dusya

поэтому жнец

На работе Фурканчик в постоянной истерике - новая продажная менеджер всея Америцы Изабеллочка запретила ему выходить на обеденные перерывы, а когда он начал воинственно размахивать трудовым кодексом в мою сторону, запретила еще и мне. Мне-то что, я ем в основном маленькие круглые предметы, герметично запакованные в крошечные пакетики (что не помешало мне за последний год набрать целых 5 килограмм, или даже 6, я не знаю, у меня сломались весы), но Фурканчик ест буквально горы еды. От стресса и из-за абьюза и харрасмента Изабеллочки он стал приносить на работу ведра, полные различных непонятных кашиц и тушеных смесей - он сидит и мрачно выедает их из баночек, и его всего колотит от ненависти. Выходить ему нельзя, но он все равно выходит, приносит с улицы, как собака, гигантские бледные ломти пиццы, усыпанные какой-то свежескошенной травой (к траве мы еще вернемся), и, скручивая их, как ковры, медленно запихивает в свою бесконечную, как дополнительная комната из сна, голову.

- Почему ты все время ешь, а вес набираю я? - спрашиваю я Фурканчика.
- Дурной глаз! - отвечает Фурканчик. - У нас в Стамбуле все так. Ну и стресс. Кто-то от стресса толстеет, кто-то худеет.
- Цифры в отчете почему все через жопу? - кричу я в сторону бэкстейджа, откуда доносится железнодорожный шум пиццы, уносимой в небытие.
- Вот что бывает, когда тебя абьюзит и газлайтит твой босс, - кричит сквозь пиццу Фурканчик, - От стресса ты перестаешь разбираться в цифрах. Ты, Таня, менеджер, ты все за мной и переделывай.
- Пидарас! - кричу я.
- Снова ты говоришь на русском!

Нахожу, разбирая оставшиеся после Селин полочки с хламом, божественной красоты винтажный подсвечник-цветок с отделяющимися от него звонкими хромовыми лепестками. Лепестки отдельные, поэтому держатся непрочно, постоянно отваливаются, но господь, создающий подсвечники (мы же не сомневаемся, что подсвечники создает именно господь), задумывал его именно таким. В полном восторге разыскиваю объект в инвентарных таблицах, выясняю, что стоит подсвечник-цветок всего-то 80 долларов.

- Отлично, - радуюсь я. - Я куплю его себе со скидкой в 50 процентов. Имею право! В кои-то веки что-то куплю тут со скидкой.
- Изабеллочка заметит и избавится от тебя, - бухтит Фурканчик сквозь пиццу. - Нахера тебе этот подсвечник?

- Фурканчик, он как моя жизнь. Как можно не купить модель своей жизни?
- Объясни, что ты имеешь в виду!
- Объясняю. Он такой же, как моя жизнь, потому что он тоже состоит из разных частей, которые, сука, не сходятся! Это как бы цельный объект, но он складывается из рассыпающихся, хаотичных лепестков, ничто ни с чем не совпадает, все расползается, все хрупкое такое, звонкое, полупрозрачное, спрятанное на самую дальнюю полку, фактически не существующее, и вроде бы хромированное и крепкое - а вот ткни пальцем, и все развалится. Некое мнимое единство никак не связанных одинаковых объектов, держащихся вместе лишь силой мысли и синхронии. Гора звонкого хлама, которая притворяется цветочком.

- Хорошо, покупай, - отвечают Фурканчик и пицца. - Тяжело, наверное, быть писателем.

Я кладу подсвечник в коробочку и думаю: как хорошо складывается счастливая выигрышная двухдневочка мрачного ноября, сегодня я купила подсвечник-цветочек, а вчера я ходила на Славу Полунина, и мне невероятно повезло (помимо того, что повезло купить двухсотдолларовые билеты за 39 долларов!): во вчерашнем шоу играл сам Слава. Говорят, он не так уж часто играет. Нью-Йоркское шоу Полунина немножко отличалось от минского, на котором я была в 2013-м - в Беларуси, я бы сказала, более раскрепощенными и растроганными оказались именно взрослые (Полунин реально всех словно разморозил; как тогда сказала Вера, которую я взяла с собой, "человеку для счастья очень мало нужно - просто чтобы с ним немножечко поиграли". Да и вообще, я мало что помню про 2013-й скорбный год, а вот шоу Полунина - помню), а в Нью-Йорке более непосредственно радовались именно дети. Тут дети все какие-то счастливые и ничего не боятся, а белорусские вечно спрашивают: можно? а это можно?

