбяник. Картошку завтра собирать буду. Жука колорадского я убил, он мне почти всю картошку оставил. Так что с голоду уже не помрем. Мама закатала сто банок варенья и замариновала помидоры. Мы готовы к зиме.
- (придумываю, что бы такого же насыщенного ответить, но у меня ничего нет, я очень устала)

Елизаветинская улица сегодня репетировала пост-апокалипсис: ни одного человека; даже собак водили гулять в какие-то альтернативные миры или на улицу Шелковичную (а так я регулярно умоляю хозяина двух огромных мраморных догов не позволять им смущенно мочиться в нашу клумбу с цветами, растущими где-то на уровне моей шеи), в магазин никто не заходил и ни одной свечи не купил. Разорение, бегство.

Хозяин дома приказал забрать со своего заднего двора нашу пальму. Я объяснила, что пальма плохо себя чувствует после ремонта и у нее карантин, она должна недельку пожить на свежем воздухе среди других цветов, муравьев и голубей, послушать цикад, посмотреть на светлячков. Хозяин дома сказал, что мы не платили за то, чтобы использовать задний двор, поэтому не должны хранить там вещи. Я ответила, что мы и не собираемся хранить там вещи, но пальма это не вещь, она была совсем чахлая и пусть побудет на воздухе. Но вы не должны, настаивал хозяин. Да не вопрос, мы и не будем, это же пальма, объясняла я. Хозяин дома махнул рукой, зашел в наше новое помещение, в которое мы вырубали дверь, и вцепился в давным-давно стоящее в углу винтажное радио с разломанной и покрытой слоем жирноватой пыли кассетной декой.

- Это мое, - смущенно сказал он. - Я это заберу. Я забыл.
- У меня нет в этом никаких сомнений и никогда не было, - ответила я.
Потом я найду это радио на заднем дворе среди прочего хлама.

Мне все это время кажется, что мы играем в какую-то игру, где все кем-то притворяются - и в целом весь Нью-Йорк устроен именно так, по взаимному сговору (и в нем все работает и функционирует именно по этому самому взаимному сговору, где каждый соглашается верить в то, что презентует собеседник). В доказательство хрупкости и шаткости окружающей реальности хозяин дома, выходя погреться на зябком августовском солнце, неожиданно нежно чмокает в химиотерапевтическую паутинчатую лысину мафиозную старушку из соседнего дома, которую ее итальянские невестки выкатывают, как всегда в умеренно солнечные дни, на улицу в инвалидной коляске подышать воздухом и посмотреть на прохожих, пока в нее перекачивается литр за литром едкая химия из отдельной капельницы на колесиках. Старушка читает какую-то желтую газетенку. Невестки, защебетавшись, иногда упускают ее, и бабка, медленно замахиваясь газетой, валко и неумолимо, как в тягучем резиновом сне с погоней, выкатываться на проезжую часть - ее ловит или старик-рубашечник из лавки "Наши рубашки подходят", ловко зацепив ускользающее кресло вечно висящим на шее лихим сантиметром, или две его практикантки-швеи, ловкие белокожие панкухи в птичьих татуировках, выбивающихся из-под ржавых кружев.

Завтракала с Тави (мы почти не дружили в Барде, а тут вдруг решили позавтракать, ведь жизнь так коротка - к тому же, мы обе находимся на такой особенной стадии невротической социальной буквальности, когда фразу "давай как-нибудь выпьем кофе" необходимо воспринимать буквально, вцепляясь в собеседника и назначая дату), рассказывала ей про преимущества генетического теста и анализа всех мутаций и отклонений в здоровье.
- Ну что это тебе дало? - спрашивала Тави. - Помимо информации. Какую-то пользу именно для здоровья.
- Да, - ответила я. - После того, как я выяснила, что вследствие редкой генетической мутации меня не берут антидепрессанты, я стала менее депрессивная. Потому что поняла: если вдруг заболею, то нет мне спасения, умру. А умирать страшно. Поэтому мой мозг включил депрессию в список смертельных для меня заболеваний - и я в нее не сваливаюсь. Другие сваливаются, а мне нельзя.

(и поняла, что сказала какую-то дурость, потому что Тави явно была в депрессии, у нее даже глаза повлажнели от тихой грустной зависти - на нее антидепрессанты наверняка действуют, поэтому она не может справиться).

В целом мы пришли к выводу, что всем одинаково страшно, всем одинаково неловко, все постоянно одергивают себя и мысленно вопрошают: что вообще происходит? как я попала в того человека, из которого сейчас общаюсь? как через него уйти обратно туда, где человек вообще не актуален? Поэтому, вероятно, есть резон со всеми общаться изнутри этого знания, что ли (возможно, именно поэтому мне всегда кажется, что хозяин дома просто играет со мной и остальными в хозяина дома - а целуя лысую мафиозную вдову, на мгновение преобразился в того, кого он играл для нее, и лучше бы мне не знать, в кого именно).

Попала в лонг-лист премии Горчева. Вспомнила, что презентация моей первой книжки случилась в день, когда он умер. Как-то странно срифмовалось. Я обрадовалась лонг-листу, как родному, потому что до шорт-листов я дохожу редко, для меня всякий лист как праздник.

Резко стало рано темнеть. Вернувшись домой, я было надумала побрести бойким шагом в парк Домино, чтобы полежать на закате на траве с книжкой, но мгновенно налетела прохладная мгла, за окном взревели инфразвуком обострившиеся, как сердечный укол, шалые байкеры, и я вдруг поняла, что у меня от усталости онемели большие пальцы ног.