July 21st, 2013

dusya

Лето 47 (три дня не было связи и сети - внимание, я наверстываю! сейчас будут горы текста!)

Откуда взялась Познань, надо объяснить. В среду я внезапно собралась поехать в Берлин. В принципе, это было спонтанное решение. Началось все с того, что я решила приобрести билеты на самолет в Нью-Йорк (черт, как это хорошо звучит, прямо райская жизнь - хочу читать свой ЖЖ два года назад, чтобы у меня не было невроза, до сих пор аукающегося невозможностью глотать пищу!)

Выяснилось, что каждый билет стоит вечность, стоят дом и кузницу с кузнецом. Тысячи, двухтысячи.

И только одна дата была очень дешевая - 11 сентября. В этот день никто не хотел лететь в Нью-Йорк. То ли из патриотических соображений, то ли из суеверных.

Спросила у американских друзей, почему нельзя летать в этот день. Юля сказала, что ее муж специально куда-то летел 11 с позиции чрезвычайного патриотизма. Александр был более уклончив. «Это очень хороший день, - ответил он, - Лети в него, конечно. Я как сейчас помню тот день, 11 сентября 2001 года. Такой солнечный, хороший день. Я еще сам себе сказал с утра - отличный денек!»

Александр в тот день работал на пароме, который ходил на Статую Свободы, он там то ли бутерброды продавал, то ли работал туристическим фотографом - поэтому имел возможность вначале наблюдать все вживую, а потом он еще и оказался в числе тех, прямо на кого начал рушиться первый небоскреб: ничего не видно и нечем дышать, говорил, бежишь в полной мгле, и все бегут, жуть.

Разумеется, купив билеты в Нью-Йорк на 11 сентября, я как будто в нагрузку, в придачу взяла билеты в Берлин - там как раз находилась Евгения, и она звала меня в гости ходить в ботсад и жить в огромной квартире около Тиргартен. Евгения заманивала меня в Берлин в том числе каким-то скоростным автобусом с Виляновской за 5 евро. В пять утра ехать на Виляновскую за 5 евро - сомнительное удовольствие. Я бы даже доплатила еще 15, чтобы ехать прямо от дома (кстати, это дом Адэли - то есть, фактически, у меня этим летом началось какое-то скитание по чужим пустым домам, можно написать целый роман «пока друзья в отпуске» или там «квартиры моих друзей»). В итоге, так и вышло - заплатила 15 и поехала от дома.

Последний вечер в Варшаве прошел очень камерно - точнее, это была в каком-то смысле камера обскура, камера пыток и кинокамера «Веселье» в одном чугунном флаконе: вначале я пила пиво со Светой, с которой мы раньше вместе работали в рекламе, но она удачно соскочила (теперь она атташе некоего атташе, работает в офисе и носит всюду картонную папку с надписью СВЕТА, один официант даже при мне подумал что папка СВЕТА это меню и попытался ее смахнуть со стола и унести, когда мы заказали два пива - а потом Света достала из папки СВЕТА прекрасные винтажные открытки и начала рассказывать нам про каждую), через некоторое время к нам присоединились Мария, муж Марии, сын мужа Марии, девушка уже непонятно кого Марии и Слава Корень, музыкант, перед которым я в детстве преклонялась и даже теперь перед ним немного благоговею, хотя уже выросла. Слава Корень играл в группе, которая в 89-91 годах звучала приблизительно как U2 и Talking Heads, но при этом Слава, разумеется, никогда не слышал ни тех, ни других. Просто он поцелован Богом. У него дар. Теперь он играет на стике, это такая бас-гитара без ладов, похожая на деревянную саранчу с отрубленной головой; в целом он очень похож на Роберта Фриппа и манерой игры, и характером, и какой-то парадоксальной загадочностью. Хотя мне это, судя по всему, казалось.

Слава был какой-то мрачный. Ему ничего не нравилось. Он несколько раз сказал о том, что всюду все плохо: вселенная то ли сжимается, то ли расширяется; все говорливые старики только что выписались из дурдома, пиво невкусное, кафе подозрительное. Хотя как все может быть плохо у человека, который живет в квартире на улице Хмельной, я не знаю - но, может, на Хмельной все еще относительно ничего, а вот дальше начинаются закоулки и боль душевная.
Чтобы хоть как-то дать Славе понять, что я тоже из этого круга людей, приближенных к великому миру сложной божественной музыки, я сказала, что ходила на концерт Джона Зорна.
- Зорн? Как-как? - спросил он. - Нет, Зорн не знаю. Я знаю Зорро. Может, это был концерт Зорро? Ха-ха-ха.
Я тоже посмеялась, ха-ха-ха, и правда, как смешно.
Мне кажется, что он надо мной отлично подшутил, только я не совсем поняла, в чем основной соль этой шутки.