В самом начале, когда на сцену вышел желтый клоун (сам Полунин в данном случае) с петлей и надел ее на шею, совсем крошечный малыш-первоклассник, сидящий рядом со мной, громко и отчетливо сказал строгим басом на весь зал:
- DON'T!

А, да, еще та сцена с пальто - все, кто видел Snowshow, помнят ту сцену с пальто ближе к финалу (конечно, она, как многие другие сценки, немножко про смерть). Так вот, я неожиданно осознала, что это то самое пальто, про которое я уже писала - из песни Джона Леннона, написанной уже после 1980, "Жизнь - это тяжелое пальто" - которое и носить слишком тяжело, и сбрасывать уже страшно. Все, оставленное нами позади - это мы настоящие и есть. Все сброшенные пальто продолжают существовать от первого лица, и все они - это мы (так мы снова вернулись к вопросу о редактировании моего романа, пока его кто-нибудь другой не написал. мотивируйте меня кто-нибудь!)

* * *
Объясняла Ксюре во время ее краткого ангинного визита в Нью-Йорк, почему свежескошенная трава пахнет смертью.

- У нас в свечах есть много запахов таких - луг, скошенная трава, палые хвощи. Запах свежескошенной травы всегда подсознательно ассоциируется у человека со смертью, потому что чисто химически он почти целиком совпадает с запахом разложения на до-бактериальной стадии; когда тело уже разлагается на химическом уровне, но на бактериальном еще нет. И эти первые часы после смерти человек всегда пахнет как свежескошенный луг. Это запах смерти.

- Вау, - изумленно шепчет Ксюра, - Так, что ли, ПОЭТОМУ ЖНЕЦ?!

Ох. А ведь и правда.
dusya

ой-вей, вы покидаете ноябрь

Депрессивность этого ноября бьет все рекорды - днями лежу с классической, скучной, лишенной волшебных аур и радужных сияний мигренью; пожаловаться в целом некому (у всех болит голова, у всех депрессия, все лежат, болеют ангиной и могут разве что антидепрессанты посоветовать, хотя в наше-то сложное время поднять жопу и посоветовать другу антидепрессанты - это тоже триумф воли, моей личной воли уже не хватает ни на что - скажем, я хотела записать что-то из блокнота, но я не могу подняться с дивана, дойти до этого блокнота и раскрыть его, так что придется вспоминать по памяти). В голове постоянно крутится, как елочный шар с колючими ледяными фугу-иглами наружу, мысль о том, что жизнь почему-то стала тяжелым пальто, которое и носить тяжело, и сбросить невыносимо, да и тревожно, что будет навсегда холодно без пальто - сбрасываешь это пальто (по-моему, я раньше когда-то сбрасывала) всегда в подъезде, где ремонт (реальность это всегда подъезд, где ремонт), и страшно, что забелится, запылится, краски какой-то на себя наберет молочными всполохами, да и не надеть его назад потом никогда, уже все. Если бы Джон Леннон выжил после выстрелов, он бы наверняка написал песню "Жизнь - это тяжелое пальто".

- Мне так грустно и странно сейчас в Нью-Йорке, - сказала я недавно кому-то, не помню вообще кому, - Что я придумала уникальный арт-проект, перформативную нон-спектакулярную практику, которую осуществлю спустя некоторое время. Когда я буду ровно в том же возрасте, в котором застрелили Джона Леннона - 40 лет и 30 дней - ровно в то же время, когда его застрелил Марк Чепмен, я приду ровно в то же место, где он его застрелил. Потому что я хочу знать, каково это - когда ты переехал в Нью-Йорк, прожил в нем несколько лет, и вот тебе 40 лет и 30 дней и ты стоишь около Дакоты и Центрального Парка, и это последняя минута твоей жизни. Может, я даже застрелюсь там, ха-ха. Это была бы отличная штука.

