September 2nd, 2013

dusya

Лето 90, 91, 92

Три последних дня лета прошли в каком-то тумане - в четверг я посещала триумфальный концерт Виктора Смольского в минском клубе "Койот" (запомнился какой-то огромный, как тестяная глыба, мужик, который подходил прямо к колонке, раскидывал руки навстречу звуку и кричал могуче: ааааа! - обнимая, таким образом, вибрации гитары родимой) и ехала в автобусе с музыкальным критиком З. Подберезским, обсуждая с ним гастроли польского джаза. Пятница была полна работы (я готовлюсь к отпуску, поэтому постоянно занята каким-то фаршем), зато вечером мы с Альгизом пошли в бар Ў выпить вина, и тут обрыв, потому что по законам исчезающего лета как фейерверка тончайшей пошлости тут должен быть игристый текст про сладкую клетку пледа, задушевные беседы на крыльце о литературе, встрече с теплым гаражным оленем, выплывающим из вязаных кущ, где пьяный принц вишенка крутит Smiths и Madness на кремовом патефончике, о том, что осень пусть и вплывает в наш дом водопадом известковых отложений, память о летних деньках, велосипедных поскакушках и ночном шампанском в алых дворах до утра будет греть нас все эти свечные дни трепета и раннего заката, но из меня давно уже высыпался весь этот отчаянный дискурс, как песок зла, поэтому только ярость, только немота, только хардкор, и друг детства моего покидает меня на белом адском джипе, который до этого, пока бурлило вино и пел Моррисси, катался показательно туда-сюда вдоль гаражей, насыщая более тщательных бытописателей пледоромантики выхлопным газом, осенней благодатью и визуальным интенсивом (я люблю слово интенсив теперь, не меньше кластера и спейса его люблю).

И вот я вхожу в последний день лета, как в разрушенную бомбардировками с воздуха картонную коробку. Тесно, жмет, зяблик с веточки на веточку хрустальным бокальчиком перепрыгивает: тинь-тинь! И будто пытаешься в эту коробку запихнуть чьи-то чужие туфли, краденые, вязкие, с прилипшей костяной массой: и снова жмет, и снова картонным обручем пережимает горло. Пью бульон из кубика, денег нет, бензина нет, ничего нет. Все, что можно сделать в этой ситуации, более подробное описание которой по ряду причин нам недоступно - это сесть в автомобиль и приехать в деревню, где, будто солдаты, выстроились уже у стены в ожидании финального залпа карликовые крепкие дыни, огромные дирижабли кабачков, пряный и водянистый, как охлажденный ожог, синий виноград, свисающий всеми своими коленцами и суставными завитушками наподобие человеческой фигуры (привет мне от меня), помидоры черри, неотличимые от облепихи, случайные кошачьи гости из пакли, палок и перьев (все коты, которые к нам ходят, как будто сложены из ветоши, дощечек и папье-маше каким-то подвыпившим трудовиком), все напряжены и расслаблены одновременно, и тут тоже так просится некая тирада про долгожданный вечерний визит в деревню на закате рдеющего лета, кисловатые щи прямо с печки, звонкую паутинку тончайшего хрусталя, запах костров в морозном воздухе, нежный ропот китайских фонариков на ветру и все более тусклый, будто извиняющийся, свет садовых столбиков на солнечных батареях, но тот, кто создавал красоту мира сего, ритуально повторяющуюся год от года, вырвал грешный мой язык и все, что я могла сказать, припарковавшись в сени виноградных лоз, это фраза:
- КТО ТАМ? КТО ТАМ В ЛИСТЬЯХ ШУРШИТ? ЭТО КАКОЕ-ТО НОЧНОЕ ЖИВОТНОЕ?

Я открыла водительскую дверь и вывалилась из машины в полную звезд тьму последней августовской ночи, заползла под шуршащее дерево с фонарем и начала искать, кто гремит и ворошит листьями, почему-то надеясь, что это ежик, ежик пришел листиками пошуршать и как бы красивый финальный аккорд в этой симфонии лета поставить росчерком мохнатой лапки.

В благословенной морозной тишине я лежала в листьях и шарила фонарем по всей этой тихой осенней благодати, и через пару минут стало понятно, что это никакой не чортов ежик - это в гулкой звездной тиши срываются с ветвей надутые переспелые сливы и с грохотом и шелестом падают в листья.

Потом я попросила у мамы теплый клетчатый плед и пошла смотреть на звезды. Но через пару минут вернулась, потому что плед ни хрена не грел, просто свисал неким эстетическим надгробием. Пришлось взять какой-то скорбный синий тулупчик, в котором я была похожа на персонажа кинофильмов Киры Муратовой. Млечный путь нависал над сердцем и головою, как холодный пузырчатый дирижабль. Озеро обмелело. Птица коростель молчала - потому что давно нашла себе невесту и ушла с ней на Камчатку пешком смотреть вулкан. Я хотела еще ритуально поздравить кого-нибудь с заканчивающимся летом, потому что обратила внимание на то, что в социальных сетях эта тема всеми как-то болезненно обыгрывается, но в 23.30 все домашние ушли спать, а я еще полчаса болтала в чате с бывшей однокурсницей, а потом уже забыла, что дни сменяются другими днями и вообще. Мне нравится, что все закончилось так глупо и бессмысленно, мне нравится, что отсутствие дара поэтической речи может использоваться в качестве маскировки этого отсутствия, мне нравится, что все получившееся можно считать мистификацией, ибо есть ли жизнь у человека, который о ней пишет? Нет, жизни у него нет. Вместо жизни мне выдали нечто другое, зато, возможно, не надо будет это потом отдавать, можно будет просто оставить где-нибудь и потом при случае вернуться, когда выдадут, скажем, уже саму жизнь.