Ночь прошла сумбурно - очнулась я утром четверга уже в Познани. Куда не поедешь - всюду Познань. 
dusya

Лето 48

1. Нищета, карта, метро.
Берлин встретил меня нищетой. Моей собственной причем. Оказалось, что теперь в Берлине практически нигде не принимают карты Visa.
Когда я, только-только приехав, спустилась в метро и подошла к автомату для билетов, меня окружили какие-то сомнительные молодые люди. Прямо над ними висела табличка: "Дорогие пассажиры! Опасайтесь мошенников! Ни в коем случае не покупайте билеты с рук!".
- Билет на один день. Вот билет на один день. - сказали молодые люди, явно, мошенники. - Берите, не пожалеете.
Я показала на автомат: мол, хочу купить в автомате, потому что нет наличных денег.
- Умоляем, ну купите у нас билет! - сказали они и даже вложили мне его в руку.
- Спасибо, - сказала я. - I have no cash.
- Пожалуйста! - умоляли они. Я посмотрела на них очень сурово и они убрались куда-то в глубину тоннеля.

Я полчаса ковырялась в автомате - мою кредитку брать он отказывался наотрез. Парни издалека наблюдали за мной. Когда я вздохнула и отошла от автомата, они триумфально помчались в мою сторону.
- Ну вот, видите? ВАМ ВЕДЬ ОЧЕНЬ НУЖЕН БИЛЕТ! - сказали они. - Купите у нас билет!
И снова сунули мне его в руку.
- Ладно, парни, уговорили, - сказала я. - Я его возьму. Спасибо.
- Пять евро, - сказали они.
- Черт, у меня же нет денег! Я именно поэтому и пыталась купить билет в автомате кредиткой!
Они снова отобрали у меня билет. Теперь настала моя очередь просить: слушайте, ну вот видите, я не могу уехать, у меня нет денег, эти ваши автоматы не дают ничего, меня ждет подруга, у меня разрядился телефон, не идти же мне 5 километров пешком с тяжелым рюкзаком, войдите в мое положение! Увы, ничего не вышло. Я около сорока минут бродила по залитой жаром и солнцем Курфюрстендамм в поисках банкомата. Один банкомат там все-таки был; посетив его, я вбегала в метро счастливая, посвежевшая, взволнованная, как торт.
Там уже стояли мои знакомые мошенники. Увидев, что я пытаюсь засунуть в автомат для билетов 10 евро, они, радостно курлыкая, побежали ко мне: ну что же ты, ура, как приятно, наконец-то ты где-то нарыла наличных!
- Вы мне помогли? - триумфально спросила я, - Когда мне был нужен этот чертов билет? Вот и я вам не помогу. А вообще лучше отдайте его кому-нибудь, иначе вам не будет счастья, а также легких и тяжелых наркотиков (ну, этого я не говорила, но подумала).

Евгения ожидала меня около театра "Гойя".
Как ни странно, это было именно то самое место, которое я последним посещала в Берлине полгода назад. Круг замкнулся.

2. Хосе, гитара, кофемолка-монстр.

Евгения снимала солнечную антресоль в гигантской квартире с потолками высотой пять метров. К квартире прилагалась роскошная меховая кошка, похожая, по меткому наблюдению Евгении, на гигантскую пушистую садовую гусеницу. Кошка и вела себя как гусеница - изгибалась, прижималась к земле, уютно змеилась. Иногда она заводила печальную песнь - вначале это было просто мрмрмр, потом заунывное ааау и мээээ. Я вначале думала, что она тяжело болеет и прощается с миром посредством песни, но потом оказалось, что она просто звала котика, а также тосковала по хозяевам, но больше все-таки тосковала по котику.