Временно - или даже навсегда - приостановили нашу работу над проектом со сценариями, где я в качестве автора-призрака писала истории про знаменитостей для телеканала Россиюшка, отмазывая этих самых знаменитостей от ада посредством сложной системы доводов и аргументов. Я про это уже говорила - с любой медиа-работой мне нужна некая миссия (поскольку согласно книге Люиса Хайда про экономику дарения и мир творчества любой креативный акт - это в первую очередь дар, а уже потом инструмент или объект маркетинга; дар необходимо передавать дальше), иначе все превращается в маркетинг, я чахну и теряю мотивацию; с историями про знаменитостей миссия была ясна, как хлеб - я отмазывала этих скорбных несчастных людей от ада, некоторых уже после смерти, а некоторых - до (во всяком случае, смерти физической), и почти всегда - получалось. Я как бы была их адвокат на Страшном Суде. Вот я точно так же отмазала Кобзона когда-то, но более сложным образом. Мы недавно с нашим редактором Асей и вторым автором-призраком Анной, которую я привела в эту адскую канцелярию, когда уезжала в резиденцию, обсуждали это неожиданное прекращение марафона и конвейера - чувствуем ли мы облегчение? Поскольку я почти весь месяц в основном лежу и ничего не чувствую, я поначалу ничего не сказала. Ася сказала, что два года работы над проектом научили ее писать популярные посты для массового читателя в Инстаграм (это правда, Ася очень популярный блоггер, у нее 30 тысяч подписчиков) и меньше снобить - ничем он, массовый зритель, не хуже нас, эстетических фашистов. Бедная Анна, которую боженька тоже заслал в кущи лакшери-ритейла в Нью-Йорке, напротив, сказала:

- Для меня эти сценарии были редкими проблесками интеллектуальной работы. Как же они меня спасали в звонкой тупизне моих сотрудниц в бутике! Они были мыслительным спасением, эти сценарии.

- Да, в этих упражнениях для ума больше толка, чем может показаться, - согласилась Ася.

- Фиг знает, - ответила я. - Может, они и помогли мне написать роман? Ведь я написала роман ровно в период полутора лет, когда работала на этом проекте. Может, они мне помогли поверить в себя как в человека, который может делать невозможное? Я до сих пор в шоке, что писала, блять, для 40-миллионной аудитории! И оно прокатывало! Теперь я понимаю, что я не злоебучий артхаус, а нормальный человек, с гибким стилистическим диапазоном! Может, поэтому я подумала: ну, если я для сорока миллионов россиянушек могу, тогда я, наверное, и роман смогу? Но вообще это для меня было все-таки упражнение не на интеллект или стиль, а на эмпатию. Я отмазывала их от ада! В смысле, я не упражнялась. Я реально их отмазывала. И в результате я их всех спасла - перенесла на тот берег через горящую реку на руках.

Может быть, мне так плохо сейчас, потому что у меня усталость супермена, хе-хе - болят натруженные руки.

Когда я отмазывала Тома Уэйтса (судьей и диаволом в этой ситуации была я сама - я как будто явилась к себе самой и начала доказывать себе, что Том Уэйтс достоин того, чтобы попасть в тихий аккордеоновый рай после смерти), я прочитала и посмотрела несколько десятков его интервью - с актуальным диаволом я до такого редко дохожу, обычно диаволу можно просто что-нибудь спиздеть в моем случае, и он на это поведется, и Бон Джови с Брюсом Спрингстином смогут избежать огненных гиен с пылающими леопардами; но я сама - слишком строгий судья, меня не наебешь, мне нужны были серьезные доводы о том, что Том Уэйтс - бедная зайка, временно заплутавшая в звездной пыли. И я нашла ключ! Ключ к Тому Уэйтсу был для меня в том, что он бросил однажды Лос-Анджелес и уехал в Нью-Йорк - буквально чтобы попытаться спасти самому себе рассыпающуюся, ускользающую жизнь.

