June 7th, 2018

dusya

Лето 6

Надо же, Гудзь животворящий и правда залатал какую-то дыру в пространстве-времени.

Мне пришло письмо о том, что меня берут в писательскую резиденцию MacDowell Colony.  Это очень хорошая резиденция. Когда я получила это письмо, я даже не поверила, потому что сюжет начал складываться уже совсем книжным образом - последний год я в основном подавалась на всевозможные резиденции (так положено после окончания арт-магистратуры) и впала в результате в такую печаль и невроз, что даже начала подумывать коллекционировать разные формы отказов и делать из них депрессивный арт-проект, пока не узнала, что такой проект уже делает чудесный художник Вепрева - вот, даже ниша почетного неудачника оказалась занята чужим арт-проектом. Потом я поняла, что нашла самое действенное средство против отказов - не отправлять заявки! (но тоже не я одна такая умная). Одно время это меня держало в некоторой эйфории - мне и правда перестали приходить отказы! Но потом я таки сорвалась и отправила заявку в MacDowell Colony, пообещав себе, что она - последняя. Не знаю, почему я ее отправила. Видимо, потому что выпускница моей программы предыдущего года, Марианн, как раз заканчивала эту резиденцию, и я подумала, что, видимо, это что-то относительно доступное, вот же, наши там, бардовские.

Хорошо, что я не прочитала подробно, что это за резиденция! Иначе я бы пропила эти 30 баксов стоимости заявки! Оказалось, что в ней Элис Сиболд писала "Милые Кости", Торнтон Уайлдер писал "Наш Городок", а Джонатан Франзен написал "Поправки" - которым я посвятила целый рассказ, не читав книгу и перенеся это незнание на протагониста (литературный прием намеренно равной информированности писателя и протагониста должен иметь название, кстати). Теперь я буду там заканчивать свою магистерскую англоязычную повесть про афазию и ложь как призрачную коллективную память.

Не знаю, это мне из-за Гудзя или в благодарность за то, что я починила ЖЖ (моя лента сейчас стала такой же, как в 2006-м году, это как-то непостижимо даже, и я точно не ожидала такого) - но я вынуждена признать, что бы это ни было, оно работает. Смотрите, оно работает как-то. 
dusya

Лето 6. "Почему я у тебя два раза из грузовика выхожу?" - "А это рифма".

Жизнь не коротка, но печальна и конечна

Если я буду искать все посты в этом журнале, посвященные Кире Георгиевне, у меня получится выстроить что-то вроде параллельной небесной биографии, половина которой будет происходить с застольным хохотом где-нибудь в Одессе, а половина - вся в слезах в вечном, ежегодном ноябрьском Минске; но дело не в этом.

Во время моего последнего лета в Минске, ровно 4 года назад, 6 июня 2013 года, я написала в посте с, разумеется, таким же названием, "Лето 6":

нилась Кира Муратова - что мы с Антоном берем у нее интервью прямо в дверях какого-то подземного сооружения: и то она входит в дверь, придерживая ее для нас, то мы вбегаем в этот огромный, надломанный прозрачный вестибюль и придерживаем двери, чтобы она вошла, и так мы ходим втроем с Муратовой по стеклянному кругу целую вечность, почти не общаясь и коллекционируя наши взаимные жесты поддержки для последующей перекодировки в текст".

"Сегодня очень грустный пасмурный день в Минске", написал мне утром Антон.

Видимо, мы как-то не удержали, упустили, и она все-таки ускользнула в эту стеклянную дверь.

*

"Я работаю, я дописываю сценарий в кафе, мне нужно еще полчаса не думать об этом всем, а потом пойти домой, выпить стакан вина и поплакать, - написала я Саше.

Через полчаса добавила: "Все, дописала, сейчас можно уже идти домой, выпивать вино и плакать". Горевание по распорядку - что-то такое, что в данной ситуации практически уместно, подумала я, вспомнив, как мы с Сашей сидели на ее пресс-конференции в ноябре 2013 года после показа "Вечного возвращения" и боялись задавать вопросы, потому что любой вопрос как бы обнажал нашу пустую, глупую суетность и бессмысленность любой ритуализированной коммуникации вокруг искусства ("Я нахожусь внутри дома, а вы на улице, и через окно мы разговаривам про дом, понимаете?") - всякий ее ответ расколдовывал ситуацию до зияющей бессмысленности; было видно, что все это ее утомляет, заулыбалась она только тогда, когда вспомнила, что они с Женей Голубенко купили себе белорусских сувениров из соломки. "Такие филигранные, знаете, бычки и лошадки. Вам они, наверное, надоели - а нам нравятся".

Я помню, что всякий раз, когда я ее видела, я говорила себе: наверное, ты не увидишь ее больше, запомни этот момент. И никогда не запоминала, потому что это никогда не был момент, что-то другое было, но не момент. Какая-то глава, или шум, или текст, или ощущение.

хотя ощущение сейчас только одно - мы все теперь текст, который некому больше читать.