dusya

купи собаку

Три дня подряд хожу по выставкам и встречаюсь с друзьями-художниками; ощущение каких-то невероятно долгих новогодних каникул - восторг, зимняя сказка, отмена школы и освобождение от физры, распитие крошечной бутылочки рижского бальзама среди сияющих огоньками заснеженных деревьев чайнатауна и чайнапарка - то ли средствие огромных доз витамина дэ, выписанного мне львовским доктором, сообщившей первым делом: "умереть вы еще успеете, на этот счет не волнуйтесь" и обнаружившей полный порядок во всех кровных моих тайнах, кроме заняпада витамина дэ; то ли давно ожидаемый мной эффект от прощания со сценариями для телевидения россиюшки (я все думала: ну, когда начнется эффект? когда я почувствую, сколько времени у меня освободилось, когда я перестала писать три сценария в неделю? и вот он! вот он, родимый! я по вечерам читаю журнал Нью-Йоркер со статьями Алекса Росса про реликтовые щетинистые сосны! я смотрю кинофильмы! не за горами тот день, когда я осмелюсь Попробовать Сериал! да-да, я еще попрошу Друзей Посоветовать мне Сериал, хаха). Провела полдня на выставке-продаже Outsider Art Fair - понятно, что Дарджер и Вельфли сейчас как бы общее место, но теперь у меня новые любимые художники Tomasso Buldini и Terry Turrell, ссылку на которого дать сложно, потому что это я его как-то пропустила и прозевала, а представлен он сразу несколькими галереями - ну, вот тут неплохая подборочка. Ходила на концерт однокурсницы Катрины Дель Мар - это, конечно, шок: оказывается, если четырем веселым лесбухам из канонического Ист-Вилладжа 90-х раздать инструменты, они сразу же начнут играть замечательную и совершенно не стыдную музыку, даже особо не стараясь. Я всегда подозревала, что это - культурная, кровная, врожденная штука (поэтому мне, вероятно, всегда было так стыдно слушать белорусских музыкантов, которые старались играть панк-рок - год, два, три, десять - и все равно стыдно, и все равно недосягаема эта звонкая боевая легкость веселых лесбух из ист-вилладжа!), а теперь вижу, что место, где ты родился и взрослел, определяет вообще все, даже если тебе кажется, что это не так. Или даже если это на самом деле не так - оно не так, и при этом определяет (сложно объяснить, но это так и есть).

Также ходила на концерт еще одной однокурсницы Рагнхилды, которую некоторые могут помнить по скандинавскому эпосу "Квантовая подушка бушвика" - теперь Рагнхилда, над маревными, масляными музыкальными машиными которой рыдала сама Диаманда Галас, делает сплетения из дышащих труб и дудочек-рекордеров, пропуская через это все машины для ресуррекции и легочного вспоможения - представьте стандартный аппарат ИВЛ, только сразу много, и к нему вместо людей подключены духовые инструменты в коме - вот, это буквально то, что делает Рагнхилда. Теперь она в связи с этим звучит как механический Стив Райх - точнее, она изобрела машину, которая сама звучит как Стив Райх. Мне было немного неловко ей это говорить, но потом оказалось, что Райх ее любимый композитор, и я успокоилась.

Виделась с замечательной белорусской поэткой Вальжыной Морт (недавно одно белорусское СМИ хотело взять у меня комментарий о том, как я сменила профессию в эмиграции - бросила журналистику и тексты, потому что за них в Беларуси мало платят, и уехала в америцу работать в торговле, потому что там хорошие денежки, уютная кормушечка, бесконечная самопханая колбаска - я очень мягко ответила, что все наоборот: в Беларуси я зарабатывала на жизнь не журналистикой именно что, а прости господи реклама редактура диджитал, а вот во колбасных америцах я, напротив, тайно кормилась тягостным сценарным трудом, а также писала в различные издания опять же необъятной россиюшки, в основном про искусство; потом я немного расстроилась, что белорусские коллеги так мало про меня знают, и сказала, что у творческих людей, которые живут за пределами Беларуси, всегда все так, вот скажем возьмем Вальжыну Морт - и тут коллега спросила, кто такая Вальжына Морт, и я тут же просветлилась и перестала переживать!) - оказалось, ее новая книга концептуально почти целиком совпадает с моей! Ее текст называется "Музыка для мертвых и воскресших" (да, это невероятно!) - и там тоже о пре-диджитальной памяти, которую невозможно перетащить в наш новый мир, и вообще о памяти, когда не остается никаких свидетельств, вещей, предметов, только текст, только пересказ, только речь. Теперь обязательно нужно придумать какую-то совместную штуку - разговор, эссе, что угодно - так странно и вместе с этим не странно, что две белорусские женщины, живущие за пределами Беларуси, высказались независимо и отдельно, и совершенно по-разному (поэтическая книга и роман) про одну и ту же разновидность фантомной боли - эта вот боль пустой ладони, которая не может даже сжаться вокруг значимого предмета; память это биотекст (текст, производимый обычным, хрупким, временным, наэлектризованным человеческим мозгом), вещь нас переживет, но если нет вещи, ничто ничего не переживет. В этот же день я наконец-то села редактировать роман.

И о ужас сколько же там всего переделывать! Оказывается, если относишься к некоему фрагменту текста как к окончательному, в нем ничего нельзя изменить - это камень, монолит, единство. Но если наконец-то даешь себе разрешение переписать какую-либо фразу, которая кажется неточной, непонятной, написанной криво, в конце концов - вариантов переписывания может быть бесконечное множество! Потому что ты как бы снимаешь с этого фрагмента текста вето окончательности, выплавленности, даешь ему разрешение на вариативность. Но эта легализованная неокончательность перерастает в бесконечность равнозначно иных вариантов! И какой ты ни выбираешь - он всегда иерархически эквивалентен любому другому. Потому что правильного варианта уже нет. Кто бы мне это сказал раньше! Вот откуда берется феномен бесконечной редактуры!

Соседи недавно завели собаку, взяв ее из приюта - поэтому всякий раз, когда они уходят на работу, собака воет так заунывно и трагично (ей страшно, что это снова приют, только бесконечного одиночества приют), что хочется найти супера, выклянчить у него соседский ключ и взять собаку к себе тусоваться, пока соседи зарабатывают на эту крошечную квартиру, чтобы собака сидела там по десять часов в день и выла. Ближе к концу дня собаке становится совсем худо, она транслирует невероятную душевную боль, голос ее становится хриплым, выдохшимся. Все это страшно угнетающе действует на психику. Пойду работать в библиотеку, что ж.

Нет, стоп. Не договорила! Вот музыкальное видео, которое сделал мой новый любимый аутсайдер артист Томмасо Балдини. Там 11 просмотров всего, пусть же будет больше.

dusya

Вот и лето

У нас плюс 18, наконец-то лето. К сожалению, все оба дня лета у меня работа, потому что Фурканчик, вооруженный магическим кристаллом, как-то заранее углядел приближение глобального и краткого, как периоды моего пребывания в социальных сетях вроде этой, солнечного лета, и укатил в Филадельфию страдать мигренью (во всяком случае, именно об этом он мне строчит сообщения, как будто нет никакого другого приличного занятия в Филадельфии-то!). Я распахнула двери, вытащила наружу пеленальный столик и насыпала в блюдо бесплатных восковых камей, чтобы люди их наконец-то разобрали, потому что у нас оказалось множество ненужных восковых камей. Конечно же, когда людям предлагают что-то бесплатно, они ведут себя, как немножко сердитые утренние животные - нюхают, рассматривают. Выбирают. Они выбирают себе камеи! Одну понюхали, другую, третью. Морщат нос.

- Они одинаковые! - говорю я с крыльца, куда я вышла посидеть и поиграть в май-месяц со стаканчиком морошкового кофе (в неспрессо завезли морошковый кофе, очень рекомендую). - Просто забирайте и идите себе.

- А как это использовать? А что с этим сделать? А для чего это нам?
- Вообще мы это продаем за 10 долларов, - говорю я. - А сейчас раздаем бесплатно. У нас акция. Берите, потом разберетесь.
- А что я могу с этим сделать? А я могу это продать или вернуть? Это мыло или спички?

Это гречка и тушенка. Никогда, никогда не отдавайте никому ничего бесплатно. Скажем, когда у меня вышла книга, я вдруг поняла, что я больше никогда никому ее не подарю бесплатно, вообще ни одному человеку, и это не жажда шальной монеты и не сквапнасць (как это по-русски, ой), а элемент психомагии - чтобы книга продавалась, книга должна продаваться! Поэтому если кому-то она была нужна, я заказывала ее в Минске, покупала ее, ее привозили сюда в Нью-Йорк - и я ее перепродавала за ту же цену. Мне казалось ужасно несправедливым отдавать такую хорошую книгу бесплатно - потому что бесплатную книгу как материальный объект никто не будет читать! Я до сих пор считаю, что негласное правило магии покупки-продажи, наложенное мной на книгу-объект, как вето, поспособствовала мгновенной распродаже тиража (распродажа тиража - непростое украшенье). Это, кстати, не относится к pdf и любым другим электронным версиям, это правило работает для объекта, но мне пока сложно сформулировать, как оно работает.

Немного думала о том, как положено праздновать юбилеи в Нью-Йорке, потому что есть некоторая вероятность (не стопроцентная), что мне придется. Я опять же подумала про Джона Леннона (вся моя жизнь в Нью-Йорке - это перформанс и оммаж Джону Леннону; я даже распадалась, как группа Битлз, между прочим! и тоже после 30 обратилась к контемпорари арту! и тоже оставила несчастную любимую Европу! и тоже ездила в Лос-Анджелес кутить с китаянками! ой, это все притянуто за уши, но он тоже притягивал!), и погуглила то, о чем я раньше могла только догадываться - как Джон Леннон отпраздновал свое сорокалетие в Нью-Йорке. Оказалось, что весь этот день он работал в студии, пока его фанаты толпились около дома и выкладывали из цветов композиции под его окнами (он их так и не увидел). Йоко подарила ему бриллиантовый значок с американским флагом - по бриллианту на каждый штат; Джон приколол его к рубашке и так и пошел в студию. Еще Йоко заказала в подарок мужу и сыну (они родились в один день и праздновали 40- и 5-летие) самолетную роспись во небесях над Центральным Парком - самолет должен был пролететь и написать "с днем рождения, дорогие Джон и Шон!". Джон Леннон пришел домой из студии, точнее, приехал на лимузине, но фанаты это дело как-то пропустили и не заметили, и продолжили толпиться и ждать его, чтобы поздравить. В пять часов вылетели самолеты и начали писать во небесях над Центральным Парком "с днем рождения, дорогие Джон и Шон" и все фанаты убежали в Центральный Парк, чтобы увидеть там Джона Леннона. Джон Леннон же завалился спать сразу после студии, где работал до этого всю ночь, поэтому самолетов не видел. Шон вместе с другом семьи, чье имя мы тут называть не будем, смотрели на это все дело с балкона; когда Джон Леннон проснулся, самолеты уже улетели, поэтому волшебный момент облачного сорокалетия над Нью-Йорком был проебан. В честь такой серьезной даты он собирался поехать наконец-то домой в Англию, где не был (внимание) 9 лет, но не сложилось.

