July 1st, 2018

dusya

Лето 30

Оказалось, что нью-йоркская волна жары этого лета - самая мощная с, что ли, 1901 года, оповестил нас то ли Нью-Йоркер, то ли другие медиа. Вот написала я чуть раньше, что уже никогда не буду такого возраста, сколько бывает летом в Нью-Йорке! И ошиблась! Сейчас я как раз в том возрасте, сколько градусов обещают в воскресенье, понимаю я. Также очень интересно, как это - когда температура снаружи тебя больше, чем внутри. Возникает ли чувство перегрева, тропической лихорадки, обмена телами с прохожими?

Лично я поняла, почему в Азии все едят острую пищу - весь день на работе мне невыносимо хотелось карри, масалы, чатни, тайской еды, индийской еды. В магазин один за одним заползали размякшие, лепечущие чушь, туристы - они окунали лица в свечные стаканчики с размаху, как физическая игрушка "Пьющая птичка", запомненная мной на всю жизнь из одного изумительного переводного задачника. Обычно когда человек, который дерзко планирует понюхать свечку, снимает с нее хрустальный купол, с псевдо-знающим видом отставляет его в сторону (иногда разбивает, чего уж) и наклоняется к свечке, как будто настал момент его обезглавить (я бросаю беспомощный взгляд на голову Марии Антуанетты, взирающую на все с верхней полки с сочувствием и брезгливостью), я понимаю, что он ничего не будет покупать, а зашел в магазин, потому что снаружи легкая форма вселенского гриппа, а внутри у нас кондиционер, тихо тлеет ванильная свеча "Шестерка" (новенькая, с артворком в форме сердца и с набором хипстерских наклеек, чтобы улепить ими дико старомодный логотип, который не менялся с 1643 года), много зеркал для селфи, и хочется остаться в этом месте навсегда. Впрочем, не очень понятно, почему они оставляют тут свои пустые стаканчики из-под кока-колы. Кто-то из обезумевших туристов, решив выглядеть вежливым, интересуется, могу ли я выбросить его липкий, мерзкий стакан из под ледяного матча-латте, я с тоской говорю: "Мы не мусорка, мы магазин свечей", после чего турист перестает выглядеть вежливым и выбрасывает мерзкий липкий стакан, едва выскочив за пределы магазина, в нашу клумбу с выжженными незабудками. Турист отяжелел выпитым ледяным кофе, турист грузен, белес и с него течет, он хватает свечку и погружает в нее палец, как в масло, и я тихими балетными шагами иду к нему, чтобы выхватить свечку из его рук и тихо сказать:

- Я сейчас научу вас отличному лайфхаку. Если вы видите что угодно ароматизированное, накрытое стеклянным куполом, то для того, чтобы понюхать это - как правило, нюхают стеклянный купол, потому что это как бы по законам физики, а еще это красиво!

Тяжелый отечный турист послушно, как будто я приказала ему раздеться и пойти в душ, который окажется газовой камерой, наклоняется ниц и нюхает прозрачную стеклянную рукоятку купола, накрывающего свечку "Мятный чай из Марокко".

Стекло не пахнет, мысленно шепчу я, но я ненавижу шепот, поэтому изумленно замолкаю, чувак, ну чего же ты, что же ты делаешь.

Жара расплавляет всем мозг, никто ничего не соображает. Люди, забегающие в магазин, ведут себя как раненые животные - носятся кругами и истекают кровью. Одна девочка подошла к одинаковым коробочкам с одинаковыми свечами, и начала нюхать подряд каждую из них, словно надеялась на то, что десятая, тридцатая, сотая свеча окажется иной (не окажется). Потом подняла антикварный подсвечник весом с чемодан и понюхала еще и его. Мало ли чем мы ароматизировали подсвечник второй половины 19 века! Потом взяла с окна картонное сердце на ниточке - декорацию-украшение, и деловито принюхалась к сердцу.

- Ради бога, - умоляю я. - Это витрина, ребята. Не надо ее нюхать. Я, конечно, вытерла с нее пыль, но все равно не надо.

