October 18th, 2007

dusya

Октябрь. Стриктли персонал.

Особенно жесток мясец-октябрь к тем, кто родился в апреле. В октябре тебя, жалкого первоапрельского щенка с пергаментной кожей, никто не чувствует, не носит под кофтой, не топит в тазике с теплым молоком, не подкладывает остроумной дохлой шуткой в чужой мохнатый ранец. Всё тихо, ты плывешь пустым пыльным мешочком, оборванной кувшинкой вниз по реке, и не факт, что река впадет - скорей, все вокруг впадет, да оно и так уже какое-то впавшее, ввалившееся. Сидя на дне этой впадины, символизирующей твое личное безвременье, получается структурировать мир разве что вовремя не вынутыми из петли, неснятыми фотокарточками.

... - Бинго! - кричу я, ухватившись рукой за что-то тяжелое и опасно микроскопическое на ощупь. - Бросайте мясорубку, тут дела повеселее! Детская швейная машинка! Фактически антиквариат!

Я стою на табурете, табурет - на мягком стуле, стул - женского рода. Линолеум расчерчен крохотными старичками, которых мне уже не разглядеть: от взрослых они научились маскироваться, я так сама им приказала, когда мне было пять.

- Лот номер шестьсот шестьдесят шесть! Елочные игрушки! Винтажненькие! В смысле - ретро-стайл, олд-скул, а космонавтиков там нет? Нет космонавтиков? - приседая на шаткой пирамиде, передаю на Большую Землю с тонущего корабля ящик елочных игрушек, завернутых в жесткую туалетную бумагу. Параллельно нахожу крошечную искуственную елочку из ГДР, с которой мы встречали, допустим, 1984-й, не веря своим глазам, бездумно хватаюсь за нее ладонями, существует? Нет, не существует, и меня будто камнем по голове с разбегу - я держу в руках то, чего уже давно нет. Соприкосновение с несуществующим должно рождать трепет - пусть бы стул этот трухлявый под тобой пошатнулся, приказываю я своим негнущимся ногам, но нет, вдох-выдох, перестаньте суетиться, внимание - передаю вам электровафельницу с вай-фаем, наконец-то вы сможете получить почту из начала восьмидесятых!

Стараюсь не думать о чемоданах Тульса Люпера - каждый объект тщательно каталогизирован, упакован, перевязан отдельного вида тесемочкой, подписан отдельного года почерком с дальнейшими указаниями - в жопу указания, мы складываем все в огромный мешок, который раньше нас кормил, поил и делал нам на ночь идеального качества уколы с кипяченой кока-колой внутримышечно - и несем этот мешок на помойку в шесть рук. Издалека это похоже на демонический выгул гигантского неприличного насекомого вроде шестиногой гусеницы, наглотавшейся смертельной дозы чужого детства - сиреневых телефонов, которые никогда уже не затрезвонят в хрупком четырехлетнем горле, серебристых шишечек, драных тетрадок по математике, мумифицированных египетских кукол-невест и глупых поздравлений, написанных детской кровью на набухшем песке, вздувшимся от птичьих могилок, это мы со Светкой когда-то хоронили ласточку, но с ней какая-то фигня приключилась, говорю я, мы ее через месяц выкопали посмотреть, а там какая-то чортова гречневая каша вместо ласточки.

- Как хорошо, что мы сюда пришли с тобой! - говорят они, - Ты помогла нам разобраться с этим барахлом, мы сами бы ни за что не вползли на эту чертову антресоль. Какая гречневая каша, стоп.

Сёстры Лидделл, девственницы-самоубийцы, хоровой религиозный кружок польских малышек-смертниц, whatever - взявшись за пергаментные руки, в полной тишине они кружатся невидимым вальсом сквозь чугунные октябрьские листья, доходят до прозрачных стен кинематографического музея и кланяются - "и нам все бросали цветы, и нас все усыпали цветами". Видимо, включают звук: наступая на хрустящие, отдающие стрёкотом первого снега, цветы, они уходят - запоминаем одинаковые белые носочки, черные туфельки, костлявые тифозные шейки и шикарные черные банты на почти отсутствующих волосах: мама старалась, грубо стригла под машинку, а потом со слезами завязывала четыре часа эти банты, все-таки девочки.

Самая красивая из них, как ни странно, похожа на меня, отмечаю я. Она умерла очень мучительной смертью, причем умерла очень молодой, отвечают мне. Ты должна быть похожа на другую. Ты должна быть похожа на эту вот, с крошечным носом - она умирала очень быстро, легкой сладкой смертью, всего за неделю превратилась в скелетик: в первый день упала и заплакала от бессилия, во второй - легла в постель и сказала, что пища является синонимом страдания, в третий - перестала есть, в четвертый встретилась с доктором, который на глаз диагностировал финальные аккорды рака пищевода, в шестой встретилась с Отцом Иозефом, который ровно через сорок минут выплыл из комнаты на новом, пахнущем краской и морем, паруснике "Победа", теребя четки и просветленно улыбаясь, в седьмой - перестала разговаривать, потому что всё уже сказала, а на восьмой - перестала дышать, потому что всё уже вдохнула и выдохнула, и остался только воздух, а в нем никакого смысла. Тебе надо смотреть в эту сторону, потому что во все остальные стороны тебя не существует.