Господи, я только что поняла, что Джон Леннон тоже, как и я, имел сложности с въездом-выездом, а также документами, визами и гринкартами. И он не мог выезжать из США 9 лет. С 31 августа 1971 года. Какой ужас, почему я раньше как-то не осознавала этого. Я просто думала, что он просто жил себе и жил в Нью-Йорке, почему нет, все хотели бы пожить в Нью-Йорке; еще я знала, что у него была довольно стремная долгоиграющая история с депортацией и политикой - но мне в голову не приходило, что к этому прилагается эта вот жуткая линия отрыва (а она прилагается), когда ты 9 лет не был дома! Это даже не 5! Конечно, когда живешь в Нью-Йорке, это все не проблема - к тебе постоянно все приезжают. Но теперь мне как-то ужасно жалко Джона Леннона, который так и не съездил домой. Вот так ты едешь в Нью-Йорк во время свадебного путешествия - и зависаешь там на 9 лет, и когда наконец-то можешь выехать обратно, тебе простреливают дырку в сердце. Так себе история, так себе.

И к вопросу про дырки в сердце. Вчера, в день смерти Боуи (четыре года уже), дочитала книгу Патти Смит "Год обезьяны". В конце она подводит итоги этого страшного года: выборы Трампа, смерть Сэнди Перлмана, болезнь и смерть Сэма Шепарда. Я удивилась: где Боуи? Почему ни слова про Боуи? Да, она пишет в основном про друзей юности, а Боуи был, скорей, иконический персонаж, а не веха ее биографии, да и в целом эта история - не про него; Патти прежде всего превентивно оплакивает себя и собственную память как единственный контейнер, где хранятся образы этих людей, но все равно мне показалась интересной эта версия ужасного драматичного 2016-го с вычеркнутой из него смертью Боуи. Так много собственной смерти вокруг, что Боуи как бы не втискивается, не помещается - слишком огромный. А может быть, это какой-то отдельный случай немоты - она в целом, кажется, ничего не написала о Боуи, когда он умер. Наверное, дело в том, что ее голос звучит только там, где без него - пустота и отсутствие. Про Боуи писал и говорил весь мир, а про Сэнди Перлмана, написавшего самую красивую в мире песню про смерть (да, жнец!) - вот, книжка Патти, и ничего больше. 
dusya

садись, пятерка

Вчера исполнилось пять лет со дня моего затянувшегося приезда в Нью-Йорк. Как-то странно быстро пролетели эти пять лет на другом континенте. Мне бы радоваться тому, как ровненько и аккуратненько прошли мои 2010-е - первые пять лет ровно-ровно я прожила в Минске, а вторые пять - тоже ровно-ровно - в Нью-Йорке. В Минске было депрессивненько, в Нью-Йорке по-разному (часто сложно), но депрессивненько, как в Минске - нет, до такого не доводили. Надо было бы, конечно, написать итоги, отчет за пятилетку (вроде "издала две книги, а написала три или даже четыре", обучилась на магистра современных искусств в одной из лучших в мире школ современных искусств, осознала это и то, то и это), что-нибудь о том, каким мне помнится Минск после пяти лет тьмы и пустоты на его месте - но это такая веха, что не пишется ничего, более того - оно не формулируется, словно и не должны нарастать вокруг данной разновидности опыта формулировки и выводы. Что же я такого осознала, чего я не могла осознать в Минске? Ой, боюсь, что ничего. Зато сколько я всего наосознавала в Минске, просто слов нет! Кажется, вся моя жизнь там была сплошным потоком осознаний.

В целом, это был мой договор с Нью-Йорком, случившийся сразу после переезда - я пообещала ничего не писать о том, как в нем все устроено (вы не представляете, как меня достали эти откровения неофитов!), а он за это пообещал не прятать от меня, как в нем все на самом деле устроено. В целом, как-то так все и вышло, мы оба выполнили наши обещания, зато теперь речь об этом тайном устройстве моего нового мира у меня выключена, как у услужливой русалочки с вечно затекшими исколотыми ступнями; и сколько бы еще не было впереди (мы прекрасно понимаем, что это может и не затянуться надолго - но в целом, я уже пять лет живу свою жизнь как крайне временную; и я так с этим свыклась, что рекомендую практиковать осознанную временность пребывания во времени и пространстве как не столько каждодневное упражнение, сколько некое основное условие счастливой жизни - мы же на самом деле тут биологически крайне ненадолго, но держать это в уме как данность невозможно совершенно никак, только лишь через прямую географическую метафору, крах документов, неявку прокурора на судебный карнавал, гостинг и газлайтинг воображаемых друзей и другие напоминания мира о том, что ты в него забежал просто спросить, пока все сидят и ждут неизвестно чего, вероятно, страшного суда) - все это будет и счастье, и праздник, и благодать, и спасибо. Да, я всегда живу на грани катастрофы и в любое мгновение моей жизни понимаю, что это такое спасительное временное затишье перед апокалипсисом - но из таких мгновений человеческая жизнь в целом и состоит как тайный эволюционный проект, поэтому why not.

- Я в каком угодно депрессивном состоянии иногда выхожу на улицу и вдруг понимаю: ой, да это же Нью-Йорк! Я же тут живу! И всю депрессию как рукой снимает! - рассказывает мне сегодня Ася за спонтанным обедом в кафе Руккола. За соседним столиком сидит Итан Хоук и редактирует какую-то пьесу с, наверное, режиссером или автором. Вся крышка его ноутбука - в дурацких хипстерских наклейках.

- У меня точно такое же! - отвечаю я. - Иногда такой пиздец, кошмар, денег нет, ужас и тлен, и я выхожу - ну хотя нет, когда я выхожу, там кругом Бушвик, оставим Бушвик. Но вот я еду в город - и всякий раз, реально всякий сука раз, когда поезд проезжает по мосту, я такая: О, да это же Нью-Йорк! Я же в Нью-Йорке живу! Как я вообще смею ныть!

Ася переехала в Нью-Йорк из-за большой любви и с одним чемоданом. Этот единственный чемодан стал ее спасательным кругом-метафорой - она с тех пор написала, кажется, тысячу рефлексивных текстов, где постоянно фигурировал один чемодан как некий символ минимализма и легкой бойкой спонтанности перемен навсегда. Мои перемены как будто никогда не навсегда, я боюсь меняться, я все решительные шаги делаю осторожно, как будто ступая на тонкий лед - сколько у меня было чемоданов, когда лед чуть скрипнул? Кажется, тоже один. Уезжала я тихо, незаметно, словно в шутку, решив ни с кем не прощаться - это на три месяца, уверенно решила я, вот подам документы в арт-школы, возможно, останусь на интервью, а потом, если меня никуда не возьмут - приеду домой, в Минск. Тем не менее, в Минске я почему-то перебрала все свои вещи, разложила всю свою жизнь по ящикам (на этот драматичный переучет у меня ушло пять суток - длинной выдалась минская жизнь! тяжела биография музыкального критика!), сфотографировала кучу артефактов на случай распада памяти земной, провела душераздирающую ди-джей вечеринку в ночь перед вылетом (я назвала ее "Мои друзья-предатели", потому что чувствовала предательницей себя саму!), и, кажется, попрощалась только с Артемом (в новогоднюю ночь: пока, Артем, сказала я, мы увидимся может быть и не очень скоро, я на днях лечу в Нью-Йорк), а еще с Погодиной (в ту же ночь ди-джей вечеринки я беззаботно вытащила ее, как в школьном сериале, в туалет, и сообщила: я завтра улетаю в Нью-Йорк, увидимся через три месяца или три года, это такая лотерея!) и с Сашей - как сейчас помню, как мы с ней, облаченной в летучие юбки из чорных птиц и земляной хвои, пьем нефтяную маслянистую водоньку в заброшенном микро-лофте книгарни "Логвинов" на дне рождения Артура, вероятно, Клинова, тут провал в памяти. Провалов все больше. Даже родителям я побоялась сообщать, что уезжаю - тоже, кажется, сказала за пять дней или около того, буднично докладывая себе ложечку оливье - ой, я тут билетик купила, но вы не волнуйтесь. Мне все казалось, что меня высадят на метафизической границе, ссадят с самолета, сбросят в Атлантический туман, поэтому на тоненький ледок я пока выйду с пробным танцем, фальш-душой, вырезанной из папиросной бумаги невесомой снежинкой, а тело ловкой мускулистой ланью подбежит потом, когда нужно будет подхватить, покатить дальше душу на саночках. Вот я обнимаю родителей в аэропорту и думаю: следующий раз я увижу их через три года, есть такая вероятность. Но вдруг: сбой, не то окно, фальшивый паспортный контроль, единственный мой чемодан, кружась, медленно зависает над черной ледяной бездной - я возвращаюсь в исходную точку, и там по-прежнему стоят родители: перепутала терминал. Вот так всегда - когда думаешь, что в следующий раз увидишь кого-то через три года, видишь их еще раз через три минуты. Поэтому мы уже не прощались навсегда, неловко было. Маму я увидела через четыре года, отца только в мессенджерах с тех пор - но если нас не разбомбит иранскими боеголовками, есть вероятность, что в этом году получится (написала и подумала: никогда не пиши ни про какую вероятность!). Ой, пока я писала этот пост, Иран нанес удар по американским военным базам. Вот я и говорю: никогда не пиши! Сиди и молчи!