Все это время я слежу за погремушкой. Мы продаем еще всякий французский имперский антиквариат, и вот недавно Селин откуда-то приволокла погремушку для бэби Наполеона, она 18-го века и сделала из чистого серебра. Выглядит эта погремушка, как серебряный гробик на колечке из слоновой кости, и стоит целое состояние. Страшно подумать, сколько младенцев, которых она успокаивала и отвлекала от неприятной реальности 18-го, 19-го и 20-го веков состарились и умерли в муках, или погибли совсем молодыми на многочисленных войнах.

Черт! Я только рассмотрела погремушку. Вру, она арт-деко! Но все равно младенцы состарились и умерли. Теперь понятно, почему погремушка стоит дороже косметики Мертвого Моря!

Я все время смотрю на нее, чтобы какой-нибудь из покупателей ее случайно не упер. Вообще, я стала ужасно осторожной - недавно афроамериканский мужик стащил духи "Солнцестояние", причем я точно знала, что он собирается их стащить (я наконец-то научилась понимать body language!), потому что мужик юлил, метался, рассеянно, но агрессивно просил у меня завернуть ему то эту штуку, то ту (при этом не глядя на штуки вовсе, то есть, нетрудно было догадаться, что он хочет меня отсвлечь), и при этом хищно смотрел на духи "Солнцестояние", но в какой-то момент я ощутила прилив само-ненависти: я расист! я думаю, что черный чувак хочет спиздить духи! да как я смею! После этого я улыбнулась, демонстративно отвернулась, чтобы завернуть чуваку очередную хуйню, которую он никогда не купит, чтобы тут же услышать его голос, звенящий с порога: "Спасибо, спасибо! Я сейчас сбегаю в свой роллс-ройс за бумажником, полным золотых луидоров, и за все заплачу". Иди в жопу, мужик, ты ни за что не заплатишь, мысленно сказала я, уже замечая контуры пустоты в том месте, где стояли духи "Солнцестояне", но зато я не расист, зато я все-таки не расист.

После работы пошла в индийский ларек за досой с масала карри картошкой, съела ее целиком, пускай она и была размером с рукав -много думала о том, почему в жару всегда хочется острой еды, я ведь не люблю ее совсем. Потом пошла к воде, благо у нас остров, и всегда можно в непонятной ситуации идти к воде и даже дойти до нее - над Джерси алел жестокий закат, с залива катила священная прохлада Атлантицы, я говорила по телефону с Погодиной и почти все время, что она рассказывала мне свои истории о дружбе, любви и жестокости в Минске, я хохотала и вытирала слезы. Старик с ноутбуком, который сидел на соседней скамейке, посмотрел на меня с брезгливым неодобрением и ушел под пальмы Финансового Центра дописывать, хотелось бы верить, что-то монументальное. Удивительно, но самые дикие биографические истории Погодиной я как правило запоминаю слово-в-слово, и даже спустя много лет могу их ей детально пересказать. А ведь память моя теперь как решето! Не понимаю, почему при таком-то даре Погодина так и не начала писать книги. Ну, может, начнет еще. Даже неловко в наши-то годы иметь подругу без книги!

Внезапно сформулировала максимально простыми свой давно уже принятый и много лет работающий этический кодекс насчет описания моих любимых друзей в окололитературных эссеистических текстах и в ЖЖ: я намеренно искажаю, чтобы уважительно подчеркнуть священную невозможность точности. Текст - это инструмент для измерения дистанции, а не для ясного отображения отдаленного. Другой человек - это всегда мир, я не могу ни приблизиться, ни описать, ни дать хоть сколько-нибудь явную достоверность, более того, даже сама попытка достоверно и максимально честно изобразить Другого выглядит неуважительно по отношению к его самости - как будто он персонаж, которого легко скопировать. Поэтому честнее сразу лепить персонажа. Я делаю быстрые скетчи намеренно размашистыми, неровными мазками, как дети, которые рисуют любимых животных. Поэтому если друг говорит мне: "Я не похож" или "Это не я" или "Я не совсем так произносил эту фразу" - для меня это доказательство того, что этически я вряд ли отошла в сторону (я не хотела, чтобы был похож!). И да, я не могу и не умею сделать, чтобы был похож. Поэтому, конечно, дополнительным уважением всегда будет подкорректировать или убрать то, что доставляет ощущение дискомфорта - и это тоже очень важно.

Ночью все было тихо: ни стройки, ни фестиваля национальных культур Бушвика. Все умерли от жары. А будет еще хуже.