August 29th, 2013

dusya

Лето 88, 89

Два дня подряд посещала доктора Хауса в православном приходе. Найти нормального ЛОРа с задатками детективного мышления теперь сложно, этот же мигом выяснил, что ком в горле - это не субъективные ощущения, а сложное и комплексное заболевание иммунной системы, практически волчанка, практически телесериал (долго писала о том, что это и как это, но потом подумала: кому интересен ад болезни чужой? никому - и стерла - тем более, что мне уже даже мама в телефон говорит иногда: ой, только не пиши в фейсбук или жж о том, как тебе что-то болит, а?). Но мне интересен сам механизм, сама логика. То есть, я была уверена, что это девический нерв и истеро-камень, даже начала пить таблетки, снижающие тревожность, и теперь выходит что зря? Нет, не зря. Даже от слова "астма" я не испытала чувства тревоги. Даже от слова "ревматизм" я не напряглась ни на секунду. Даже когда оказалось, что в стенах поселилась колония веселых водяных грибов, которые, вероятно, и убивали меня все это время, я не испытала тревоги. Хорошие таблетки, всем рекомендую: афобазол. Очень полезны при ложных неврозах - вот вам кажется, что у вас что-то болит на нервной почве, вы пьете эти таблетки, пока вам не выкатят верный диагноз, и когда уже ворочается кровавый ком под белой простыней и врач вписывает нехорошее слово в больничный блокнот, вы совершенно не тревожитесь уже, нечего тревожиться. Таблетка покоя, сыворотка правды.
В православном приходе множество извилистых коридоров, ведущих в бильярдную, душевую, старичковский хоспис и огромный православный храм, который хитрым образом затесался внутрь здания: то есть, вы теряетесь, спешите на анализ, бежите белым больничным коридором, открываете дверь и попадаете в храм: чудо, чудо! сладко поют, идет служба, улыбаются дети (откуда там дети?), пахнет ладаном. Как будто поскользнулся на кафеле и умер, честное слово. Совсем ангельский вариант поликлиники - ошибся дверью и попадаешь в храм на службу, и потом идешь сдавать помазок из горла притихший и торжественный. Выходишь опять же с ворохом бумажек и направлений в что-то там ревматологии профессорский кружок, а вокруг лужайка, колокола, трапезная с пирожками, и бежит следом худенький монах с криком: мед, ну купите мед, он же освященный! А сбоку бульдозеры заканчивают превращать любимый яблоневый сад моей юности в пустырь и китайский небоскреб. Весь Минск теперь будто ракетная площадка - с него скоро стартует что-то гигантское и одноразовое, и останется выжженный пустырь, гора песка, окровавленные люди (не знаю, к чему это я, вероятно, мне было видение), вечно недостроенная библиотека, новый бизнес-квартал в саду, новый бизнес-квартал в аэропорту, новый бизнес-портал в темноту. Медленно-медленно еду на машине по дорожке из песка и вижу, как надо мной разворачивается гигантскими ножницами стрела экскаватора с ковшом-убийцей.

Виделись с Антоном, гуляли с ним в лесу и на стройке, как на заре нашего знакомства, в 2000 году. Антон на днях собрался лететь к иврейской бабушке на юга. Волнуется, что на него рухнет ракета из моего предыдущего видения. Успокаиваю его тем, что мне вот 11-го сентября лететь в Нью-Йорк с тремя пересадками - я и то не волнуюсь. Хотя я была уверена, что волнуюсь и что чертов ком в горле только поэтому, но увы. Не волнуюсь. Мы на гигантской ставриде плывем в Дюссельдорф, чего тут волноваться (квест - кто вспомнит про Дюссельдорф, тому подарок).

Также виделась вчера с Андреем, другом детства золотого. Ну, такого детства, специфического, с которого начинался этот ЖЖ, скажем так. Он живет в Праге и раз в пару лет приезжает сюда, чтобы обосрать Минск (в позапрошлый приезд он даже довел меня до слез, не могу только вспомнить, чем - мы тогда катались на карусели с бехеровкой и Машей в моем дворе, и я расплакалась от обиды на какие-то его слова), но теперешний новый образ Минска ему симпатичен. Пытаюсь объяснить ему, зачем я иду на концерт группы "Нейро Дюбель" - и не могу объяснить, зачем. Похоже, я даже сама себе не могу ответить на этот вопрос. Мое повествование начинает напоминать ранние романы Эрленда Лу. Ох.

"Ну, рассказывай, кто еще ебанулся" - спрашивает он. А нет, не спрашивает. Это мне показалось, что он спросил. Но я уже почти начала отвечать!

"Да стой, стой! - выхватываю у него коньяк "Квинт", который он распаковывает, как букет цветов, прямо на улице Красноармейской, - У нас теперь нельзя на улице коньяк! Теперь за это в тюрьму!" Чертовы экспаты. Бутылка, действительно, по цвету очень подходит к моей куртке.

Делаю глоток, долго перекатываю коньяк во рту и говорю: мало звездочек.

Пытаюсь поддержать светскую беседу: а тут у нас две новые улицы возвели в самом центре, я сама тут как экспат, черт возьми, такая травма была по ним гулять впервые, это как обживать муляж.

Самое главное здесь - никому не рассказывать о своих конфликтах с кем бы то ни было: это со стороны все выглядит и звучит запредельно позорно, как будто запредельно позорное поведение твоего визави сводит тебя на такой же уровень. Маша ненавидит Кашу, Каша ненавидит Машу, Маша мстительно снесла кукушкино яичко Каше в парадную сумочку, а Каша тогда вернулся в прошлое, где Маша носит перстни, и отъел ей перстни, и вот как друг на друга кому-то пожаловаться? Это как признаться в том, что ты - то самое мстительное яичко из сумочки, нечто вынужденно снесенное в припадке паники, некая назидательная реплика мироздания, кого-то с твоей помощью поучающего. Меня просят молчать и я даже удивляюсь: а как об этом можно не молчать,  непонятно.

На концерте "Нейро Дюбеля" я обратила внимание на то, что на стене клуба висят телевизоры с видео "Рок-Коронации-1999", так вот, это трагедия - там на сцене дети. Нежные щеки, ясные взоры, ямочки на подбородках, желтые майки, ксилофончики, иероглифы и дудки-малютки. Мы, кажется, все стали малиновый хрыч - отличная новость! Тогда это был весь цвет белорусской культуры и наши кумиры, а отсюда, с той стороны пропасти, видно, что на сцене безбашенные веселые дети и подростки, младше нас теперешних лет на десять, такое ощущение. И только Саша Куллинкович с Олегом Хоменко ничуть не изменились (лучше об этом не задумываться). Что там вообще делали мы, спрашивается? И кем мы в этом всем были? Кажется, настал тот самый момент и возраст, когда о прошлом лучше не распространяться в подобной тональности, тут сквозит некая редукция разума, атрофия чувства дистанции, признание окончательной потери. Тот самый период, когда можно писать книги исключительно для друзей и называть их цифрами, а что, цифра лучшее название для чего угодно, тем более, что в нашем случае это одна и та же цифра. Только бы не пропустить этот чортов момент, не потратить его, как нынешнее лето, в никуда, в пустоту, в посторонним в.