В целом моя пятилетняя жизнь в Америке оказалась довольно веселой, пусть и не самой простой. Плодотворная земля Нового Света уважительно отнеслась к моей легкой обсессивности синхронистичными ивентами (ну, не легкой, но вы же понимаете - критическое отношение к персональным обсессиям означает отсутствие психических проблем, хе-хе), теперь я буквально королева совпадений - Патти Смит и котик Уильям Блейк, принадлежащий наследной принцессе владельца Дженерал Моторз, могут подтвердить. Но за сверхспособности и неожиданное везение в областях метафизики, котиков и арт-резиденций мне пришлось платить невезением в других областях, бюрократических и институционалистичных, но тоже не будем об этом теперь говорить. Я никогда не думала, что в моей жизни будет хоть один эпизод, говоря о котором, я обращусь к этому надуманному, пустому "я никогда не подумала бы, что". Но это, кажется, как раз оно - все время, пока я жила в Минске, я никогда не подумала бы, что куда-нибудь уеду, что где-нибудь еще проживу целых пять лет. Я всегда считала себя трусливым испуганным домоседом, тихо завидовала всем, кто уехал куда-то учиться или жить, и травматично примеряла на себя эти счастливые чужие судьбы, как золотые незнакомые ледяные платья, которые я никогда в жизни не куплю. По-прежнему не эмигрант, по-прежнему некий вестник временности - но практиковать звенящую временность как совершенно осознанное отношение ко всему мне удается уже пять лет. И даже это не вывод. Ничто никогда не вывод, и это, наверное, меня пока что и удерживает на поверхности.
dusya

декабрь / all this music will fade

От стресса совсем рассыпался иммунитет: болею простудами по цепочке, как сачкующий детсадовец. Обнаружила любопытную штуку про отек слизистой носа - поскольку каплями в нос я как бы не имею права пользоваться (если больше трех дней принимать сосудосуживающие капли - может развиться зависимость), помогают естественные немедикаментозные выбросы адреналина. Мое тело быстро к этому приспособилась и послушно устраивает мини-катастрофы - вот я просыпала банку витаминов, которые с грохотом поскакали по дощатому полу к краю платформы (адреналин, ужас, нос мгновенно начинает дышать), вот мне почудилось начало гнойной ангины, костлявой куриной лапой охватившей шею, как кожистым кольцом - пока я заталкиваю в ванной себе в горло жесткий стальной фонарь руммэйта, воспитанного в уважении и страхе к холодной войне, мои носовые ходы, прежде слипшиеся и опухшие, как сложенный вчетверо слизистый макет слона, расправляются, как змеиный капюшончик и начинают гонять морозный воздух туда-сюда: когда страшно, ты всегда дышишь, ты всегда дышишь, когда страшно.

Недавно наткнулась у френда в Фейсбуке на перепост стихотворения Бродского, ну, того самого, которое любят перепощивать из мутных соображений какого-то сладкого мщения бывшим. Ну, то самое, где дорогая я вышел из дому поздно вечером, а ты сошлась с инженером-химиком и, судя по письмам, чудовищно поглупела. Вдруг я с абсолютно мистическим ужасом осознала, что вижу это стихотворение совсем иначе: точнее, впервые в жизни я его вижу, дышу и ощущаю как физический объект. И я поняла: я же знаю! Я же теперь все это знаю! Я знаю, из какого дому он вышел поздно вечером подышать свежим воздухом, веющим с океана. Вот он выходит, вот он сворачивает налево - и океан в двух блоках. И я знаю, какая температура воздуха и какая погода - потому что я знаю, какие это закаты китайским веером, когда туча клубится, как крышка концертного фортепиано - вот там над Нью-Арком она всегда клубится, как сраный рояль! И я проживаю это стихотворение до каждого шага, получается - вот все эти шаги по брусчатке, вот площадка с видом на океан, вот тут он стоит и курит, там до сих пор такая площадка для курения, и вдыхает гнилье отлива, и все это невыносимо визуально.

Это все, конечно, мелочь, но меня это потрясло - оказывается, такая простая вещь, как переезд, полностью меняет стихи бродского - ты понимаешь, из какого дома он вышел, сколько минут шел, в какой стороне был закат, почему туча похожа на фортепиано, какая была погода (китайский веер) - и ты уже не можешь думать ни о каких поглупевших бывших, а думаешь о какой-то ерунде: было ли тогда такое же шумное движение на BQE? а променад тогда был такой же туристический? если бы я жила в той квартирке, я бы тоже каждый вечер ходила курить на променад бруклин хайц и писала едкие стихи обо всех, кто меня когда-то обидел - в той, другой жизни, когда я еще была собой, просто не той.

Еще недавно перечитывала что-то из своего ЖЖ и вдруг поняла: я была совершенно несчастна в нулевых! Так можно назвать альбом "Несчастна в Нулевых". Фотоальбом, хаха. Как раз все, что мне осталось от нулевых - это фотоальбом. То ли дело десятые! Первая половина - самое кошмарное время моей жизни, а вторая - наверное, самое счастливое, несмотря на.

Недавно говорила с Юлей о том, что книга, которую я написала - о том, что именно наше поколение пережило своего рода квантовый переход: слом памяти с аналоговой на цифровую; и что именно у каждого из нас, первых миллениалов (вот именно этот кластер родившихся с 1980 по 1985 - его еще можно назвать "миллениалы под сороковник", хе-хе) есть одна общая история на всех. Это история про невероятно талантливого ровесника, который мистическим, непостижимым образом погиб совсем молодым - и мучительным распутыванием, расследованием этой истории мы вынуждены подсознательно заниматься всю последующую жизнь; и одно из ответвлений этого нашего бесконечного, неостановимого расследования, принимающего самые причудливые формы - это попытка перетащить, перетянуть его, нашего родного юношеского мертвеца, из мира аналоговых пустотных теней - в мир цифровой памяти, перенаселенной призраками, обрывками чужой речи, оцифрованными фотографиями и lo-fi пленками, которые все не могут осыпаться до конца, что-то так и продолжает с них сыпаться, будто пыльца с крыльев двусторонней бабочки (есть такие, я видела). Возможно, я пыталась высказаться всего лишь о том, какой способ речи об исчезнувшем мы выбираем там, где уже нет речи - или это текст о том, как может существовать память о том, что разрушилось как материальный, физический объект еще до интернета - в новом цифровом мире. "Если бы она смогла восстановиться из этой коллективной озвученной памяти о ней, узнала ли бы она себя?" - нет, этот вопрос никому нельзя задавать. Тем не менее, мне кажется, что у меня получилось на него ответить.

Еще, конечно, странно, что я не со всеми людьми про это могу говорить, мне почему-то чудовищно неловко. Счастье, что есть такие люди, с кем получается (но все равно неловко).

Также вышел новый альбом у The Who, и в смысле погружения в бездну само-осознанности они переплюнули и Пола Маккартни, и Джеффа Линна. Вот, скажем, первая песня альбома прямо так и начинается: I don't care and I know you're gonna hate this song. And that's fair - we never really got along. It's not new, not diverse, it won't light up your parade, it's just simple verse. Тут как-то и не возразишь, и не добавишь ничего.
all this music will fade
just like the edge of a blade


dusya

поэтому жнец

На работе Фурканчик в постоянной истерике - новая продажная менеджер всея Америцы Изабеллочка запретила ему выходить на обеденные перерывы, а когда он начал воинственно размахивать трудовым кодексом в мою сторону, запретила еще и мне. Мне-то что, я ем в основном маленькие круглые предметы, герметично запакованные в крошечные пакетики (что не помешало мне за последний год набрать целых 5 килограмм, или даже 6, я не знаю, у меня сломались весы), но Фурканчик ест буквально горы еды. От стресса и из-за абьюза и харрасмента Изабеллочки он стал приносить на работу ведра, полные различных непонятных кашиц и тушеных смесей - он сидит и мрачно выедает их из баночек, и его всего колотит от ненависти. Выходить ему нельзя, но он все равно выходит, приносит с улицы, как собака, гигантские бледные ломти пиццы, усыпанные какой-то свежескошенной травой (к траве мы еще вернемся), и, скручивая их, как ковры, медленно запихивает в свою бесконечную, как дополнительная комната из сна, голову.

- Почему ты все время ешь, а вес набираю я? - спрашиваю я Фурканчика.
- Дурной глаз! - отвечает Фурканчик. - У нас в Стамбуле все так. Ну и стресс. Кто-то от стресса толстеет, кто-то худеет.
- Цифры в отчете почему все через жопу? - кричу я в сторону бэкстейджа, откуда доносится железнодорожный шум пиццы, уносимой в небытие.
- Вот что бывает, когда тебя абьюзит и газлайтит твой босс, - кричит сквозь пиццу Фурканчик, - От стресса ты перестаешь разбираться в цифрах. Ты, Таня, менеджер, ты все за мной и переделывай.
- Пидарас! - кричу я.
- Снова ты говоришь на русском!

Нахожу, разбирая оставшиеся после Селин полочки с хламом, божественной красоты винтажный подсвечник-цветок с отделяющимися от него звонкими хромовыми лепестками. Лепестки отдельные, поэтому держатся непрочно, постоянно отваливаются, но господь, создающий подсвечники (мы же не сомневаемся, что подсвечники создает именно господь), задумывал его именно таким. В полном восторге разыскиваю объект в инвентарных таблицах, выясняю, что стоит подсвечник-цветок всего-то 80 долларов.

- Отлично, - радуюсь я. - Я куплю его себе со скидкой в 50 процентов. Имею право! В кои-то веки что-то куплю тут со скидкой.
- Изабеллочка заметит и избавится от тебя, - бухтит Фурканчик сквозь пиццу. - Нахера тебе этот подсвечник?

- Фурканчик, он как моя жизнь. Как можно не купить модель своей жизни?
- Объясни, что ты имеешь в виду!
- Объясняю. Он такой же, как моя жизнь, потому что он тоже состоит из разных частей, которые, сука, не сходятся! Это как бы цельный объект, но он складывается из рассыпающихся, хаотичных лепестков, ничто ни с чем не совпадает, все расползается, все хрупкое такое, звонкое, полупрозрачное, спрятанное на самую дальнюю полку, фактически не существующее, и вроде бы хромированное и крепкое - а вот ткни пальцем, и все развалится. Некое мнимое единство никак не связанных одинаковых объектов, держащихся вместе лишь силой мысли и синхронии. Гора звонкого хлама, которая притворяется цветочком.

- Хорошо, покупай, - отвечают Фурканчик и пицца. - Тяжело, наверное, быть писателем.

Я кладу подсвечник в коробочку и думаю: как хорошо складывается счастливая выигрышная двухдневочка мрачного ноября, сегодня я купила подсвечник-цветочек, а вчера я ходила на Славу Полунина, и мне невероятно повезло (помимо того, что повезло купить двухсотдолларовые билеты за 39 долларов!): во вчерашнем шоу играл сам Слава. Говорят, он не так уж часто играет. Нью-Йоркское шоу Полунина немножко отличалось от минского, на котором я была в 2013-м - в Беларуси, я бы сказала, более раскрепощенными и растроганными оказались именно взрослые (Полунин реально всех словно разморозил; как тогда сказала Вера, которую я взяла с собой, "человеку для счастья очень мало нужно - просто чтобы с ним немножечко поиграли". Да и вообще, я мало что помню про 2013-й скорбный год, а вот шоу Полунина - помню), а в Нью-Йорке более непосредственно радовались именно дети. Тут дети все какие-то счастливые и ничего не боятся, а белорусские вечно спрашивают: можно? а это можно?

В самом начале, когда на сцену вышел желтый клоун (сам Полунин в данном случае) с петлей и надел ее на шею, совсем крошечный малыш-первоклассник, сидящий рядом со мной, громко и отчетливо сказал строгим басом на весь зал:
- DON'T!