- И как оно, жить в Нью-Йорке, в большом городе? - спросил его один журналист на ток-шоу.

- Отлично! - улыбнулся Уэйтс.

- Как бы вы описали город? - уточнил журналист.

- Город - как большой корабль, - с серьезным видом сказал Уэйтс. Журналист закивал. - Только вода - горит. И все в огне. И корабль тоже в огне.

Ох, поняла я, кажется, все это время Том Уэйтс отмазывал от адских мук меня саму. Спасибо, спасибо.

На работе номер два, в сказке лакшери-ритейла, происходит удивительное: новое французское начальство придумывает какие-то залихватские штуки, нацеленные на улучшение продаж. Я отлично помню эту лебединую песню еще по работе в медиа - по большому счету, всюду все одинаковое. Всегда, поверьте мне, всегда, когда умилительный и вполне работающий элитарный продукт вдруг начинает хиреть и закатываться, однажды всем представляют Веселых и Активных Новых Людей, которые Разбираются в Маркетинге и Сейчас Все Будет Заебись. Вдруг с подачи этих бойких людей появляются какие-то новые планы, идеи, стратегии, дикие адские правила и совершенно сумасшедшие инновации, придуманные словно пьяными школьниками. В общем, когда начинается эта восторженная хуйня про маркетинг и Сейчас Мы Введем Дохуя Изменений, чтобы Повысить Надои, я интуитивно чувствую - пора съебывать, хорошо уже не будет никогда. Апокалиптический вестник распада, момент Пьяного Школьника наступает в любом бизнесе - в каждом журнале, где я работала редактором, рано или поздно появлялись Пьяные Школьники в рекламном отделе, и начиналась безумная свистопляска, где живые завидовали мертвым.

Да чего там далеко ходить, даже мою любимую "Белгазету" разорили именно Пьяные Школьники - они как-то самозародились, будто плесень, в редакции, когда там стало туго с выплатой гонораров, и в итоге пожрали совершенно все, даже умудрившись избавиться от самого главного редактора.

Сбылась твоя мечта, Татьяна, теперь ты будешь без работы в Нью-Йорке, сидеть с жуками под забором и редактировать свой роман, ай-на-нэ. Забор необходим, чтобы отделять тебя от ада, потому что Том Уэйтс тебя уже отмазал, не переживай.

*
Заметила странную штуку - меня немного расстраивает, когда люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Нет, не то. Когда известные и знакомые мне хорошие люди вывешивают в социальные медиа мои автографы. Шит, я прозвучала сейчас, как зажравшаяся селеба, которая насыпала миллиону людей корзину сладких автографов, вовсе нет. В общем, не так давно я придумала классную штуку - выслать всем минчанам, кто купил мою книжку и хотел бы получить автограф, наклеечки с персонализированными, личными автографами - мне показалось, что это хорошая и правильная благодарность тем, кто купил книгу, ну и какая-то возможность коммуникации, рукопожатия - что я нахожу вообще сверхценным в данном случае; я ведь не могу, так сказать, пойти на чертову встречу с читателями, а контакт мне нужен! Я договорилась с прекрасным минским книжным "Сон Гоголя" - они согласились дать приют моим наклеечкам - подписала около сорока наклеек, и передала их с хорошим человеком Викторией в Минск. И вот наклеечки стали постепенно попадать к читателям! И я заметила странное - если читатель, получив наклейку, потом пишет мне личное сообщение и благодарит, я всегда страшно радуюсь. Но многие, если честно, просто радостно вывешивают эти наклеечки-записки в социальные медиа. И всякий раз, когда я вижу в Фейсбуке или Инстаграме свой почерк и наклеечку с текстом на фото, я будто сжимаюсь - это же личное, думаю я, это же я лично тебе написала вот прямо тебе! тебе, не кому-то еще! Подруга Настя предположила, что это обычная реакция - знаменитость дала автограф, ура! Надо поделиться. Но я же этих людей почти всех знаю лично или виртуально - и я каждому словно подписала очень теплую личную открытку. И для меня это почему-то выглядит, как будто люди выкладывают содержание моих открыток для них лично на всеобщее обозрение. Я понимаю, что это какая-то штука, скорей, про меня саму и мои постоянные, уже наверное неизлечимые проблемы и беды с коммуникацией с людьми - я все, наверное, воспринимаю слишком лично. Даже эти автографы - для меня это коммуникация один-на-один с человеком, и я, очевидно, рассчитывала на связь и контакт, теплую обратную записку или просто "спасибо!" в личном сообщении. Я не была готова к тому, что читатель просто похвастается автографом в социальных сетях! Как на такое реагировать? Лайкнуть? Да, я лайкаю и молчу. И мне почему-то неловко. Короче, с этим надо разбираться - похоже, что читатели и правда очень радуются и им приятно поделиться радостью с другими. Ничего такого.

