June 17th, 2013

dusya

Лето 13, 14, 15, 16

Лето и повышенный уровень тревожности - абсолютно нормальное сочетание. Панические приступы у меня начались сразу после концерта Ланы Дель Рэй (один ночной дворовый диалог про собаку чего стоит), остановить их было практически невозможно: во всем обнаруживались бреши, дыры, пустоты, прорывы и ямы. Крыса подточила стену. Ключ завалился в щель. Одеяло распорото. На балконе завелись железные ящеры и пыльный картон. Еще в ноябре розы сожрал клещ. Все вещи никуда не помещаются, и если перенести вещи в другое место, исчезает место и жизнь как таковая. Алиса, с которой мы бредем в велокафе, чтобы выяснить насчет презентации книжки, очень хорошо меня утешает, говоря одинаково убедительным голосом полностью противоположные вещи, каждой из которых я безоговорочно верю.
- Все отлично, - сказали в велокафе. - А вы мясо с собой принесете?

Кажется, это и задало тон оффенсивной вечеринке, которая состоялась на следующий день. Вообще-то это должна была быть обычная презентация книжки Константина, Алисиного мужа, а еще концерт виртуальной группы "Апотом", где, помимо Кости, играет и поет Кирилл Папакуль, но поскольку Костя живет в Крыму, а Кирилл вообще практически москвич, виртуальность свою группа блюла почти 20 лет, пока случайным образом все ее участники не оказались в Минске тревоги нашей.
В велокафе, помимо трех-четырех десятков мускулистых велосипедных гончих с мясными пакетами, собрались вообще, кажется, все. Это было похоже на вечер встреч выпускников, которые так и остались первокурсниками. "Боже! - чуть не расплакался Антон, вслушиваясь, как Костя и Кирилл поют Битлз, - Татьяна, вот ты можешь представить, какими же они были двадцать лет назад!". "Такими и были!" - поняла я. "Вот!" - задохнулся от восхищения Антон. Через некоторое время к нему подбежала малолетняя дочь Веры, схватила его за палец и сказала: "Пойдем кататься в гамаке и есть фисташки, я тебя приглашаю". Этого, кстати, почти никто не заметил, потому что вокруг было невероятное количество разнообразных детей, а я и вовсе мало на что реагировала, потому что оттирала с себя квас и пыталась выстирать платье бутылкой минералки "Минская-4".

Вообще, с этого следовало начинать; вечер был полон полтергейста и летающих веществ и объектов - вначале полтергейст с размаху опрокинул Папакуля, который упал на нас с Анной, попивавших квас в мягких креслах. Квас взлетел в воздух и весь осел у меня на платье и на волосах - может, литр или больше. Я тут же начала обниматься с Папакулем, чтобы дружески пропитать его квасом, но быстро успокоилась и начала оттирать квасное платье влажными салфеточками. Это, кажется, заняло меня на час или полтора. Я старалась не думать о том, что если летучий квас порой покрывает с ног до головы какого-то страдальца, то это всегда я.
- У каждого человека в жизни случается ситуация, когда его обливают пивом, - сообщала я всем сочувствующим, - А вот с квасом такое бывает не у всех, так что можно считать, мне повезло.
- А я вообще зря этого кваса напилась, - сообщила мне старшая Алисина дочь, - Меня теперь как-то странно колбасит.
Меня, в принципе, тоже колбасило. Конечно же, я не хотела никакой мести, да и вообще это все было чрезвычайно смешно и трогательно - случайно падают люди, взлетают на воздух стаканы и жидкости, серебрится Сатурн и качается на волнах лунный диск, настоящая вечеринка. Но факт остается фактом - в какой-то момент у Кирилла из рук вылетела погремушка с тарелочками и выбила ему глаз.
- Это не я! - испуганно сказала я. Старшая Алисина дочь расплакалась. Не то, чтобы она была такая нервная или впечатлительная, просто ее и так уже колбасило, а тут кровь и вообще жалко. Мы заклеили место, где был глаз Кирилла, пластырем Александры, и концерт продолжился - сквозь кровь, боль, мучения и детские слезы. Во всяком случае, я хоть перестала хохотать, потому что в этом наряде квасного патриота я обнаружила в себе сомнительные залежи неуместной смешливости. Вероятно, дело в Кирилле - предметы не слушались его, вырывались из рук, как голуби, летели в стороны, врезаясь в живое и неживое.
Вообще, презентация книги была замечательной, потому что в этой стране так редко проходят презентации, где спикер, скажем, говорит: "Нууууу, если говорить начистоту, в книге очень мало насилия. Да и вообще, она слишком добрая. Да и, честно говоря, я ее вообще не осилил" - и все радуются, хохочут и едят бананы.
- Хватит уже вытираться, - сказали мне, отобрав бутылку с водой, которую я при помощи салфеточек уже как-то на автомате наносила на платье, напитанное тяжелым хлебным ароматом и удушливой колосящейся сладостью, - А то ты стала похожа на мюмлу.

Опять же - встречи с теми, кого давно не видел, всегда и неизменно бывают двух форматов: это формат "о ужас, мы все так и не изменились, мы все такие же, будто и не было этих лет" и формат "боже, как мы постарели, мы уже не те, как сильно вы поменялись и мы тоже, смерть дерево, дуб неизбежен".
- Саша, я тоже пойду сейчас сфотографируюсь на коллективном фото! - сообщила я, убегая из кафе в сторону нарастающей на горизонте, будто туча, толпы хотя на самом деле просто хотела посмотреть, как они все умудрятся помесить на экранчике айфона 40 человек.
- Иди, - благосклонно ответила Саша, - Я понимаю. Это же твоя молодость.