А, да, еще та сцена с пальто - все, кто видел Snowshow, помнят ту сцену с пальто ближе к финалу (конечно, она, как многие другие сценки, немножко про смерть). Так вот, я неожиданно осознала, что это то самое пальто, про которое я уже писала - из песни Джона Леннона, написанной уже после 1980, "Жизнь - это тяжелое пальто" - которое и носить слишком тяжело, и сбрасывать уже страшно. Все, оставленное нами позади - это мы настоящие и есть. Все сброшенные пальто продолжают существовать от первого лица, и все они - это мы (так мы снова вернулись к вопросу о редактировании моего романа, пока его кто-нибудь другой не написал. мотивируйте меня кто-нибудь!)

* * *
Объясняла Ксюре во время ее краткого ангинного визита в Нью-Йорк, почему свежескошенная трава пахнет смертью.

- У нас в свечах есть много запахов таких - луг, скошенная трава, палые хвощи. Запах свежескошенной травы всегда подсознательно ассоциируется у человека со смертью, потому что чисто химически он почти целиком совпадает с запахом разложения на до-бактериальной стадии; когда тело уже разлагается на химическом уровне, но на бактериальном еще нет. И эти первые часы после смерти человек всегда пахнет как свежескошенный луг. Это запах смерти.

- Вау, - изумленно шепчет Ксюра, - Так, что ли, ПОЭТОМУ ЖНЕЦ?!

Ох. А ведь и правда.
dusya

ой-вей, вы покидаете ноябрь

Депрессивность этого ноября бьет все рекорды - днями лежу с классической, скучной, лишенной волшебных аур и радужных сияний мигренью; пожаловаться в целом некому (у всех болит голова, у всех депрессия, все лежат, болеют ангиной и могут разве что антидепрессанты посоветовать, хотя в наше-то сложное время поднять жопу и посоветовать другу антидепрессанты - это тоже триумф воли, моей личной воли уже не хватает ни на что - скажем, я хотела записать что-то из блокнота, но я не могу подняться с дивана, дойти до этого блокнота и раскрыть его, так что придется вспоминать по памяти). В голове постоянно крутится, как елочный шар с колючими ледяными фугу-иглами наружу, мысль о том, что жизнь почему-то стала тяжелым пальто, которое и носить тяжело, и сбросить невыносимо, да и тревожно, что будет навсегда холодно без пальто - сбрасываешь это пальто (по-моему, я раньше когда-то сбрасывала) всегда в подъезде, где ремонт (реальность это всегда подъезд, где ремонт), и страшно, что забелится, запылится, краски какой-то на себя наберет молочными всполохами, да и не надеть его назад потом никогда, уже все. Если бы Джон Леннон выжил после выстрелов, он бы наверняка написал песню "Жизнь - это тяжелое пальто".

- Мне так грустно и странно сейчас в Нью-Йорке, - сказала я недавно кому-то, не помню вообще кому, - Что я придумала уникальный арт-проект, перформативную нон-спектакулярную практику, которую осуществлю спустя некоторое время. Когда я буду ровно в том же возрасте, в котором застрелили Джона Леннона - 40 лет и 30 дней - ровно в то же время, когда его застрелил Марк Чепмен, я приду ровно в то же место, где он его застрелил. Потому что я хочу знать, каково это - когда ты переехал в Нью-Йорк, прожил в нем несколько лет, и вот тебе 40 лет и 30 дней и ты стоишь около Дакоты и Центрального Парка, и это последняя минута твоей жизни. Может, я даже застрелюсь там, ха-ха. Это была бы отличная штука.

Временно - или даже навсегда - приостановили нашу работу над проектом со сценариями, где я в качестве автора-призрака писала истории про знаменитостей для телеканала Россиюшка, отмазывая этих самых знаменитостей от ада посредством сложной системы доводов и аргументов. Я про это уже говорила - с любой медиа-работой мне нужна некая миссия (поскольку согласно книге Люиса Хайда про экономику дарения и мир творчества любой креативный акт - это в первую очередь дар, а уже потом инструмент или объект маркетинга; дар необходимо передавать дальше), иначе все превращается в маркетинг, я чахну и теряю мотивацию; с историями про знаменитостей миссия была ясна, как хлеб - я отмазывала этих скорбных несчастных людей от ада, некоторых уже после смерти, а некоторых - до (во всяком случае, смерти физической), и почти всегда - получалось. Я как бы была их адвокат на Страшном Суде. Вот я точно так же отмазала Кобзона когда-то, но более сложным образом. Мы недавно с нашим редактором Асей и вторым автором-призраком Анной, которую я привела в эту адскую канцелярию, когда уезжала в резиденцию, обсуждали это неожиданное прекращение марафона и конвейера - чувствуем ли мы облегчение? Поскольку я почти весь месяц в основном лежу и ничего не чувствую, я поначалу ничего не сказала. Ася сказала, что два года работы над проектом научили ее писать популярные посты для массового читателя в Инстаграм (это правда, Ася очень популярный блоггер, у нее 30 тысяч подписчиков) и меньше снобить - ничем он, массовый зритель, не хуже нас, эстетических фашистов. Бедная Анна, которую боженька тоже заслал в кущи лакшери-ритейла в Нью-Йорке, напротив, сказала:

- Для меня эти сценарии были редкими проблесками интеллектуальной работы. Как же они меня спасали в звонкой тупизне моих сотрудниц в бутике! Они были мыслительным спасением, эти сценарии.

- Да, в этих упражнениях для ума больше толка, чем может показаться, - согласилась Ася.

- Фиг знает, - ответила я. - Может, они и помогли мне написать роман? Ведь я написала роман ровно в период полутора лет, когда работала на этом проекте. Может, они мне помогли поверить в себя как в человека, который может делать невозможное? Я до сих пор в шоке, что писала, блять, для 40-миллионной аудитории! И оно прокатывало! Теперь я понимаю, что я не злоебучий артхаус, а нормальный человек, с гибким стилистическим диапазоном! Может, поэтому я подумала: ну, если я для сорока миллионов россиянушек могу, тогда я, наверное, и роман смогу? Но вообще это для меня было все-таки упражнение не на интеллект или стиль, а на эмпатию. Я отмазывала их от ада! В смысле, я не упражнялась. Я реально их отмазывала. И в результате я их всех спасла - перенесла на тот берег через горящую реку на руках.

Может быть, мне так плохо сейчас, потому что у меня усталость супермена, хе-хе - болят натруженные руки.

Когда я отмазывала Тома Уэйтса (судьей и диаволом в этой ситуации была я сама - я как будто явилась к себе самой и начала доказывать себе, что Том Уэйтс достоин того, чтобы попасть в тихий аккордеоновый рай после смерти), я прочитала и посмотрела несколько десятков его интервью - с актуальным диаволом я до такого редко дохожу, обычно диаволу можно просто что-нибудь спиздеть в моем случае, и он на это поведется, и Бон Джови с Брюсом Спрингстином смогут избежать огненных гиен с пылающими леопардами; но я сама - слишком строгий судья, меня не наебешь, мне нужны были серьезные доводы о том, что Том Уэйтс - бедная зайка, временно заплутавшая в звездной пыли. И я нашла ключ! Ключ к Тому Уэйтсу был для меня в том, что он бросил однажды Лос-Анджелес и уехал в Нью-Йорк - буквально чтобы попытаться спасти самому себе рассыпающуюся, ускользающую жизнь.

- И как оно, жить в Нью-Йорке, в большом городе? - спросил его один журналист на ток-шоу.

- Отлично! - улыбнулся Уэйтс.

- Как бы вы описали город? - уточнил журналист.

- Город - как большой корабль, - с серьезным видом сказал Уэйтс. Журналист закивал. - Только вода - горит. И все в огне. И корабль тоже в огне.

Ох, поняла я, кажется, все это время Том Уэйтс отмазывал от адских мук меня саму. Спасибо, спасибо.

На работе номер два, в сказке лакшери-ритейла, происходит удивительное: новое французское начальство придумывает какие-то залихватские штуки, нацеленные на улучшение продаж. Я отлично помню эту лебединую песню еще по работе в медиа - по большому счету, всюду все одинаковое. Всегда, поверьте мне, всегда, когда умилительный и вполне работающий элитарный продукт вдруг начинает хиреть и закатываться, однажды всем представляют Веселых и Активных Новых Людей, которые Разбираются в Маркетинге и Сейчас Все Будет Заебись. Вдруг с подачи этих бойких людей появляются какие-то новые планы, идеи, стратегии, дикие адские правила и совершенно сумасшедшие инновации, придуманные словно пьяными школьниками. В общем, когда начинается эта восторженная хуйня про маркетинг и Сейчас Мы Введем Дохуя Изменений, чтобы Повысить Надои, я интуитивно чувствую - пора съебывать, хорошо уже не будет никогда. Апокалиптический вестник распада, момент Пьяного Школьника наступает в любом бизнесе - в каждом журнале, где я работала редактором, рано или поздно появлялись Пьяные Школьники в рекламном отделе, и начиналась безумная свистопляска, где живые завидовали мертвым.

Да чего там далеко ходить, даже мою любимую "Белгазету" разорили именно Пьяные Школьники - они как-то самозародились, будто плесень, в редакции, когда там стало туго с выплатой гонораров, и в итоге пожрали совершенно все, даже умудрившись избавиться от самого главного редактора.

Сбылась твоя мечта, Татьяна, теперь ты будешь без работы в Нью-Йорке, сидеть с жуками под забором и редактировать свой роман, ай-на-нэ. Забор необходим, чтобы отделять тебя от ада, потому что Том Уэйтс тебя уже отмазал, не переживай.

*
Заметила странную штуку - меня немного расстраивает, когда люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Нет, не то. Когда известные и знакомые мне хорошие люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Шит, я прозвучала сейчас, как зажравшаяся селеба, которая насыпала миллиону людей корзину сладких автографов, вовсе нет. В общем, не так давно я придумала классную штуку - выслать всем минчанам, кто купил мою книжку и хотел бы получить автограф, наклеечки с персонализированными, личными автографами - мне показалось, что это хорошая и правильная благодарность тем, кто купил книгу, ну и какая-то возможность коммуникации, рукопожатия - что я нахожу вообще сверхценным в данном случае; я ведь не могу, так сказать, пойти на чертову встречу с читателями, а контакт мне нужен! Я договорилась с прекрасным минским книжным "Сон Гоголя" - они согласились дать приют моим наклеечкам - подписала около сорока наклеек, и передала их с хорошим человеком Викторией в Минск. И вот наклеечки стали постепенно попадать к читателям! И я заметила странное - если читатель, получив наклейку, потом пишет мне личное сообщение и благодарит, я всегда страшно радуюсь. Но многие, если честно, просто радостно вывешивают эти наклеечки-записки в социальные медиа. И всякий раз, когда я вижу в Фейсбуке или Инстаграме свой почерк и наклеечку с текстом на фото, я будто сжимаюсь - это же личное, думаю я, это же я лично тебе написала вот прямо тебе! тебе, не кому-то еще! Подруга Настя предположила, что это обычная реакция - знаменитость дала автограф, ура! Надо поделиться. Но я же этих людей почти всех знаю лично или виртуально - и я каждому словно подписала очень теплую личную открытку. И для меня это почему-то выглядит, как будто люди выкладывают содержание моих открыток для них лично на всеобщее обозрение. Я понимаю, что это какая-то штука, скорей, про меня саму и мои постоянные, уже наверное неизлечимые проблемы и беды с коммуникацией с людьми - я все, наверное, воспринимаю слишком лично. Даже эти автографы - для меня это коммуникация один-на-один с человеком, и я, очевидно, рассчитывала на связь и контакт, теплую обратную записку или просто "спасибо!" в личном сообщении. Я не была готова к тому, что читатель просто похвастается автографом в социальных сетях! Как на такое реагировать? Лайкнуть? Да, я лайкаю и молчу. И мне почему-то неловко. Короче, с этим надо разбираться - похоже, что читатели и правда очень радуются и им приятно поделиться радостью с другими. Ничего такого.

