August 20th, 2013

dusya

Лето 79 (Бугаз и все, что могло бы быть)

Очень важно было приехать туда на электричке - и несмотря на то, что вокруг все теперь основательно застроено базой отдыха "Зодиак", пансионатом "Бесконечность" и домом пустого отдыха "Призрак", кусок голой кости косы все же где-то сохранился, зиял нетронутой ржавой плотью, стелился, растекался за семафором (было очень важно, опять же, дойти пешком по рельсам до семафора, и пусть вдоль путей кто-то проложил бетонную тропинку, тянуло всей кровью туда на жаркий рельс, "да так все обычно ходят, каждый сезон какого-нибудь мальчика переезжает, но это нормально"), села на песок, мимо прошло трое собак-волхвов в пятнистых, изношенных одеяниях, одна из собак - такая большая и белая, вождь, то есть - стояла по колено в море и ритуально пила воду, и я поняла, что собаку по правилам теперь должно стошнить теперь мне в полотенце, но я забыла полотенце и мне нечем было принять жидкую собаку, впрочем, я сама отчасти была такой же собакой, солоно нахлебавши кастрюлю моря и мучаясь от невозможности его выплеснуть в чье-нибудь услужливое полотенчико. "Здесь я спала в палатке, а утром обнаружила на плечах медузу - начала ее смахивать, а это был ожог третьей степени, с пузырем". "Тут на станции мы встречали С. с серьезными малолетними детьми, вооруженными венками и ножами" (не озвучено). "Обычно тут лежали ночью на покрывале и считали метеориты со страшными криками". "Тут купались после полуночи, когда море светится - Алиса еще спасала светлячков, собирала эти огоньки, выброшенные на берег, и уплывала с полными пригоршнями зеленчатого света на глубину, считая, что раз светит, то еще не умер" (не озвучено, но не важно), "Тут Вера вырыла яму и легла в нее", "Здесь мы с Антоном несли арбуз, точнее, не несли", "Тут мы ругались с Александром и он убежал на море просто так в чем был" (не озвучено). Все больше стараюсь не озвучивать, заплываю подальше (рельеф пляжа трагически изменился) и думаю о том, что точка разговора с Богом находится где-то в двухстах метрах отсюда, но там, где речь идет о точке, достаточно всего лишь иметь в виду эту точку. Пришли на ту самую дачу, открыли калитку, все как было, никого нет, и неожиданный Г.Г. Хиль говорит: "Будете виноград?", конечно, мы будем виноград, это виноград забвения, виноград невозможности, виноград мучительного моего нежелания и желания забраться на чердак и снова и снова всматриваться в надписи, которые я выцарапывала пальцем на рубероиде 15 лет назад, Летом Чугунной Саранчи. Еще в последний мой приезд сюда - когда это было, черт возьми? - эта дача не была прошлым, теперь она им стала, в какой именно момент, не очень понятно, но теперь это буквально консервная банка, нашпигованная призраками; здесь по большому счету были все или практически все, кто мне дорог, и вот этот вот самый первый приезд, когда из этих теперь таких ветхих, осыпающихся окошек, рамы которых теперь придерживают специальные желтые камушки, ветрено струились белые, как фата, занавески с радушными рюшами и вплетенными крыльчатыми нитями мотыльков-однодневок, и Ольга хохотала и переспрашивала прямо в окно что-то о простынях, и из торта торжественным свадебным маршем шли кремовые, измазанные в прихоти и любви муравьи, этот бесконечный летний день был 15 лет назад, и сама мысль о том, что что-то может случиться 15 лет назад, гипнотизирует и сводит с ума. И когда это все актуализировалось как некое послание в нынешнее беспросветное будущее? Тогда, когда мы выплавляли филигранные клише и экспедировали энциклопедистов? Когда Саша поставил мне в изголовье марихуанный букет в рулоне туалетной бумаги и мы с ним сочиняли песни в духе "дача Хилей без Хилей все хилей, сколько там пенного пива ни пей"? Или когда по пляжу бегал маньяк с ружьем? Или той самой первой ночью, когда мы вплыли в этот огненный льдистый холод и поняли, что обратной дороги нет, но есть световые указатели - заменять нельзя, обратно нельзя, вообще ничего с этим всем уже не поделать?
Я звоню Ольге и говорю: "Я на твоей даче. И еще я поняла, что мы познакомились 15 лет назад. Возможно, даже именно в эти дни, в этот период. Так странно говорить о том, что чему-то уже 15 лет". Саше же я говорю что-то более уклончивое: мол, так часто сюда ездили, и это было кромешное счастье и зависть, мы мечтали вырасти и тоже ВОТ ТАК, ну, чтобы вот так же, как они все, эти новые необычные взрослые - и вот что же получилось, прошло 15 лет, мы все выросли, и где же наши собственные прекрасные дачи у моря, где мы распеваем песни под гитару с нашими детьми-подростками? Может, они где-то и есть, но я точно села не в ту электричка, потому что через 15 лет я тут сижу в беседке, вросшей в землю, вынимаю изо рта виноградную улитку, и все мы друг другу чужие дети, присутствующие или отсутствующие, кто-то ушел, кто-то уехал, кто-то и вовсе умер, и ТАК - не вышло, но у них самих вышло ли? Наверное, тоже не вышло. Но если как минимум получилось кого-то вдохновить - это уже что-то значит. Пусть через 15 лет этого вдохновения ни у кого не осталось, хотя почему не осталось, вот ведь какой большой текст - ну, то есть, опять же к калитке приходят, крутят там какую-то проволоку, едят виноград. "А каждый сентябрь я беру пакет, иду на косу и собираю в пакет мусор от вот этих вот всех", - говорит дядя Гриша. Вокруг все новое, и только дача и какие-то окружающие картонные домики еще держатся, стоят, ползут куда-то вниз по железнодорожной насыпи. Аркадий? Yes, Аркадий. Это тайный привет всем, кто был и кого уже не будет. Аркадий не дополз, но мы доехали. А мальчику с горячей кукурузкой по-прежнему 10 невыносимо сладких и запретных лет.