Ха-ха, по-моему, прекрасно.

На следующий день, в субботу, мы с Алисой и еще кучей всевозможного народу ходили на бесплатный джаз около ратуши, идея, конечно, дурацкая в своей неуместной трогательности (в Минске год назад еще сделали пешеходную улицу а-ля Вильнюс на Карла Марла - там все веселятся по разнарядке, с натужной меланхолией, и я там была первый и последний раз год назад: был адский холод, к мимам приставали пьяные гомельские пацаны, у меня выпала пломба из переднего зуба, отчего я нафяла фепелявить, короче, неприятный денек - все мероприятия, освященные местным горисполкомом, будто имеют на лице своем перекошенную фелепявую печать боли зубовной), но там был неплохой старенький американский негр, который бойко трубил под белорусский оркестр "ресторанчик, жги!".

Психотравма вначале была только одна: когда нас схватили за шкирку и потащили к джазовому негру, чтобы без подготовки экспромтом взять у него интервью. Взяли. Оказалось, не такая уже и психотравма. Джазового негра в детстве благословил сам Майлз Дэвис, наговорив ему умопомрачительных банальностей. Всегда приятно пообщаться в тихом Минске с человеком, которого видел Майлз Дэвис, но все равно есть в этом какой-то подвох.

Потом были еще психотравмы - в ночи, напившись пива в винарне (это очень по-мински - пить пиво в винарне, вино вообще в этом городе пить опасно) мы вызывали такси нашим тихим подругам, а потом хладнокровно (до сих пор в дрожь кидает, когда вспоминаю) бросали их на холодных перекрестках ожидать машину. Это вообще очень хорошая игра - вызываешь ты, скажем, такси Глафире и говоришь ей - стой тут, около жестяного козла! - и уходишь. И через 10 минут тебе звонит таксист и орет: где вы? А ты ему: да я вот у козла стою, волосы растрепались огненно-рыжие, и сумка с олененком. Хотя ты едешь в метро, а у козла стального подруга стоит, без телефона и практически без сознания уже от ужаса, потому что козел стремительно стекленеет и наливается конем, и пространство уже не то, и хрустальный шлагбаум режет воздух, как нож. Да где, я не вижу ничего, кричит таксист, я припаркуюсь около бара "Сныть" через дорогу, и ты ему такая: нет! подъезжайте к стеклянному коню! А он - да там полицейские и пожарная машина, ну! Или, скажем, ты не выдерживаешь и возвращаешься, а там в вашем такси какие-то парни по пояс триумфально торчат и кричат: "В Бобруйск! Два счетчика!", и таксист уже весь пунцовый, дрожит и вот-вот опустит стекло и тогда пиши пропало, и ты им: э, пацаны, это наше такси! тут наша девочка будет ехать! А таксист говорит: а где ваша девочка? А ты ему: а исчезла, пойду сейчас ее под землю поищу, может, она там. Короче, весело, как будто всем двадцать, второй курс, выиграли в казино десять кило дорожных денег и потратить можно только на поездки по городу.

Воскресенье на фоне этого буйства было пасторальным, как медовый корж: дача, река, патока. "Тут однажды прямо через веранду медленно-медленно, укутанная в платье из темноты, пролетела летучая мышь, - выдает мама сводку диких животных новостей, - Под крышей завелись скворцы со скорчатами - постучишь кулаком по стене, и они не скворчат, а потом снова скворчат. Лебеди дрались за территорию, эти изгнали тех. Аисты вывели трех аистят. Жабы заневестились. Змеи тоже вывели малышей, потому что по ночам тут снова ходят ежи".

Увы, все, что я видела в тех краях из мира фауны - это неземной красоты коза, буквально вот из того стихотворения Хармса с полночными глазами, круглая совершенно.

*
Да, вот еще, кстати. Обнаружила, читая френдленту, что долговременный отказ от употребления информации рождает совершенно особенную душевную боль - если потом читать чьи-нибудь хорошие, живые тексты, они ранят, режут, шинкуют, просто в бараний рог тебя скручивают. Особенно если непонятен механизм их возникновения (а теперь все чаще непонятен). Чужие рассказы в лучах этой боли и собственной немощи выглядят лужами свежей питательной крови - в них метафорически кроется и боль, и разрыв, и некая энергетическая подпитка, и я со скорбью начинаю понимать этот ненавистный литературоведческий термин "вкусно". На фоне собственной энергетической бедности, немощи и невозможности что-то написать, чужой текст становится неким информационным питательным холодцом - им напиваешься, как измельченным мясом, и это чудовищно стыдно и неловко, и уж лучше такое таить и прятать, чем прямо заявлять: спасибо, вкусно написано. Но я иногда чувствую этот вкус, и это, скорей, вкус крови; и вынуждена признать, что это синестезия боли и немощи, а не реверанс чьей-то языковой эквилибристике.

Ну вот, добралась до 17. Что мы знаем про 17-е июня? А то, что 17-го все фотографии надо подписывать "Ялта, 17 июня", вот что.