Но блять, если бы я знала, что это для публичного просмотра - я бы писала не такие личные записочки!

С другой стороны, если бы я написала усредненные полуавтоматические записки-автографы, эти люди бы и не делились ими в публичном режиме.

Получается, что именно через углубленную персонификацию и переход в область межличностной коммуникации один-на-один можно создать какой-то повод или прецедент к выводу этой коммуникации в публичное поле - но публичное поле закрывает возможность личной беседы. Расшар в инстаграм как стоп-слово. Я еще подумаю об этом - может быть, и правда, я уже настоящий писатель с читателями, а мне до сих пор кажется, что это междусобойчик с друганами. Но как же еще жить и писать, если не через междусобойчик с друганами? Маркетингу меня уже не обучить, стоп машина.

Решила в качестве мести самой себе за нытье и недовольство прелестью обретения настоящих читателей в годовщину смерти Питера Кристоферсона выложить в Инстаграм автограф, который он мне дал в 2008-м. Там написано "Милая Таня, спасибо тебе за прекрасный вечер. Питер Кристоферсон". Хоть пойму, что чувствует человек, который выкладывает в сеть автограф селебрити. Особенно мертвой. Особенно через 10 лет. Ой нет, уже 2019-й, надо же, тогда одиннадцать.

*
Недавно посмотрела какое-то совсем свежее видеоинтервью с Полом Маккартни и опешила (даже не от его акцента, который я в силу четырех лет жизни в Нью-Йорке почти перестала разбирать) - у него какая-то невозможно ясная, пронзительная рефлексия касательно себя и своей идентичности; я такого не встречала никогда и ни у кого. Журналист у него спрашивает: вы понимаете вообще, что вы - это вы? (господи, какой хороший журналист, такой вопрос вообще надо задавать всем и каждому). Мол, вы смотрите в зеркало, и вы такой - блять, это же Пол Маккартни! Да, говорит Пол Маккартни, я как бы понимаю, что я - это я. Но при этом есть как бы две версии меня. Один я - это тот я, который был мальчик маленький в Ливерпуле, и вот я до сих пор этот мальчик, точнее он - это я и есть. И это я и есть. А есть еще один я - который "он". И вот "он" - это Пол Маккартни, страшно знаменитый чувак, суперзвезда. Есть настоящий я - и есть он - и я отлично это разделяю. Когда я просыпаюсь и читаю новости - я это я.

И еще тоже меня зацепил момент с тем же Джоном Ленноном. Речь зашла про травмы и невозможность их выговорить (Пол Маккартни неожиданно выдал: кто знает, может песня Yesterday на самом деле плач об умершей маме: "почему она ушла, я не знаю, она не сказала"), потом про смерть Леннона (да, он снится мне до сих пор, сказал Пол), а потом о том, кто же был злом. Короче, сказал Пол Маккартни, после распада Битлз я читал всю эту прессу о нас, и там многие писали, что зло - это я, и что мы не друзья. И у меня пошатнулось понимание реальности, я думал: а может, мы и правда не друзья? может быть, и правда - зло это я, и я все разрушил своими руками? Понимаете, я в это поверил и я так и считал. И уже после смерти Леннона я посмотрел на фотографию, где мы вместе, и вижу - а на фотографии мы друзья ведь! Там сразу понятно - что я не зло, что мы друзья. Я так удивился - я верил непонятно чему, а на фотографии же вот вся правда, как есть.

Мне надо было в свое время написать какую-нибудь научную работу по диссоциации в самовосприятии Пола Маккартни, но ничего, мы еще про это поговорим, точно-точно. Ой поговорим.
dusya

квинская библиотека и перезаписанная кассета

Мне пришли по почте две книжки "Жизнь без шума и боли", заказанные на американском "Амазоне". Я уже несколько лет думала, что они там делают, эти две книжки (ждут воссоединения), и вот они у меня (дождались). Моя первая книга, которая вышла в 2010 году, в каком-то смысле библиографическая редкость, потому что ее уже нигде никогда нет (я предпочитаю считать, что она распродалась, конечно же, хотя меня кто-то пугал заживо сжигаемыми тиражами, но нет). Лично у меня есть всего лишь три штуки - в одной в минской моей квартире оса-королевишна свила гнездо, вторую я пару лет назад забрала у Лены Д., потому что у нее оказалось целых две, а третью я не так давно отняла у белорусского читателя, который написал на нее разочарованный, но дружелюбный отзыв, мол, вырос на ее статьях в "Музыкальной газете", а книжка оказалась нечитабельным говнищем (я тут же связалась с читателем и не без смущения попросила книгу назад, объяснив, что она теперь редкий экземпляр, и пусть вернет, раз так вышло! все, кстати, прошло отлично, без обид, он мне ее даже подарил, хотя я могла и вернуть деньги, чего уж тут). И вот эти две с "Амазона".

Когда я их получила (книжки ехали откуда-то из Орегона, через всю Америку), я поняла, что это читаные книжки. Они были все прямо вдоль и поперек перечитаны, расшатаны, листаны-перелистаны! На одной было даже написано старушачьим почерком "7 марта". И на каждой из них была наклейка "Квинская библиотека". Одна принадлежала фар-рокавейскому, океанскому филиалу квинской библиотеки - эта читана более активно, от нее даже чуть отлепляется форзацык. Вторая принадлежала джексон-хайтскому, китайскому райончику квинской библиотеки - эту читали не так активно, она целенькая, но тоже такая пожившая, повидавшая своего читателя и сообщившая ему кое-что, это уж наверняка.

Теперь я не могу успокоиться, конечно, все думаю: кому пришло в голову заказать тогда, в 2010-м году, моих книжек для квинской библиотеки? Сколько человек брало ее почитать, и сколько из них - дочитало? Были ли именно эти два экземпляра статистически самыми читабельными моими книгами за все эти 9 лет? Возможно ли такое, что почти все активные читатели "Жизни без шума и боли" - из Квинса? Мозг выстраивал какую-то объяснимую схему: книги в библиотеку наверняка заказывались русскоязычными интеллигентными эмигрантами, работающими там; в 2009-2010 году все русскоязычные связанные с литературой эмигранты тусовались в жежешечке - следовательно, это был какой-то мой тайный френд, тихий читатель, с которым мне нужно было познакомиться летом 2009 при первой же поездке в Нью-Йорк, но не сложилось. Но все, что не мозг, пело и шептало об иных берегах, так сказать: все это время, много лет, моя первая книжка жила какой-то активной жизнью, полной читательского внимания, в разных филиалах библиотеки Квинса, а я даже не подозревала. То есть, какое не подозревала. Все я подозревала. Тем более, что в первый свой приезд я как раз жила в Квинсе, хе-хе.

Теперь у меня есть книги, чьи отношения с Нью-Йорком и Америкой в целом ровно такой же долготы, мучительности и интенсивности, как и у меня самой. При этом это мои собственные книги! Вот так удача! Жалко, конечно, что они как собаки, ничего мне не расскажут. Особенно о том, как они добрались до Орегона и что они там делали, и почему Квинская библиотека таки решила от них избавиться.

А теперь про мучительность и интенсивность: мне приснился кошмар о том, что потерянный мой друг, не будем упоминать имя (что в контексте данного поста невыразимо смешно, но черт с ним) неожиданно попросил прощения за то, как он со мной обошелся (формулировка из сна, если что), и захотел возобновить дружбу. Мое подсознание выдало реакцию невообразимого ужаса: как же так, не может такого быть, неужели я целый год выбиралась из депрессии - и все это зря? Все эти мучения, страдания, ужасы безъязыкости, веселые синие упаковки фенибута, написанный за год роман, две резиденции, духовный рост (или упадок, не важно), в целом вся эта душевная работа по преодолению драмы распада - куда мне девать весь этот опыт? Нет, это мой опыт, и я оставлю его себе, подумала я во сне, это неотменимо, я теперь другой человек, и того предыдущего, который был кому-то другом, здесь уже нет, это какая-то перезаписанная кассета. А ведь суть сна была радостная, я обрадоваться должна была.

Кстати, перезаписанная кассета мне тоже часто снится, и это тоже, как правило, кошмар - перематывай сколько угодно, в прошлом все равно все уже изначально другое.

dusya

материя уже давно исчезла. как я провел октябрь.

Так. А вот теперь после резиденции прошел уже чертов месяц. И если бы не "Пятнашки" в сообществе txt-me (длинные и приятно тягучие, как послежизнь и тентакли Ктулху) и не приезд flamme_tirre, с которой мы сгоняли в осеннюю сказку Бард-колледжа (теперь я знаю, что три года прожила рядом с бензоколонкой, которую воспел Боб Дилан в финальной строчке песни Subterranian Homesick Blues, и нет, это не городская легенда), я бы, наверное, ничего не запомнила про пролетевший грустной осенней птицей месяц октябрь, потому что все остальное было восьмичасовой гномской шахтой, в которой я добывала восковые слезы, и где у меня появилась новая растерянная начальница Изабель (но не будем об этом, все люди трагичны и растеряны, и я тоже).

