August 31st, 2017

dusya

dream job: intimate zoo

Это похоже на изгнание из рая: после того, как я закончила магистратуру, защитилась и вернулась в Нью-Йорк, во сне меня наняли на работу. Выполняю эту работу я тоже во сне, мне платят за время, поминутно.

Работа моя заключатся в том, что я выгуливаю мертвых собак. Как правило, это только те собаки, которых я знала при жизни - то есть, мои собственные собаки, собаки моих родителей, собаки моей тетки Валентины, собаки моих друзей. Все эти сны проходят приблизительно одинаково: я приезжаю на автобусе к квартире, где жила собака при жизни, открываю дверь ключом, который у меня всегда с собой, меня встречает радостная и уставшая от одиночества собака (кроме меня, у нее никого нет, собака находится в лимбе, можно даже сказать, что и собаки-то на самом деле нет - ровно до того момента, пока я не отпираю дверь и не смотрю в ее ликующие и немного пустые от усталости этого вот небытия глаза), я какое-то время вожусь и ищу поводок (его всегда нужно найти самостоятельно), ищу пакетики для собачьих какашек (это тоже нужно найти самой), одеваю что-нибудь из одежды хозяев (хоть что-нибудь, иначе собака может убежать и не найти меня потом - а если хозяин собаки в прошлом это я сама, мне нужно найти в шкафу какую-то собственную вещь из прошлого: старую зеленую куртку-"косуху", коричневое клетчатое хипстерское пальто с вышивкой "свобода мысли", мохеровый бабушкин шарф глубоко-фиолетового, чернильного цвета с красными маковыми венами), отпираю дверь, выхожу с собакой - и начинается отсчет, поминутный. Мы ходим разными маршрутами, заворачиваем за углы, я предусмотрительно наматываю поводок на запястье в несколько оборотов, если вижу застывшего от наглости и спокойствия уличного кота (мой ротвейлер Ретт) или девочку-школьницу с тонкой, тошнотворной и мелькающей в пространстве, словно непроявленная фотография, черно-белой чивавой (задиристый теткин ягдтерьер Кузя), я внимательно слежу, чтобы собака сделала все свои дела - с маниакальной тревожностью наблюдаю за количеством мочи, выделенной собаками (собака должна быть полностью пустой), часто наматываю еще несколько кругов дворами, чтобы собака непременно покакала, после чего старательно упаковываю все, произведенное собакой, в целлофановый пакетик, смущенно оглядываясь - в лимбе, где существуют собаки, все окружающее осталось таким же, как в те времена, когда собаки эти были живы, поэтому прохожие крутят пальцами у виска, наблюдая за тем, как человек упаковывает собачье дерьмо в пакетик. Надо мной насмехаются старухи и какие-то темные пепельные рабочие, пока я несу пакетики с собачьим дерьмом к ржавым мусорным бакам. Минуты тянутся ужасно долго, это настоящие полноценные минуты - я запоминаю каждый шаг, каждую травинку, каждое маленькое насекомое, каждый кустик и заборчик. У меня совершенно точно никогда в жизни не было снов с таким отчетливым, реальным и пугающим ощущением времени. Каждая минута ощущается как удар топором по шее, я серьезно. Я привожу собаку домой, снимаю с нее поводок, наливаю собаке водички, закрываю за собой дверь и ухожу. Работа окончена. Следующей ночью мне нужно выгулять уже другую собаку. Сегодня, например, это был Норд, необщительный и хамоватый по отношению ко всем, кроме хозяев, кобель овчарки, который принадлежал моему другу детства и первой любви Сереге - никакого Сереги или его родителей, ясное дело, дома не было и быть не могло, сам дом был ветхий, пустой и тусклый, как выцветшая ткань, было заметно, что в нем как минимум лет 20 никто не жил. Норд ждал меня, у него была плешивая, лысая спина с какими-то странными пятнами. При жизни он постоянно пытался меня укусить или напугать - сейчас же он послушно подошел и уткнулся широким, обтянутым тонкой серой кожей лбом в мои предательски трясущиеся колени. Я долго искала поводок, натянула какую-то рыбацкую куртку Серегиного отца, и пошла выгуливать Норда среди строящихся шатких ветреных девятиэтажек. Он был медленным и совсем пустым, поэтому прогулка длилась больше 17 минут, и каждую минуту я ощущала тяжело, массивно и невыносимо, как будто каждая эта минута отнимает год моей жизни. "Ну ничего, зато мне больше заплатят", подумала я, отчетливо понимая, что этот сон - не совсем сон, потому что это настоящая работа и это - настоящие минуты. Правда, я не очень четко осознавала, чем именно мне платят, и что это именно за минуты - не совсем минуты в той же степени, в которой этот сон - не совсем сон. Я привела Норда домой, отстегнула поводок, налила ему водички, он на шатких артритных ногах побрел в кухню и жадно залакал. Ключ долго не проворачивался в замке, но я повторяла себе, что это тоже часть моей работы - минута, еще одна драгоценная минута, потраченная на попытку провернуть то, что выглядело как ключ, в том, что демонстрировалось мне как замок или нечто, полностью повторяющее контуры замка.

Я всегда любила собак, их было не так уж мало в моей жизни - даже ротвейлеров по имени Ретт у меня было целых два, один за другим (тема двойничества и амбивалентной реинкарнации, действительно, еще тогда витала над всем). Но мне странно думать о том, что будет, когда я наконец-то сделаю всю работу. Или о том, по какой причине меня наняли выгуливать мертвых собак во сне и платить за это поминутно - и кто именно нанял. Я никогда не высыпаюсь в те ночи, в которые я работаю, даже если у меня только один выгул за ночь - эта сонная минута длится где-то полчаса, я подсчитала. Однажды ночью у меня было два выгула - не разрешили выгуливать одновременно, это запрещается - и весь день я клевала носом и ничего не соображала. Подписывала ли я контракт? Что будет, когда все знакомые мертвые собаки наконец-то погуляют? У меня нет ответа на эти вопросы, но (тут мысль обрывается).

Ну вот не это, конечно, должен был писать в свой заброшенный блог мастер изящных искусств; но, видимо, потусторонние стажировки могут входить в обязательную программу нашей маленькой секты. Да и выпускная выставка называлась Intimate Zoo, нетрудно угадать автора, нетрудно.