February 1st, 2004

dusya

(no subject)

Александра и Константин (земляки к тому же - в самом локальном смысле) - ужасно хорошие, и я рада за них, но все-таки как было бы правильно, если бы на "Евровидение" поехал Солодуха. Это был бы сигнал "SOS". Такой Message in the bottle - Беларусь бы без вопросов приняли в Евросоюз хотя бы потому, что наши дела совсем плохи - жалко ведь.
dusya

(no subject)

"- Не можешь ли ты попросить его говорить о чем-нибудь более приятном или вообще молчать?

- Попытаюсь. Но боюсь, что он так долго жил в одиночестве, что привык говорить все, что ему хочется".

("Муми-тролль и комета", ага)
dusya

and the tears I cry may turn into the rain

Фирменный "Troublegum", но какое-то странное желание десять раз подряд переслушивать песню "Ticket To The Moon" с совершенно рассыпчатого диска - хотелось вспомнить ощущение, но оно по каким-то душеврачевательным причинам не вспоминается, чтобы не потянуть за собой целый свадебный фотоальбом (пока не пересмотришь, не вынесут). Можно выйти из ситуации достойно - так ничего и не вспомнить, одеть новые наушники, хирургические до рези в глазах (они вводятся достаточно анатомически в ушной канал) и гулять по снегу, слушая фирменный "Troublegum". Можно повести себя еще более достойно - но это все бесплатно, поэтому тссс. Когда-то давно дисков и кассет ELO совершенно нигде нельзя было найти. Когда-то давно я слушала "Битлз" на крыше и ответно швырялась кирпичиками в старушек, которые снизу пробовали сшибать нас ветвями и булыжниками. Когда-то я нашла локальную единомышленницу Екатерину - потом она стала мерзко хохотать и совокупляться с китайцами. Во что превращается мертвый человек - вопрос преимущественно воспитания, а вовсе и не религиозной принадлежности отвечающего.
dusya

(no subject)

Звонила Мария - чтобы сообщить, что в больнице ей надоело.

- Рассказывай, что было вчера на концерте, - затребовала она.

Я начала рассказывать: был Светослав, была чудесная музыка из-за пианино (нас туда запихнули как ВИПов, хотя выглядело это позорно), был настоящий Янук, была Пчела, был Альгиз и Наденька, ой вы девачки беларуския, ну, ты понимаешь, правда, они все слиняли достаточно рано, а у Макса была депрессия, потому что у него жизнь не удалась, и вообще-то я его понимаю.

- Расскажи мне о Пчеле, - вдруг сказала Маша, - Где она учится, где она работает?

- Пчела учится на юрфаке, - мрачно сказала я, - У нее есть интернет-кафе, но я не знаю подробностей.

- Интернет-кафе? - взволнованно сказала Маша и тут же сбивчиво, с нервным смехом, начала рассказывать о том, как к ней приходили родители, а еще диктовать списки антибиотиков вперемешку с цитатами из старушек, которые ее "уже достали бля".

Мне кажется, человека нельзя так долго держать в больнице. Чувство реальности так очень быстро теряется.
dusya

Одиннадцатая заповедь

Мы с самого начала знали, что куры передохнут - но как объяснить это маленькому Потапу? Как можно было - взять сморщенными от неловкости пальцами его крохотные потные ладошки и прошептать туда гадательной интонацией, пророчащей чаши сурьмы и мышьяковые заливы - и смотреть, как бьется по стене его кровавый подбородочек, как он может поверить, как ты можешь сказать?...

Мы чесали кур под гребешками. Они затягивали медленные янтарные глаза прозрачной пленочкой и расслабленно тянули какие-то фразы из своей, куриной азбуки:

- Анаэробно, аэм, - клокотало хемингуэем у них в крохотных меховых зобиках.
- Спичечный домик, - щелкали они клювами.
- Марево мариуполь, - печально твердили самые осведомленные куры откуда-то из-под хвоста.

Мы рассказывали маленькому Потапу чудесные сказки – каждую ночь он обнимал своих кур и уходил с ними в весну: «Весной вы все пойдете к ручью, чтобы успеть напиться первого льда, первый мертвец льда – это тень зимы, это клочья жизни, это тоненькая ниточка, которая зеленеет у тебя на виске». Маленький Потап катал между пальцев маленький кровавый пузырек и улыбался.

Потом мы закрывали дверь и до утра сидели в гостиной. Мы играли в карты. Мы пили вино. Мы звонили в службу доставки и нам привозили арбузную пиццу в черном целлофане. Мы приводили женщин, которых встречали на улицах – и рассказывали им о том, что каждую весну все куры дохнут – и что выхода нет, понимаете – выхода никакого нигде нет, и всегда, каждую весну куры будут дохнуть, и опять будет глупая яма за домом, и пар будет подниматься над соленой землей с тысячами влажных ноздрей. Женщины слушали нас, ложились спать около нас, а утром улыбались прозрачными ледяными улыбками, как будто видят нас в первый раз, или в последний раз, или вообще не видят ни нас, ни вообще ничего кругом.

Однажды кто-то из нас сказал это первым. Кажется, он сказал это третьего февраля.

"Я не хочу, чтобы наступала весна", - сказал он.