Я-то думала, что весь октябрь буду бойко редактировать свеженаписанный роман! Ха-ха, еще чего. Я к нему даже не притронулось. Может быть, для него это шанс отлежаться и набухнуть какими-то дополнительными смыслами (только бы он не пророс в Пелевине от этого вот отлеживания - у меня до сих пор совершенно шизофреничная паранойя касательно того, что все наши неоконченные дела доделывает Дэвид Боуи в раю, а все наши недописанные тексты дописывает Пелевин - но только достойные, конечно. Недостойные не дописывает. А придумывает сам, хаха). Я даже не успела толком отрефлексировать тот факт, что он наконец-то написан. Помню только смутные, прорывающиеся сквозь водянистую мглу измененного состояния сознания, неоновые вспышки - вот я дописываю предпоследнюю главу, и она завершается ровно на песне Pink Frost - и я в изумлении осознаю, что речь в тексте идет практически именно о том же, о чем в песне - хотя содержание текста я уже давно знала (ближе к концу текста финал сложился как-то сам собой! о господи, это спойлер к неизданному роману! нужно будет потом спрятать этот пост, and this thought fills my heart with pink frost), а вот с песней сложнее. Я вылепила себе какой-то дико нелепый плейлист перед резиденцией - попробовала вспомнить все свои любимые песни разных многих моих сложных лет (хе-хе) и сделала что-то вроде персонального таймлайна, чтобы слушать его подряд, от рождения до, так сказать, финальных вздохов. Не очень понимаю, почему. Может, я решила, что помираю и захотела вспомнить свою биографию, сложно сказать. Может, давно музыку не слушала и соскучилась. В общем, предпоследняя глава закончилась на Pink Frost этого таймлайна (2011 год), а последняя - на поездке в Нью-Йорк (2009 год, Bat For Lashes "Daniel"). Ну и отвалившаяся буква "о". Кстати, с буквой "о" вышло отлично - когда я принесла макбук в ремонт, чтобы мне прилепили туда новую букву "о", выяснилась, что в новые корпуса макбуков нельзя вклеить новых буков (блять, простите), поэтому мне бесплатно сменили корпус. Это было очень кстати, учитывая, что старый корпус недавно спрыгнул со стола, а также в нем была старая немножко уставшая, чахоточная батарейка-бабушка в вязаном чепце. В новом корпусе новая клавиатура, новая юная батарейка-гимнаст, новая жизнь и новый этап всего. Буква "о", получается, выпала не зря, втащив в мою жизнь новенькую батарейку. Мне нравится быть человеком с написанным романом: роман хранит и бережет (это мы уже разобрались с тем адским грузовиком в сатанинском Трентоне), он что-то вроде предварительной версии урны с собственным сияющим прахом, которую можно всюду таскать с собой и выебываться.

Я хотела объявить ноябрь персональным Месяцем Редактирования Романа, но вдруг заметила, что уже пятое число. Кажется, шанс просран! Ну ничего.

Где-то в середине октября я зашла в книжный Макналли-Джексон посмотреть, есть ли там какие-нибудь новые хорошие книжки, и вдруг расплакалась, взяв в руки роман какой-то британской женщины, которую сравнивают с Джойсом (так и пишут: мол, новый Джойс пришел) - это роман в полторы-две тысячи страниц с утками и городом в названии, написанный одним-единственным предложением: своего рода поток сознания женщины-героини. Что-то во мне сломалось, и я не могу объяснить, что именно. Вера мне недавно сказала: "Знаешь, мне кажется, я уже никогда не стану писателем", и мне стало очень страшно - не от того, что Вера никогда не станет писателем, по мне она вполне уже стала, и значит дальше уже не страшно; скорей от того, что мы теперь все как бы в такой точке, где мы можем спокойно говорить о том, что кем-то уже никогда не станем. Сама возможность состояния, в котором можно сказать, что ты уже никогда не будешь где-то или никогда не будешь кем-то, вмораживает меня в двухтыщастраничный бумажный лед вечно вопящей буквой о. Нет-нет, впереди еще что-нибудь есть, конечно же. А все, что я не запишу, навсегда исчезнет (и, значит, этого не было никогда).

К счастью, в один из таких тревожных моментов случилось Повторное Чудо Явления Патти Смит, которую как-то притягивает, вероятно, ситуация, в которой я подписываю свою новую книгу кому-нибудь из хороших любимых подруженек! Да, Чудо Явления Патти Смит происходит в кафе, находящемся рядом с ее домом, но я бы не сказала, что она сидит там прямо каждый божий день (как и я). Но стоит мне туда прийти с подругой и собственной книгой, чтобы подписать ее для подруги - приходит Патти! В прошлый раз я подписывала там "Воробьиную Реку" для gedda (господи, как это прекрасно, как в старые добрые времена, ссылаться на живых людей в жежешечке!) - и мы встретили Патти, и я подошла к ней, и сфотографировалась с ней и с моей книгой, и она подписала ее тоже (должна же она была что-нибудь подписать, почему бы не мою книгу). В этот раз вышло еще страннее - мы встречались в этом кафе с flamme_tirre в ее день рождения. Я по какому-то сложному наитию купила ей в подарок ЗАРАНЕЕ ПОДПИСАННУЮ УЖЕ книгу Патти Смит "Год обезьяны" (подписанные книжки Патти продаются в том же книжном Макналли и Джексон, рекомендую!), а также взяла с собой "Землю случайных чисел". Естественно, в кафе оказалась Патти - сидела за тем же столиком, что и в прошлый раз, со своей дочкой (как и в прошлый раз), и когда flamme_tirre вбежала в кафе, я с чувством глубокого удовлетворения протянула ей книжку Патти Смит, сказав:

- С днем рождения! Вот первая часть твоего подарка. А вот там сидит вторая часть твоего подарка. И ты должна их объединить. Это все, что я могла сделать.

Именинница деловито кивнула, потому что она даже не врубилась в то, что происходит. Еще бы.

Уже потом мы поняли, что у нас получилось два совпадения, которые наползли друг на друга, и это очень сложно объяснить самой Патти! Первое совпадение для flamme_tirre - в ее день рождения, в который она, черт подери, приехала в Нью-Йорк из Европы, она получает в подарок книжку Патти Смит - и именно в этот момент рядом находится сама Патти Смит! Да, это чудо, восторг, Карл Густав Юнг, радость и фейверверк. Но стоп, это еще не все. Тут еще и мое совпадение - каждый чертов раз, когда я прихожу со своей новой книгой в это кафе, чтобы подписать ее своей подруге, там сидит Патти Смит! Мы попытались объяснить это Патти Смит - вот у нас, мол, Татьянино книжное совпадение (и нам нужна еще одна фотография Патти Смит с Татьяной и ее книгой), а также еще более невероятное днерожденное книжное совпадение (человек получил в подарок именно ее, Патти, книжку! причем уже подписанную! но теперь ее надо подписать еще раз!). Короче, я запуталась. Надеюсь, вы сами не запутались. Две книги, два совпадения, одна Патти. Такие дела.

- Это дико, - сказала я, объясняя Патти ситуацию. - Я сама не могу это объяснить.

Патти ужасно добрая и хорошая, вот что важно во всей этой истории. Ей ничего не нужно было объяснять - она подписала днерожденческую книжку еще раз, уже персональным образом, сфотографировалась с именинницей (причем сама это предложила), сделала также со мной уже традиционное фото "Татьяна, ее новая книжка и Патти Смит", обняла нас и упорхнула. Это все не чудо никоим образом, конечно же. Чудо - это, скорей, тот факт, что Патти Смит вообще существует, и что с ней теоретически возможно жить в одном городе. О том, что мы с flamme_tirre родились в год обезьяны, можно даже не говорить, это и так понятно.

Хорошо еще, что мы с Патти не были на фото так похожи, как в прошлый раз - по какому-то наитию тем же утром я оказалась в парикмахерской, забежав туда просто немножечко подровнять концы волос, но в результате потребовав отрезать их по плечи (теперь у меня прическа, как у позднего Курта Кобейна, но зато теперь уже никто не говорит, что я похожа на Флоренс Уэлч, увы, прошло это золотое время).

В октябре я плакала два раза (я теперь как Игнатий Лойола, который вел дневники своего слезного дара: "1 октября. Слез нет. 2 октября. Слез нет. 3 октября. Были слезы! Были! 4 октября. Слезы!!! 5 октября. Слез нет"), первый был в книжном, а второй, когда я искала что-то среди серых камней, в смысле, старого своего ЖЖ и случайно прочитала подряд несколько собственных постов за лето 2008 год. Какое было странное, дикое, пронзительное время. Я до сих пор считаю, что адронный коллайдер, который тогда разогнали бозончиком, таки не случайно сломался: на самом деле это был квантовый Чернобыль, и мир все-таки разрушился и нас затянуло в чорную дыру (или это можно как-то научно переформулировать, но нет сил: затянуло! тянуло-потянуло и таки затянуло!). И вот что страннее всего: то, как именно я все записывала в те времена, это именно что попытка разобраться в том, в какого рода чорной дыре я нахожусь - причем некий инструментарий для анализа у меня уже есть, а вот знания правил о том, как это все работает, еще нет - потому что я как будто интуитивно чувствую, что как только я разберусь в правилах, я тут же стану играть по этим правилам и тоже исчезну. Я долистываю до самого счастливого дня того лета (а может, и всего десятилетия) - там Пол Маккартни поет мою любимую песню "Цэ луна" на концерте в Киеве под кромешным дождем, и я стою по колено в потоках киевских слез счастливая и тихая, плечом к плечу с Саакашвили в трениках, и думаю о том, что я была так близко, а через 10 лет буду еще ближе. И ведь правда - через 10 лет будет его тайный концерт на нью-йоркском вокзале Гранд Централ - там я была так близко, что даже попала с ним на одно фото - могла бы дотянуться рукой, но, наверное, не нужно дотягиваться. Возможно, я больше уже и не увижу его никогда - потому что ближе уже невозможно.

Столько всего изменилось за 10 лет, страшно подумать. Хорошо, что я все записала, даже если я, по сути, записывала это вот кровавое ничто, пустоту, страдание и немощь. Все равно это, наверное, лучшее, что я могла сделать со всем этим - не дать ему исчезнуть.

Рецензий на книжку пока что нигде нет, зато про нее написал Читатель. Даже если бы у книги был только один-единственный читатель - вот этот самый - это все равно было бы достаточно, потому что этот читатель, по большому счету, как будто бы я 10 лет назад. В то самое лето сломавшегося коллайдера.

Ноябрь начался нечаянным концертом группы "Мумий Тролль", на который я попала случайно (знакомые предложили бесплатный билет, я и пошла). Несмотря на то, что, возможно, для меня единственной во всей этой толпе томный Лагутеныч в белом пальто не был сладким вестником ностальгии и озерным туманом юности, на концерте мне было удивительно хорошо - как будто бы я лежу на летнем лугу и ангелы мне поют и брызгают на макушку фиалковой водичкой. Причем это "удивительно хорошо" даже не было связано с самой музыкой - я никогда не была поклонником "Мумий Тролля", и из всех их песен мне нравится только кавер на California Dreaming - на мой взгляд, самый идеальный кавер ever. Если бы я была кавером, точно была бы этим самым.

Так вот, невероятный серотониновый приход от концерта оказался совершенно физиологической, предсказуемой нейронной реакцией - мой мозг уже привык, что если я иду на концерт бесплатно, это значит, что я должна писать про него статью, потому что это, стало быть, музыкальная журналистика тут у нас происходит. И он от ужаса съеживается в ожидании бессонной ночи написания репортажа в режиме адского марафона. Только вот репортаж мне писать не надо. Вообще ничего не надо. Это ощущение "ты за это не платишь, но от тебя никто не ждет текста" - просто невероятное какое-то облегчение, оно действует, как чистый героин. Даже когда я это пишу, у меня приятно покалывает в затылке и кончиках пальцев. Я думаю, что для того, чтобы у меня улучшилось настроение, мне достаточно представить любой бесплатный концерт кого угодно, и подумать о том, что никто наутро не ждет от меня про это репортаж. Тут я наверняка собака Павлова - но, скорей, того, который записал два с половиной альбома с Питером Кристоферсоном.