Меня и так не существует, фыркаю я, фотографируя чайничек, фотографируя дерево из окна, которое вровень с окном, пятый этаж, а раньше мы жевали, как лошади, макушку этой мерзкой рябины, чтобы не отросла выше положенного, чтобы не плодоносила ржавыми школьными веночками, мы тогда даже волчьи ягоды жрали, только бы оттянуть начало осени, только бы перешагнуть через октябрь с завязанными глазами, как-то перепрыгнуть через этот погребальный костёр, наверняка должен быть какой-то способ - способ! - я стираю фотографию и кладу чайничек в сумку. Я стираю дерево и кладу фотоаппарат в карман. Я стираю все слова, написанные мной до якобы сознательного возраста - теперь я вижу, что любви, которой мне тогда так не хватало, я наконец-то стала не достойна вот сейчас, именно в эту секунду, когда я доросла до понимания того, что некоторых детей надо привязывать веревками к столбам и вместе с этими столбами швырять их в воду, в кипящее молоко, в компот из молодильных яблок, куда угодно, только бы они выдохнули из себя эту загадочную черноту, это дьявольское "я", вычихали вместе с легочной слизью слишком рано выученный алфавит, научились дышать правильно, дышать молоком, дышать водой, дышать компотом, гречневой кашей из собственноручно похороненных птиц, дышать, дышать, дышать, перемалывая агонизирующими легкими камни и собственные кости, а не просто гоняя туда-сюда внутри головы только воздух , упиваясь собственным всемогуществом.

Мы спокойно расходимся по домам, по дороге беседуя о какой-то ерунде - общие знакомые, собаки, южные люди с северными привычками. Я и глазом не моргнула - what's done is done, не извиняйся и не объясняйся, в конце туннеля непременно есть свет, every movement every vibration, и если это делает тебя счастливым, это не делает меня виноватым, трам-пам-пам, у меня есть дела поважнее.

Проходит несколько суток, и когда я получаю невозможно идиотическое СМС-письмо счастья от Эм, с которой уже давно по собственной инициативе не поддерживаю ровно никаких отношений (отчасти из-за ее странной привычки всерьез рассылать письма счастья), случается казус.

- Пусть ангел хранитель... блять, что это такое?! - бормочу я, - Помогает тебе... угу. Когда твои... что?... крылья опускаются. Угу. Передай эту СМС пяти хорошим людям. И смотри, что будет через четыре дня. Прерывать нельзя. Решает все проблемы. Обязательно отошли. О господи, что за кошмар. Что это, бля, за кромешный ужас, - хнычу я, - Нахуя мне это письмо счастья пришло, сладкая Эм вообще ебанулась, мне и так хреново, а она еще и эти свои сектантские СМС-ки мне шлет, ну почему они не могут оставить меня в покое! - вдруг это хныканье неожиданным для меня образом перешло в самые настоящие рыдания - и вот, привет, я сижу как полный идиот, и рыдаю над этим треклятым письмом счастья, да так, что у меня сердце разрывается, по-настоящему. Это было похоже на так называемый "Адэлин плач", который Адэля регулярно практикует в свои дни рождения - плач сразу по всему: по всем умершим, по всем живущим, по собственной загубленной жизни, а также по поводу тотальной абсурдности и бессмысленности бытия.

- Все исчезает, все сгнивает, все превращается в какое-то говно! - рыдала я до самого утра, благо даже слушатели кое-какие подоспели, - Чертова энтропия меня убивает. Меня все убивает - все вокруг такие хрупкие, все такие жалкие, все такие бедные, такие трогательные, я не могу так, не могу. И эти польские девочки, ыыыыы (захлебываюсь рыданиями).

Кажется, меня успокоил какой-то алкоголь.

Так, в общем-то, начался октябрь. Так он, в принципе, и продолжается: в добрый путь! К счастью, пережив все отпущенные на октябрь эмоции в ту кошмарную ночь, в которую я оплакала сразу все потери, которые со мной случились и еще случатся, я воспринимаю свежайшие порции катаклизмов с удивительным безразличием, будто меня и не существует. Да, был и хороший момент - однажды, когда я лежала на какой-то деревяшке и смотрела в потолок, размышляя о том, что было бы, например, неплохо, если бы мне кто-нибудь позвонил и предолжил денег, просто так, раздался телефонный звонок - да, да, разумеется, мне предложили кучу денег просто так! Да, и еще написать монографию. Как только я выманю из себя того, кто сможет одолеть эту монографию, я приколочу его гвоздями к стенке, черт подери! В конце концов, пускай хотя бы моя ненаписанная монография умрет за мои грехи.

  • Current Music
    виш ай воз олд энд а литтл сентиментал
dusya

Долой пиратство!

Счастлив обладатель хромированного переносного винчестера "Престижио" со встроенной защитой против пиратства! Как только винчестер под завязку забивается редкими mp-3, он тут же осыпается, как дрожащая на октябрьском ветру осинка. Забитый под завязку осыпавшийся винчестер по гарантии меняют на новый - отчего нет? Новый же работает идеально до того момента, пока не окажется укомплектован редкими пиратскими mp3 - тут он снова осыпается: пш-ш-ш, и вместо чужих торрентов у тебя за плечами недосягаемый стожок палых листьев. Разумеется, взамен откинувшегося музыкального ящичка тебе выдают очередной - свежий, красивый. Что происходит со старыми винчестерами? Их отдают в Службу Борьбы с Пиратством, а украденную музыку выпускают на волю: вот она мчит по полю, клокоча бубенцами, не стой на ее пути, друг.

Поэтому я уже не расстраиваюсь, очередной раз лишившись своей mp-3 коллекции: в конце концов, я даже не платила за эту музыку. А была бы помладше лет на семь, наглоталась бы толченого стекла. Я тогда по любому поводу толченое стекло глотала, потому что все происходящее было как будто бы обо мне, ха-ха.

Сейчас же на моем пути также стоять опасно - я Сизифов Коллекционер, и мой надгробный камень уже начинает обрастать впечатлениями.