Но блять, если бы я знала, что это для публичного просмотра - я бы писала не такие личные записочки!

С другой стороны, если бы я написала усредненные полуавтоматические записки-автографы, эти люди бы и не делились ими в публичном режиме.

Получается, что именно через углубленную персонификацию и переход в область межличностной коммуникации один-на-один можно создать какой-то повод или прецедент к выводу этой коммуникации в публичное поле - но публичное поле закрывает возможность личной беседы. Расшар в инстаграм как стоп-слово. Я еще подумаю об этом - может быть, и правда, я уже настоящий писатель с читателями, а мне до сих пор кажется, что это междусобойчик с друганами. Но как же еще жить и писать, если не через междусобойчик с друганами? Маркетингу меня уже не обучить, стоп машина.

Решила в качестве мести самой себе за нытье и недовольство прелестью обретения настоящих читателей в годовщину смерти Питера Кристоферсона выложить в Инстаграм автограф, который он мне дал в 2008-м. Там написано "Милая Таня, спасибо тебе за прекрасный вечер. Питер Кристоферсон". Хоть пойму, что чувствует человек, который выкладывает в сеть автограф селебрити. Особенно мертвой. Особенно через 10 лет. Ой нет, уже 2019-й, надо же, тогда одиннадцать.

*
Недавно посмотрела какое-то совсем свежее видеоинтервью с Полом Маккартни и опешила (даже не от его акцента, который я в силу четырех лет жизни в Нью-Йорке почти перестала разбирать) - у него какая-то невозможно ясная, пронзительная рефлексия касательно себя и своей идентичности; я такого не встречала никогда и ни у кого. Журналист у него спрашивает: вы понимаете вообще, что вы - это вы? (господи, какой хороший журналист, такой вопрос вообще надо задавать всем и каждому). Мол, вы смотрите в зеркало, и вы такой - блять, это же Пол Маккартни! Да, говорит Пол Маккартни, я как бы понимаю, что я - это я. Но при этом есть как бы две версии меня. Один я - это тот я, который был мальчик маленький в Ливерпуле, и вот я до сих пор этот мальчик, точнее он - это я и есть. И это я и есть. А есть еще один я - который "он". И вот "он" - это Пол Маккартни, страшно знаменитый чувак, суперзвезда. Есть настоящий я - и есть он - и я отлично это разделяю. Когда я просыпаюсь и читаю новости - я это я.

И еще тоже меня зацепил момент с тем же Джоном Ленноном. Речь зашла про травмы и невозможность их выговорить (Пол Маккартни неожиданно выдал: кто знает, может песня Yesterday на самом деле плач об умершей маме: "почему она ушла, я не знаю, она не сказала"), потом про смерть Леннона (да, он снится мне до сих пор, сказал Пол), а потом о том, кто же был злом. Короче, сказал Пол Маккартни, после распада Битлз я читал всю эту прессу о нас, и там многие писали, что зло - это я, и что мы не друзья. И у меня пошатнулось понимание реальности, я думал: а может, мы и правда не друзья? может быть, и правда - зло это я, и я все разрушил своими руками? Понимаете, я в это поверил и я так и считал. И уже после смерти Леннона я посмотрел на фотографию, где мы вместе, и вижу - а на фотографии мы друзья ведь! Там сразу понятно - что я не зло, что мы друзья. Я так удивился - я верил непонятно чему, а на фотографии же вот вся правда, как есть.