Вчера случайно обнаружила, что у Джеффа Линна вышел новый альбом его воображаемой группы ELO (тут я его очень понимаю - скоро я сама буду писать тексты от имени себя и своих друзей из 2003, которые уже чорт знает где; возможно, кстати, я именно их недавно и написала) - включив первую же песню, я почувствовала, что ошарашена тем, как именно я это все ощущаю: да, там нет вообще ничего нового, из всей этой истории вообще целиком изъята новизна как категория (и поэтому здесь присутствует что-то от вечности и послесмертия: в мире мертвых изменение невозможно), но оно действует точно так же, как 10, 20 и 30 лет назад. Неизменность, возведенная в состояние формулы неизменности, что ли. Волшебного эликсира неизменности. Фиг знает. Не это важно. Важно другое - вот Линн написал песню о том, как он выступил на стадионе Уэмбли и как ему самому это все было волнительно и прекрасно; вот какой-то фанат пишет на youtube комментарий: офигеть, это какой-то запредельный уровень само-осознанности, который может быть в рок-музыке; а Линн ему там и отвечает: а вот пожалуй что и правда! - тем самым закольцовывая запредельность этой само-осознанности до чего-то, побеждающего и запредельность, и время, и этот чертов рванувший в 2008-м коллайдер, нафаршировавший нами чорную дыру.

Лично я как одна из незаметных деталей этой сложной фаршировки почти что поняла, зачем я сделала общение со всеми этими людьми своей первой профессией - музыканты были, пожалуй, единственными доступными для общения персонажами, которые смогли это вот неопределимое и побеждающее запредельность и время превратить в свою не только первую, но и последнюю, окончательную профессию, фактически доказывая, что такое возможно. И никакой другой жизни они не помнят и не знают - то есть, в этом состоянии максимальной осознанности и измененного состояния сознания проводят всю свою жизнь и умирают, так и не узнав, как, скажем, видят мир обычные люди. Да, это простая мысль, но она от меня все эти годы ускальзывала, не давалась - меня во всем этом привлекала не столько музыка, сколько возможность коммуникации с теми, кто в этом состоянии абсолютной делириозной измененности сознания провел всю свою жизнь и иной, обычной человеческой жизни не знал и представить себе не мог - но при этом был уверен, что именно ее и описывает в своих песнях. Ой, да мы все были в этом уверены. А потом смотришь на этого вечно молодого Линна - а он там по чистому полю идет, и дрон над ним летит, и сразу понятно, что всю свою жизнь он провел в какой-то иной версии реальности; и мы пытаемся какую-то тень этой версии зацепить, принять, поверить в нее как в единственно возможную, но нет, все-таки нет. Протянуть руку получится, но коснуться не выйдет никогда, даже если рука наткнется на что-то, напоминающее материю. Материя уже давно исчезла в нашем мире пост-гравитационного коллапса.

dusya

и у нас есть имена

Я уехала из резиденции ровно неделю назад, и за неделю только сейчас нашла впервые целый час времени, чтобы хоть как-то побыть собой отрефлексировать происходящее: меня с размаху погрузило в сплошной рабочий ад. Оказалось, что в любимых свечах Апокалипсиса образовалось новое руководство, которое иерархически зависло где-то между мной, отсутствующим до сих пор менеджером и французским начальством, и в отношении заменяющего меня Фурканчика у него случился импринтинг утенка (правда, вышло так, что с новым руководством мы в недалеком прошлом делали совместные ивенты и я с этой девочкой множество раз беседовала про копченый чай, потому что раньше она занималась копчеными чаями, такое -  мир и правда тесен и чудесен! - но в качестве нашего нового сэйлс-менеджера ее утенком стал Фурканчик, или просто, что более вероятно, он очень хочет им стать, кря-кря). Хожу всю неделю и бешусь - какая я была добрая и хорошая! в августе я целую неделю уговаривала французское руководство не побояться еще раз довериться Фурканчику и позволить ему заменить меня на месяц (они уже дважды его увольняли). И тут я возвращаюсь, в бутике срач, Фурканчик делает загадочное лицо и в ответ на любой вопрос о том, почему ничего не сделано, обиженно отвечает: "Я делал бюджеты!". Почему по стенам ходят тараканы? Таня, я делал бюджеты. Почему я не могу ничего найти, и тут 117 (серьезно) нераспакованных коробок! Таня, я делал бюджеты. Куда делись 150 капсул неспрессо, которые я купила перед отъездом? Таня, я был в стрессе и я делал бюджеты. Почему перед тем, как сделать самое простое действие, ты пишешь письмо новому сэйлс-менеджеру, хотя ты получил от меня инструктаж? Бюджеты?

- Тебя уволят, - мрачно сказал Фурканчик, притащившись в конце рабочего дня прямо в момент, когда я заканчивала заполнение каких-то финансовых таблиц. - Готовься. Ищи новую работу. Я как друг предупреждаю. Мне тебя так жаль. Тебя уволят. Они избавятся от тебя при первой же возможности. Вот увидишь. Ты будешь безработная и бездомная. Тебя выбросят, как собаку. Вышвырнут умирать в нищете. Твой контракт ничего не значит. Ты уже лучше прямо сейчас подыскивай себе работу. Я говорю это, потому что ты мне очень нравишься, и я тебе сочувствую. Тебя скоро уволят. Бедная ты бедная. Беда пришла.

- Отъебись, - сказала я. - Выключи паранойю. Я тебя наняла заменить меня. Зачем ты приходишь и говоришь, что меня уволят? Ты метишь на мое место? Это я и так знаю.

- Они от тебя избавятся, - с ледяными зелеными огоньками в глазах говорит Фурканчик. - Я просто тебя жалею. Я уже чувствую, что тебя выбросят. У меня нюх.

- Счастье, что у меня есть и другая жизнь, помимо этой, - вздыхаю я. - Давай ты уйдешь и дашь мне закончить мой рабочий день.

- Уволят тебя, вот посмотришь. Им наплевать на людей. Им плевать на всех. Ты для них ничего не значишь. Тебя уволят.

- Ну, почти три года не увольняли, - говорю я.

- Потому что тебя было некем заменить! - кричит он.

- ПАЛЕВО! - хохочу я. - А ТЕПЕРЬ ЕСТЬ! Все, слушай, давай иди домой, спасибо тебе, что заменил меня, дал месяц побыть писателем.

Во всяком случае, говорю я себе, я дописала роман.

Блять, этого не может быть, говорю я себе снова, неужели это правда.

В общем, я правда дописала большой текст, пусть он и ужасно сырой пока что - но законченный, тем не менее. Я потом отдельно про это попытаюсь как-то порефлексировать. Оказывается, чтобы написать большой текст, нужно совсем не то, что пишут во всяких руководствах о том, как пишутся большие тексты. Все не так, все не то.  В моем случае мне помогли совершенно простые вещи: сияющее знание о том, что какие-то прекрасные люди оплатили мне месяц в резиденции (ответственность перед ними), страх не договорить, а еще понимание того, что в большой текст просто невозможно втиснуться обратно, если выпадаешь из него. Целую неделю я просто перечитывала уже написанное в течение прошлого года, пытаясь как-то попасть обратно в текст. А когда попала - то поняла, что выпав из такой громадины, я больше никогда не проникну в нее снова, это просто невозможно. И я в каком-то кромешном делирии, в измененном состоянии сознания, из которого я практически не выходила, по 15-20 тысяч знаков в день, закончила все за 20 дней ровно.

1 октября я написала последнюю строчку, и у меня от компьютера отвалилась буква О.

0, подумала я, над0 же. В0т как 0н0, 0казывается, пр0исх0дит.

Я выпила стакан вина, прислушалась к себе - чувствую ли я, что закончила большую работу? Но нет, я ничего не чувствовала. Меня разве что немножко бесило, что мне еще пару месяцев как минимум придется редактировать написанное - огромный сырой распадающийся текст, где не совпадают даты, времена года, биографические факты и истории персонажей - все это нужно четко определить, упорядочить, сто раз проверить эти 40 авторских листов (господи, это что, правда?) на предмет соответствия самим себе, научным фактам (тут тоже момент беспокойный), внутренней логике текста, таймлайну текста и настоящему историческому таймлайну.

Последние два дня резиденции я ничего не делала - валялась на качелях, пила лимонад, играла в "Терапию" и "Крокодила" с новыми друзьями, придумывала ужасно смешные шутки (так странно, в резиденции я была прямо королева смешных шуток! никогда не подумала бы, что у меня получится быть смешной на иностранном языке!), уже привычно вытряхивала в стакан десятки мраморных вонючих клопов (они добрались до Нью-Джерси, между прочим - вчера читала в новостях, что уже прямо вот через реку Гудзон наблюдается невиданное нашествие вонючек, которых мы в последние дни уже с некоторой снисходительной ласковой заебанностью называли просто stinkie - какая-то аномалия на Восточном Побережье в этом году) и думала: что я чувствую? Я же всю жизнь хотела написать роман - и вот что? Что я чувствую? Но я просто чувствовала, что какое-то время побыла кем-то, кто написал роман, и это было какое-то высшее человеческое и нечеловеческое счастье.

Вернувшись в Нью-Йорк, я отработала день на галерах (в любимых свечах) и тут же укатила в компании еще троих бедных художников из Бушвика (вру, одна из нас закончила аспирантуру MIT по квантовой физике и бактериям, и если бы я была умнее и моложе, то это должна была быть моя судьба, моя! но нет, я бедный художник в матросочке скакал, увы) на свадьбу подруги Насти в Пенсильванию. Ночью накануне свадьбы мне приснилось, что меня приносят в жертву на каком-то торжественном мероприятии - перед жертвоприношением я со всеми прощаюсь, обнимаюсь и говорю всякие прощальные напутственные слова. Страх смерти это нормально, рассудила я, это точно как-то связано с написанием большого текста (оказалось, что страх смерти - самый мощный движок и мотивация; почему мне этого никто не сказал? чтобы дописать большой текст, достаточно просто начать - а потом вдруг осознать свою смертность). Теперь мне кажется, это был какой-то пророческий сон. Мы доехали на электричке до Трентона, самого криминального города в Джерси, и взяли Убер до Пенсильвании. Нам достался упоротый водитель - буквально. Он не мог говорить, что-то отстраненно мычал, смотрел в пустоту и не отвечал на вопросы. Думаю, это была синтетическая марихуана. За рулем. За рулем была синтетическая марихуана, огромный разваливающийся косяк. Когда косяк уже разогнался и куда-то мчал, не реагируя на наши тревожные повторяющиеся вопросы о том, куда мы едем (он, правда, один раз ответил, буквально сказав "куда доедем, туда и ехали"), бедный художник из Бушвика Полина сказала: ЧТО ПРОИСХОДИТ! РЕБЯТА, КУДА ОН НАС ВЕЗЕТ?

