February 22nd, 2009

dusya

кино, вино, н.л.о.

Сходив на тайную вечерю "Детей Солнца" (кино, вино и всё равно), панически решила связать свою ближайшую жизнь с зависимым кинематографом, разухабистым бесперспективняком, изустным артхаусом (впрочем, мне вообще кажется, что если в вашем восприятии есть такая категория, как ближайшая жизнь, ее благоразумней было бы связать).

Чудовищным образом оконфузилась на польском джазе (квартет Збигнева Вегехаупта). Слегка задремав под конец второго отделения, я закономерно встрепенулась по время бисового возвращения Ежи Малэка и при первых же звуках его трубы, задорно пихнув локтем товарища своего, со знанием дела поинтересовалась:
- А я ведь где-то уже слышала эту песню, да?
Да, да, где-то слышала, они ее играли в первом отделении и во втором тоже, немного переработанную.

Тем же вечером мы пели русские песни про барина и тулуп в гей-ресторане "Мандаринка" (самые отважные подсаживались к случайным посетителям и беседовали с ними про азиатские наркодилерские сети и политику, "да нормальные они ребята", угу), проводили там публичные перевыборы президента (снова получился Лукашенко), играли в Белорусских Писателей (это как в "города", только не на последнюю букву, а вообще - писателей очень мало) и жгли бумагу, чтобы нас наконец-то с позором из ресторана вывели, но нас не вывели всё-таки (хотя странно).

- Давайте снимем кино, давайте снимем кино! - все время кричала Александра, видимо, тоже решив связать свою ближайшую жизнь с кино.

- Мы все выросли на статьях Z. про Radiohead! - безжалостно всматриваясь мне в глаза, объявлял Стрельников.

Я закрывала лицо ладонями и бормотала: "ёбаный стыд, ёбаный стыд". Я даже Тому Йорку, кажется, что-то должен.

На следующее же утро я, сгорая от давешнего стыда, перечитала все свои статьи про Radiohead, которые написала в 20 лет и поняла, что у меня в те годы была удивительная стилистика - непрекращающийся поток бессознательного. Выводов, тезисов и идей в этих текстах не было - они полностью совпадали с процессом мышления и в каком-то смысле были не только чересчур психотерапевтичными, но и достаточно отважными. Видимо, я тогда пыталась навязывать несчастным читателям не столько свое мировосприятие, сколько совершенно идиотскую уверенность в том, что писать можно вообще всё, что хочешь, и тебе за это ничего не будет.

Ну, это тогда ничего не будет, а теперь я отчитываюсь по полной. Получите нож в спину за ваше счастливое детство. И нож, кстати, тоже ваш.

Хотя нет, например, меня радует, что две белорусские рок-звезды, которые отдельно и самодостаточно на каждом углу транслируют тезис "Z. - дерьмо", объединились и дают совместный концерт.

Я чувствую себя Фрэнком Заппой, чорт возьми. У него тоже были какие-то соображения насчет объединяющей мощи рок-н-ролла.

Они объединились. Ха-ха. Уверена, что мне надо явиться на этот концерт и написать про него репортажь! Горячей крови репортажь. Скоростных автомобилей репортажь. В моей голове накачан мрачный мускул капремонта, я не боюсь ничего из всего, что сама напридумывала, но от таких вещей у меня начинается культ личности, в смысле, я начинаю стремительно расти на собственных стыдных статьях про Radiohead.

Почему я попала на концерт Radiohead не в 90-х, а в 2000-х?
Всё было бы иначе.

Вот, вроде бы всё.

Хотя нет, нет! Восемь фактов! Еще нужно разместить Восемь фактов о Хозяине Хозяина Журнала!
1. Последний месяц я слушаю исключительно "Гражданскую Оборону".
2. У меня снова сгорел сизифов винт со всей музыкой и фильмами.
3. Это была не моя музыка и не мои фильмы. Их сделали "какие-то долбанные гении".
4. Мне постоянно снится Лондон (и я знаю, что это за место на самом деле).
5. Я не поеду в Таиланд, потому что ненавижу оформлять визы! Ненавижу, бля! Весь паспорт в этих визах уже!
6. Кузмицкая вчера жаловалась М., что я ее не люблю совсем, а М. ей ответил: "Она вообще только себя любит".
7. Потом помолчал и добавил: "И то далеко не всегда".
8. Потом еще немного подумал и добавил: "Да, и еще группу dEUS".

теперь всё.

  • Current Music
    Red Hot Chili Peppers - Storm In A Teacup
dusya

ИВАН

ИВАН

 

Кризисная драма

 

Отец (приходит домой с чайником под мышкой): Зарплату теперь выдают чайником.

Мать (кричит) Вот! Вот уже всё, всё! Чайниками зарплату выдают! Что делается!

Отец (ставит чайник на круглый столик). Не чайниками, а чайником.

Ребенок Николай: Самовар! Самовар! Пф-пф-пф!

Ребенок Лера: Дурак, это не самовар, ты вообще нигде самовара не видел. Где ты мог видеть самовар? На картинке?

Ребенок Николай: Чай с булочками! Чай с ватрушками! Чай с кренделем сахарным! Чай с молочным коржом! Чай-чай-чай, будем пить чай!

