June 7th, 2007

dusya

05.06.07

Как ни странно (я что-то приболела, поэтому бубню в заложенный слоновьим желе нос), презентация книжки А.Б. прошла редкостно достойным образом - с самого утра я, честно говоря, стоически настраивалась на хаотичное говно и даже выглотала около пятидесяти унций уникума (уникум - лучший новопассит, это доказала еще Пчела, когда-то в Будапеште вытянув меня из финансовой ямы граненым стаканом, в котором плескался живительный дёготь), чтобы не волноваться - но волнительно было только вначале: мы пришли в галерею (я, друг мой грузовик, девочка-облако Алла Си и сороковник виновников торжества), а там дядя в костюме щегла торгует фирменной дискографией Sun Ra и ничего не знает: кто такие, зачем пришли. Но тут уж привезли в кабриолете нашего поющего мальчика и по душному воздуху арт-подземелья поплыла, словно удушливый восточный дым, гигантская гитара доверия, позитива и небытия. Ко мне подошел Ваня Муравей и, чтобы как-то меня успокоить, начал бить меня целлофановым пакетом, набитым какими-то ползунками, по голове. Мир прекрасен, поняла я, неизменен и мудр в этой неизменности.

В самом начале мне надо было что-то сказать. Я прекрасно понимала, что буду смотреться как самодовольный идиот, если хоть слово скажу про смерть, собственно при чем тут смерть? Какая смерть, где? Верификация четырехлетием начисто смывает налёт пошловатой личностности. Все мы немножечко смерть, особенно когда нас набивается под сотню человек в сравнительно небольшом помещении. Плюсы: акцентуация на радостном, антихудожественность как элемент сюжета, привет-Сэллинджер и "знаете, лично я ненавижу такие посмертные страдательные издания-веночки, ах-он-умер-давайте-издадим-его-книгу, ой-боже-давайте-сделаем-его-фотовыставку". Нет, в самом деле - неистощимы версии хирургических операций над собственными страданиями. Коробку конфет с прессованным прахом, правда, преподнес общественности господин В., но сделал это немногословно, отчего-то упомянув еще одного изданного им литературного мертвеца и создав тем самым некий зазеркально-макабрический Отряд Подземных Поэтов, подкарауливающий каждого из присутствующих в молочном зеркале внутри стены; а потом вышел господин А. и начал читать завораживающий и цепкий, как саранчовые локти, монолог про Смерть. В начале это и вовсе, хвала Аллаху, выглядело как детский нравоучительный постмортэм-стишок в духе "маленький мальчик на трассу пошел, кто-то под утро его там нашел". О господи. Я очень люблю господина А., а Смерть еще недавно на моих безразличных глазах покупала зеленый горошек в мутной банке, я ее с тех пор не боюсь - поэтому разве что проверещала что-то насчет "да ну, все намного более жизнеутверждающе" - в самом деле, зачем искусственно вызывать то, что в реальности лучше бы не переживать больше никогда. За "Мерседес" вообще надо руки отрывать - продакт-плэйсмент. Впрочем, производители бырла тоже как-то затянуты в этот долгоиграющий проект, так что оставим вопросы автомобильных брэндов на обочине.

Потом мечтательная потустороннесть спала и стало повеселее - смешные и симпатичные люди читали грустные и забавные тексты, девочка-облако смиренно торговала книгой налево и направо, вокруг галереи сверху и снизу образовалось нечто массовое и несанкционированное (например, явились почти все сотрудники мега-газеты "Навинки"), маме виновника торжества подарили чудесный розовый букет, а наш поющий мальчик вдруг выдал настолько одухотворенный сет буддистских песен в стилистике Адриана Белью, что мы все чуть не попадали на пол - мальчик-то вырос, оказывается!

Ав. хотел распечатать и принести на презентацию картину, которую виновник торжества когда-то нарисовал в честь нашего поющего мальчика, когда тот еще не вырос, но как-то нас миновала чаша сия: принтер сломался.

Потом серьезные люди из не менее одухотворенного коллектива Band A спели несколько нервически грустных рок-н-роллов - и мы все убежали к мертвой реке вослед за Алексеем Жуковым, пёстрой сотней наших бывших однокурсников, еще каких-то людей, гигантским передвижным ящиком пива на колёсах, поближе к Зеленому Домику - праздновать всё сразу.

- Кто это такие? - нервничал Богданов.
- А это люди, с которыми мы вместе росли! - радовалась я. Люди, с которыми мы-вместе-росли, распаковали гигантский батон зельца и начали увлеченно передавать его по кругу. Даже мне было тяжеловато на это смотреть - зельц жил своей жизнью, вился в пальцах, карабкался по рукам куда-то к шее, артерию ли перекусить, объятием ли закрепить краткосрочное знакомство.

Росли-росли, да так и не выросли.

Хотя нет, думаю я, принимая из Алисиных рук килограмм сливового шоколада, некоторые - выросли, а некоторые - так.

Дальше всё было как в детстве - прогулки к утонувшей в монотонных водах Свислочи второй общаге (она, как в средневековых сказках, annually каждое лето выплывает на берег, туманная и негостеприимная; пройдешь мимо вахтера - тоже под воду уйдешь, раз в год видеться будем, стало быть, на Вечер Мертвого Выпускника исключительно), пиво-зверобой, потеря чувства метрополитена, встреча однополчан под надувным танком около Старой Библиотеки - и, после ритуального отматывания десятилетия черно-белых крупнозернистых километров назад-назад-назад, благостный сон без единого проблеска сознания, будто с подкорки каким-то нечеловеческим дождем наконец-то начисто смыло всю кровь, всю грязь и весь смысл.

"Я бы никогда в жизни не подумала, что сделала бы это, если бы не сделала это", - и вниз по камням прыг-прыг-прыг, а речка-то уже зацвела пурпурными огоньками, и трогать ее не моги.

Есть и свидетельства - например, Лида сделала фотографии и Альгиз тоже фотографировал. 

После всего случившегося меня тут же свалил с ног приступ острого кармического гайморита, тем не менее, куплен билет до Москвы - пойдем завтра с ним к цыганам отдавать за звон монист и песен переливы, а то и не пойдем: это уже как бог на душу положит.

И всем спасибо, и всем спасибо, разумеется.

"Все осталось точно так же – и если я скажу, что мне уже не больно, я совру. Мне всегда будет больно. Только теперь мне уже не страшно".