После всей этой Познани и автобусов мне невыносимо хотелось кофе.
- Кофе в доме точно есть, - уверила меня Евгения, - Хозяева его мололи и варили вчера. Сейчас найду.
Через минуту она поставила на стол пачку отличного зернового кофе и винтажную деревянную кофемолку. Я возликовала.
Правда, мы не могли толком понять, как кофе попадает в кофемолку. Мы крутили ее в руках. Вставляли и вынимали ящичек, в который ниспадает уже перемолотый кофе. Дергали. Вертели. Пытались двигать какие-то пружины, болты - хотя там не было болтов, она была на гвоздях, что ли. Каким образом кофе наполняет кофемолку, было непонятно вовсе. Она казалась монолитной. Возможно, кофе был в ней с самого начала, и вот теперь он кончился? Возможно, он берется из пустоты, из желания выпить чашку кофе? Мы отчаянно гуглили винтажную кофемолку и ее правила жизни, писали хозяевам квартиры письма, лезли в кофемолку отверткой и даже разговаривали с ней: ну что тебе стоит? ну объясни нам, как ты открываешься?
- Это ай-кью кофемолка, - поняла я. - Она тестирует интеллект. Я тупая. Я давно, кстати, это подозревала. Так стыдно, что мне об этом говорят даже не люди, а вещи. Вещь умнее человека. Вещь проще, жестче. Вещь более прямолинейна. Человек постыдится сообщать такие неприглядные штуки в лицо. Но вещь безжалостна. Ты тупая, говорит мне кофемолка. Хорошо, я принимаю это.

- Но я же не тупая! - возмутилась Евгения. - Все совсем не так. Нам просто тут нужен мужчина. Вечером надо позвать в гости Хосе. Он точно разберется с кофемолкой.

Хосе - приятель Евгении по курсам немецкого, нью-йоркский писатель кубинского происхождения. Он преподает литературу в каком-то нью-йоркском университете, живет около Линкольн-центра и приехал в Берлин на год писать, как он позже сам признался, "автобиографический роман про винтажные автомобили на Кубе". Если Хосе разбирается в винтажных автомобилях, он обязан укротить и винтажную кофемолку, оскорбившую нас своей непостижимой тайной.

- Когда Оля уезжала, - сказала Евгения. - Она сразу предупредила насчет гитар. Она знает, что Хосе мне немного симпатизирует. И вот она говорит: Женя, тут две гитары. Одна в этой комнате, одна в той. Так вот, когда Хосе придет к тебе в гости и решит сыграть тебе серенаду на гитаре - а он решит! он же кубинец! - ты ему давай не эту гитару, ни в коем случае, эту нельзя. Пусть берет вот ту.

- Ты представляешь! - восхитилась она, - Как здорово работает у человека мышление. Она выстроила целый сюжет! Вот Хосе приходит ко мне в гости. И тут его взгляд падает на гитару. И поскольку он хочет меня покорить, он решает спеть мне жаркую кубинскую песню! Романс! И тут важно, чтобы он не брал какую-то опасную гитару, а взял безопасную!

Я все это время билась головой о кофемолку. Евгения забрала ее у меня, посмотрела с выражением, достала из шкафа деревянную ступку и начала мускулисто и спортивно молоть в ней кофе большой бутылкой с соевым соусом. Кофе гремел на весь дом. Кошка-гусеничка зашла на порог и начала громко выть. Солнце заливало кухню. Мне хотелось остаться в этом моменте навсегда.

Напимшись толченого кофе, я немного пришла в себя, и мы поехали на литературно-поэтический вечер в какой-то книжный магазинчик в Кройцберге: Евгения должна была читать там свои стихи.

Когда мы приехали на нужную станцию, я увидела страшное. Пока Евгения, стоя на перроне, ковырялась в карте, к ней сзади подкрался огромный лысый латинос, похожий на бандита! Я замахала руками от ужаса и зажмурилась. Закричать я не могла. Латинос похотливо улыбнулся и собрался схватить Евгению за бока сзади. Это было ужасно.

- Жеееееня! - громко, выразительно сказала я. Больше ничего я не могла сказать. Хотя, конечно, обязана была, как истинный друг, завизжать на все метро или хотя бы попробовать поколотить похотливого латиноса бумажкой (у меня с собой все равно не было ничего, кроме бумажки с собственным рассказом про змею). Ну ладно, не поколотить - но бумажкой при желании можно человека всего изрезать, исполосовать!