Я подняла голову и увидела, куда. Он вез нас на тот свет! Мы на большой скорости ехали по односторонней дороге против движения. Как я узнала, что против движения? А нам в лоб ехал огромный хромированный трак. Односторонняя дорога была рукавом съезда с хайвэя. Увидев тормозящий трак, я спокойно сказала: "О, мы едем по встречке", после чего задумалась, пока трак тормозил. Оказывается, в таких ситуациях жизнь и правда проносится перед глазами! В смысле, время замедлилось. Я долго и вдумчиво размышляла о том, кто погибнет сразу (непристегнутая девочка Таня из MIT и бедный художник из Бушвика и Пуэрто-Рико Хералдо, сидящий впереди), потом раздумывала, останемся ли мы с Полиной инвалидами или нас сокрушит сразу. Пришла к выводу, что есть шансы все-таки умереть быстро, успокоилась. Потом подумала про свой сон, вспомнила его в деталях. Потом подумала, что как хорошо, что я не только дописала роман, но уже и выслала его кое-кому на хранение, как чувствовала что-то. Еще подумала: только не у Шубиной! И не в Ад Маргинем! (и правильно подумала! небось, отредактировали бы!). Потом я словила себя на том, что не могу поверить в то, что это все. Как интересно, восхитилась я, даже в последнюю минуту жизни человек не верит в то, что это все, что все закончилось. И да, действительно перед этим думаешь: да ладно, неужели все. Да не может быть, блять. Что, вот прямо так? Да нет, пацаны, вы чо. Обычное дело, неверие в собственную смертность и одновременное принятие ее, пришла я к выводу. Ну, хорошо хоть, что не страшно. Даже пожалеть не о чем. К тому же, это так похоже на известную нам всем песню The Smiths. Take me oooout, toniiiight.

Трак успел затормозить. Мы выскочили из машины и оказались в гетто. Кругом были сожженные деревянные дома, кучи мусора и какие-то зомби. Через 10 минут нас, еще даже не сообразивших, что произошло, подобрала веселая 60-летняя шлюха из Пуэрто-Рико, немного выпившая и размалеванная, как персонаж раннего Альмодовара, но по крайней мере соображающая и говорящая.

- Парни, что вы делаете в нашем гетто? - с интересом спросила она, рассматривая нас. - Это самый опасный район во всем США. Тут знаете какая статистика убийств?

- Знаем, - участливо сказали мы. - Нас как раз только что чуть не убил водитель убера.

- Тут недавно водитель убера убил девушку, - сказала она. - Изнасиловал, а потом медленно зарезал. Давайте, залезайте. Довезу, куда вам надо. Откуда ты, красавчик? Из Пуэрто-Рико? НО ВЭЙ БЭЙБИ!!!

Дальше она перешла на испанский и уже не уходила с него. На английский она перешла только один раз.

- Вот вас двоих зовут Таня, - сказала она мне и другой Тане. - И я не могу понять. Девчонки. Какого хера. Вас. Зовут. Таня. ПОТОМУ ЧТО ТАНЯ - ЭТО НАШЕ ЛАТИНА-ИМЯ БЛЯТЬ!

- Татьяна, - вздохнула я. - Называйте меня с этой минуты Татьяна.

"и мы живые, и у нас есть имена"

теперь бы надо продолжить, но -

dusya

новый вид плуга, клоп-интриган, лозоходческая драма

Пользуясь тем, что я пока что все еще я, а также наличием времени, веду многословные беседы с друзьями.

- Не рассказывай мне, что такое мошка в глазу. Я это лучше тебя знаю. Я настолько хорошо это знаю, что могу различать мошек во времени и пространстве по вкусу.
- Это как?
- Ну, например, августовские мошки в Ленинградской области - они сладкие...

*
- Выяснилось, что эта птичка называется - мухоловка обыкновенная. Как можно было назвать птицу мухоловка обыкновенная? Что вообще в голове у орнитологов? Вот птичка новая полетела, как же мы ее назовем, а что она делает - о, ловит мух. Будет мухоловка. Они называют птичек, как раньше помещики называли крепостных крестьян: и будет твоя фамилия Молотков!

*
Пока от нас временно отступила чума (ничем иным мы не называем чуму, извините), мы переживаем вторую волну вторжения лесных мраморных вонючих клопов. Они бродят по всем поверхностям плоские, как черепахи, все их ноги растут у них ровно из середины плоской впалой груди - и вертят усами и руками, как ненормальные. Это период активности: последние деньки тридцатиградусной жары перед осенью. У мраморного вонючего клопа в это время только один инстинкт - пробраться в жилое помещение любой ценой, даже ценой жизни, потому что если не пробраться, жизни все равно не будет. Только в жилом помещении мраморный вонючий клоп может загибернировать и продержаться до весны. Гибернация в полевых условиях грозит клопу смертью. Поэтому несмотря на отсутствие разума и сознания клоп превращается во всесокрушающую интенцию и неоспоримое намерение. Они как-то пролезают через мелкие тонкие щелочки в решетках кондиционеров, через провалы и расселины в стенах, через шатающиеся под напором ветерка москиные сеточки. Пробравшись в комнату, клоп начинает хлопотать, суетиться, перелетать с места на место с неприятным гулом, и пытаться загибернировать в укромном уголке. Как правило, укромным уголком клоп ошибочно считает банный халат, озерное полотенчико, стаканчик для карандашей или складочку блокнота - все это доставляет человеку дополнительные страдания. Пока клоп находится в поисках места для гибернации, он беспорядочно перелетает с места на место и недовольно гудит. Человек для него - такой же объект, как и все остальное: поскольку клоп зело вонюч, механизм страха перед человеком в него не встроен. Клоп может попытаться загибернировать у человека на голове, в ухе, в капюшоне. Ночью писательница Дедриа писала всем нам тревожные сообщения: у меня в комнате трое клопов, я не могу заснуть. Я написала ей слова поддержки и утешения, а также сказала, что лично я видела, как Джинджер однажды собрала клопа бумажкой и утопила его в унитазе, но я бы на такое не решилась. "Таня, умоляю, приди и помоги, - писала Дедриа. - Я в комнате Е3. Клоп сидит у меня на прикроватном абажуре". "Дедриа, прости, пожалуйста, - отвечала я. - Я малодушный мудак. У меня паническая фобия клопов. Если ты слышала, как я иногда страшно кричу на русском языке - это значит, что мимо меня пролетел клоп. Я не могу сдержаться и начинаю орать: сука, пошел отсюда!". Утром я увидела в коридоре абажур Дедрии - где-то в три часа ночи она выставила его вместе с мраморным клопом и смогла немного поспать.

Пишу пока что на свежем воздухе среди трав - в студии трое клопов выбирают себе колыбельку, по очереди перелетают с места на место и негромко переговариваются. Нет, их нельзя смахнуть, в сотый раз объясняю я кому-нибудь, когда его смахиваешь, он пролетает круг и снова садится на то же место. В студию попасть нельзя - хитрые клопы рядочком сидят вдоль кромки двери - как только я приоткрою дверь, они набегут внутрь. Как они понимают, что сидеть нужно на самом верху двери с краю? Откуда в них это знание? Еще десяток сидит на пороге - эти набегут тоже. Дверь буквально облеплена клопами - как зомби, они стремятся попасть внутрь. На дверной ручке висит совсем маленький, с десятицентовик, клопик-малютка - этот уж точно обязан дожить до весны и удачно загибернировать.

С другой стороны, никого не тошнит - и то хлеб.

Ездили вчера на озеро с новенькими колонистами. Поскольку у нас довольно особенная группа "дедов" (мы все въехали 3 сентября, такое редко бывает в арт-резиденциях, где люди прибывают по одному - а тут завезли сразу целую группу после небольшого перерыва), которых сильно сплотил опыт чумы, сумы и тюрьмы, мы решили как-то снизойти до новеньких и поехать на их машине на озеро, чтобы заодно показать им, как найти то самое наше озеро, где мы бойко плаваем среди зеленых мягких трав, обвивающих и убивающих всех, кто не знает про канал - да, в озере есть канал. Это чистая вода, лишенная убивающих трав, тянущих тебя на дно. Зона отсутствия влияния озерного царя. Пока мы ехали на озеро в машине какой-то новой девочки, немецкая художница Катрин бойко показывала дорогу - вода налево, направо, теперь налево. Катрин обожает воду и рисует только воду и себя в ней. На каждой ее картине изображена сама Катрин, в неоновых лучах уходящая под воду.

- Катрин, я бы в жизни не запомнила дорогу так хорошо, - говорю я. - Ты, видимо, такой любитель воды, что у тебя нюх на воду.
- Может, - кивает Катрин.
- Точно, у тебя дар! Знаешь, есть такая штука, когда человек знает, где вода. С палкой такой кривой ходит и идет к воде. Лозоходцы! Короче, это называется лозоходцы. Они ходят по полю с рогатиной!
- Да, я знаю, моя мама так делала!
- Твоя мама? Ничего себе! Так у тебя это семейное! А почему мама это делала?
- Потому что у мамы шизофрения.
- Блять.

На озере мы разогнали местных вирджинских рыбаков. На вопрос о том, кого же они там ловят, они развели руками: сома! ловим сома (сома садик я садила, сома буду поливать!)

Ну что ж, поняли мы, теперь нам есть кого бояться.

- Я не пойду в озеро, - сказала девочка, привезшая нас на машине на озеро, - Я посижу и почитаю. Я знаю про амебу, съедающую мозг, и мне страшно идти в проточную пресную воду. Было бы неприятно, если бы амеба выела мне мозг.

- А, моему мозгу и так недолго осталось, у меня мама шизофреник! - сказала Катрин и прыгнула в воду.

Я медленно спустилась в черные воды и поплыла. Мне показалось, что по моей ноге мазнуло что-то скользкое и древнее - сом, наверняка сом.

- Сом - это самая страшная рыба в нашей белорусской водно-мифической культуре, - сказала я девочке, которая боится амебу, съедающую мозг. - Считается, что сом может проглотить человека всего целиком. Сомы бывают по 2-3 метра и живут по 100 лет! Это своего рода акула Восточной Европы.

Потом я задумалась. Sharks of Eastern Europe! Какое клевое название для книги!

- И тебе не страшно плавать среди сома? - спросила девочка, которая боится амебу, съедающую мозг.
- Да нет. Эволюционно быть съеденной сомом - это норма. В этом нет смертельного ужаса. Когда тебя съедает животное, которое больше тебя в два раза - это не страшно, это порядок вещей. А вот когда тебя съедает что-то, что меньше тебя в миллион раз - это страшно.

И вот зря я это сформулировала! Надеюсь, я не побоюсь снова поехать на озеро.