Мать (прячет лицо в полотенце, плачет). Вот откуда он помнит: ватрушки.  

Отец: Выведи их.

Мать (медленно ворочает головой): Нельзя вывести, надо, чтобы все были.

Ребенок Лера: Это папа на улице чайник нашел?

Ребенок Николай: Папа нашел на улице са-мо-вар! Расписной самовар, молодой самовар, медный, яркий самовар! Чай сейчас мы будем пить! Жаркий чай! Свежий чай!

Мать (сквозь слезы). Не могу я на это смотреть. Не могу.

Отец (строго): Ну всё. Всё. Давайте, садитесь уже.

Мать (пытается усадить бегающего вокруг стола Ребенка Николая). Да сядь же. Сядь. Тогда и ватрушки, может, будут.

Ребенок Лера (мрачно): В прошлый раз не было ватрушек! Макароны с комками были! С комками, тьфу! И еще в прошлый раз кот! Кота! Они кота!

Мать: (насильно усаживает Леру за стол). Помолчи. Кот старый был.

Отец: Да скажи ей, пускай не боится. В тот раз зарплату выдавали телевизором, там внутри схемы перегорели. Тут же чайник – какие схемы там. Он цельный весь. В нем даже дырок нет – при мне воду наливали, проверяли, ни капли не выплеснулось.

Мать: (насильно усаживает Ребенка Николая за стол). Ну всё.

Отец (торжественно): Вот наша семья, четыре человека. Я, жена, двое детей. Николай, Валерия. Ситуация достаточно... гм... критическая. С деньгами. Не очень хорошо все с деньгами. Питание плохое. Стараемся как-то. Завод сократил. Зарплату сократил, штат. Надо детям одежду к школе новую. Обувь еще нам. С женой. У нее тридцать восьмой, надо демисезон, можно совсем простое что-нибудь. Лере тетрадки к школе опять же чистые, обложки для тетрадей, плюс в холодильник мясо замороженное, готовить что-нибудь, обычно кастрюля борща на три-четыре дня, если большая кастрюля. Наличными немного хотя бы еще. Мы понимаем... что не всем наличными... но опять же к школе, собираются они там учительнице на цветы, еще на что-то, не знаю, не помню. И еще к чаю. Булок там каких-нибудь, ватрушку. Килограмм ватрушки, точнее.

 

Чайник (очень нехорошим, темным голосом): Семья четыре души?

 

Отец: Четыре... Да. Жена, дети вот: ребенок, раз, ребенок, два. Четыре.  

 

Чайник: Вот вы снова обманываете. Как мы можем вам что-то выдать, если вы предоставляете неправильную информацию?

 

Мать: Боже, ну как это неправильную!

 

Чайник: В прошлый раз кот был. В этот что?

 

Мать: Ничего-ничего, ну как же это, может быть, случайно кто-то из соседей заходил или мимо прошел и вам показалось, что это наш, но это не наш...

 

Ребенок Николай: Папа, почему самовар какую-то ерунду говорит, папа, давай попроси самовар налить чаю нам всем, чаю свежего, вкусного, с булками, с карамельками, с чип-са-ми! Мы чай будем пить все вместе, и сами будем пить, и Ивану чаю принесем, потому что Иван себя плохо чувствует!

 

Отец: Ка-кой Иван?

 

Ребенок Николай. (после долгой паузы) Иван – это голубь, я его сегодня с улицы в ящике принес, он больной  совсем и летать не может, теперь он живет у меня, его зовут Иван, а не Ваня, потому что он уже взрослый совсем, я видел, как голубиные дети выглядят, а этот другой, взрослый уже, я на балконе ящик поставил, я хотел вам потом сказать, когда папа с работы придет, спросить, можно ли Иван будет у нас жить, пока он не поправится, я его водичкой поил, и он пьет, то есть он поправится скоро и улетит, если мы захотим, всё.

 

Чайник (сурово и бесстрастно): Пять. Должно быть четыре.

 

(неожиданным, но очень оперативным образом, буквально за пару секунд, без остатка поглощает Ребенка Николая).

 

Чайник: Теперь четыре. Одежда в шкафу, мясо в холодильнике, наличные на журнальном столике в коридоре. К чаю в серванте всякое. Обувь в коридоре, в коробках. Всего вам хорошего. До свидания.

 

Отец (молча выходит).

 

Мать: (Ребенку Лере). Иди в свою комнату.

 

Отец (возвращается с больным голубем под мышкой. Голубь, действительно, выглядит очень плохо. Глаз у него подернут белой пленочкой. Одно крыло свисает неестественнейшим образом, к тому же, оно какой-то странной, не голубиной, длины).

 

Отец: Ну ничего. Ничего (обнимает плачущую мать). Всех прокормим. Он птица-то. Птицу-то легче выкормить, птица не человек. Хватит у нас и на птицу еды. Потеснимся, пояса потуже затянем. Всем тяжело. У всех так. Где день, там и птица. Выдюжим. Выкормим. Что мы – птицу не выкормим? Что мы – не семья, что ли?

 

Мать (наливает в чайник воды, ставит его на огонь). – Семья.

 

Отец (кладет распластавшегося больного голубя на стол, смотрит на него умильно) Лера! А ну беги сюда, посмотри, кто у нас здесь!