Женя обернулась на мой крик.



- А, Хосе! - обрадовалась она. - Привет, Хосе. Татьяна, это Хосе.




- Здравствуйте, Хосе, - я протянула руку. - Я решила, что вы бандит. Вы очень похожи на бандита.




(не забываем: Хосе профессор, преподает литературу, известный кубинский писатель, живет около Линкольн-центра)




Литературная вечеринка оказалась отменной: под яростный, слегка экзальтированный аккомпанемент кучерявого юноши, играющего Скрябина так, как будто он сам Скрябин, художник рисовал каллиграфические кровавые руны, а Хосе, сладко похрапывая, спал. Но все воспринимал. Проснувшись, он сразу сказал: «Это не каллиграфия. Каллиграфия не такая».



Потом Евгения читала свои стихи и мою змею, а я прочитала ее курицу, потому что на свою змею у меня не было сил: организм требовал кофеина. 

Хосе был в восторге.

- Ты так замечательно выступила! - сказал он Евгении. - Пойдем выпьем куда-нибудь и поужинаем.



Евгения согласилась, но предложила вначале заехать к нам домой, потому что вот минский гость совсем уж плох, хочет спать (это правда, меня начало немного шатать уже) и надо вначале его уложить куда-нибудь.



Мы пришли домой, кошка-гусеничка приветливо запела. Хосе уселся за круглый дубовый стол в гостиной и разулыбался. Евгения триумфально возникла на пороге, держа в руках, будто на белом рушнике, победившую нас кофемолку, имевшую теперь вид надменный и пьяноватый - будто негодная шарманка, у которой в бесноватом сосновом горле застряла шальная песня, рваная нотка и ломаный бесконечный разгульный аккорд.


- Хосе, мы подумали, что без мужчины мы точно не справимся, - объяснила она. - Открыть это невозможно никак. Но хозяева квартиры делают это на раз-два. Ты точно знаешь, как это сделать. Мы уверены, что ты у себя в Нью-Йорке укрощаешь такие кофемолки, как будто это дикие звери и акулы-людоеды. Спаси нас. Если Татьяна не выпьет утром чашку кофе, она всю жизнь так и будет спать с открытыми глазами, и мне снова придется самой читать ее змею, а ведь мир устроен так, что всякий человек обязан читать свою змею сам.

- Там есть пружинка и такая маленькая гаечка вон внизу, - пискнула я.
-Уйдите! - сказал Хосе. - Я сейчас сам разберусь.
Мы, счастливые, убежали в кухню заваривать мятный чай. Хосе усердно ковырялся в кофемолке.

Заварив чай, мы убежали в спальню в поисках простынки для гостя (меня). Женя вдохновенно расшвыривала по пустому пространству, занятому холстами, серебрящиеся в ночном сумраке хрустящие простыни длиною в вечность. Они застывали в воздухе непрозрачными полосами белизны и лунного света, переливаясь снежным великолепием.

- Женя, - тихо спросила я, указывая пальцем на гитару, свернувшуюся тихой саранчою в уголке. - Какую гитару нужно дать Хосе, чтобы он пел тебе песню? Эту? Или какую?

- НИКАКУЮ! - вскричала Евгения. Простыни, схлопнувшись, все разом упали на паркет.

Через пятнадцать минут, когда мы справились с простынями, Хосе, немного притихший, вернул нам по-прежнему намертво закрытую кофемолку.

- Может, это монолитная кофемолка? - предположила я. - Кофемолка-шутка? Гостевой прикол? Чисто поржать? Поиздеваться?
- Я видела, как Илья молол в ней кофе сам, своими собственными руками. - обиделась Евгения.
Хосе сказал, что он уже как-то засиделся и вообще время позднее, и пора идти домой, а выпить и поужинать можно как-нибудь потом.

Кошка пела всю ночь, поэтому проснулась я совершенно выключенная, с алыми, вздувшимися, как паруса, глазами. Насыпала кофейных зерен в ступку и с усилием опустила на нее бутылку соевого соуса. Зерна затрещали, в голове что-то лопнуло.

- А вот и ты, музыкальная шкатулка! - сладко сказала Евгения кошечке. - Угадай, дружочек, кого мы сегодня ночью запрем в туалете?!

Берлин-Берлин, как хорошо, что я все-таки в тебя приехала.