Мне надо было в свое время написать какую-нибудь научную работу по диссоциации в самовосприятии Пола Маккартни, но ничего, мы еще про это поговорим, точно-точно. Ой поговорим.
dusya

квинская библиотека и перезаписанная кассета

Мне пришли по почте две книжки "Жизнь без шума и боли", заказанные на американском "Амазоне". Я уже несколько лет думала, что они там делают, эти две книжки (ждут воссоединения), и вот они у меня (дождались). Моя первая книга, которая вышла в 2010 году, в каком-то смысле библиографическая редкость, потому что ее уже нигде никогда нет (я предпочитаю считать, что она распродалась, конечно же, хотя меня кто-то пугал заживо сжигаемыми тиражами, но нет). Лично у меня есть всего лишь три штуки - в одной в минской моей квартире оса-королевишна свила гнездо, вторую я пару лет назад забрала у Лены Д., потому что у нее оказалось целых две, а третью я не так давно отняла у белорусского читателя, который написал на нее разочарованный, но дружелюбный отзыв, мол, вырос на ее статьях в "Музыкальной газете", а книжка оказалась нечитабельным говнищем (я тут же связалась с читателем и не без смущения попросила книгу назад, объяснив, что она теперь редкий экземпляр, и пусть вернет, раз так вышло! все, кстати, прошло отлично, без обид, он мне ее даже подарил, хотя я могла и вернуть деньги, чего уж тут). И вот эти две с "Амазона".

Когда я их получила (книжки ехали откуда-то из Орегона, через всю Америку), я поняла, что это читаные книжки. Они были все прямо вдоль и поперек перечитаны, расшатаны, листаны-перелистаны! На одной было даже написано старушачьим почерком "7 марта". И на каждой из них была наклейка "Квинская библиотека". Одна принадлежала фар-рокавейскому, океанскому филиалу квинской библиотеки - эта читана более активно, от нее даже чуть отлепляется форзацык. Вторая принадлежала джексон-хайтскому, китайскому райончику квинской библиотеки - эту читали не так активно, она целенькая, но тоже такая пожившая, повидавшая своего читателя и сообщившая ему кое-что, это уж наверняка.

Теперь я не могу успокоиться, конечно, все думаю: кому пришло в голову заказать тогда, в 2010-м году, моих книжек для квинской библиотеки? Сколько человек брало ее почитать, и сколько из них - дочитало? Были ли именно эти два экземпляра статистически самыми читабельными моими книгами за все эти 9 лет? Возможно ли такое, что почти все активные читатели "Жизни без шума и боли" - из Квинса? Мозг выстраивал какую-то объяснимую схему: книги в библиотеку наверняка заказывались русскоязычными интеллигентными эмигрантами, работающими там; в 2009-2010 году все русскоязычные связанные с литературой эмигранты тусовались в жежешечке - следовательно, это был какой-то мой тайный френд, тихий читатель, с которым мне нужно было познакомиться летом 2009 при первой же поездке в Нью-Йорк, но не сложилось. Но все, что не мозг, пело и шептало об иных берегах, так сказать: все это время, много лет, моя первая книжка жила какой-то активной жизнью, полной читательского внимания, в разных филиалах библиотеки Квинса, а я даже не подозревала. То есть, какое не подозревала. Все я подозревала. Тем более, что в первый свой приезд я как раз жила в Квинсе, хе-хе.

Теперь у меня есть книги, чьи отношения с Нью-Йорком и Америкой в целом ровно такой же долготы, мучительности и интенсивности, как и у меня самой. При этом это мои собственные книги! Вот так удача! Жалко, конечно, что они как собаки, ничего мне не расскажут. Особенно о том, как они добрались до Орегона и что они там делали, и почему Квинская библиотека таки решила от них избавиться.

А теперь про мучительность и интенсивность: мне приснился кошмар о том, что потерянный мой друг, не будем упоминать имя (что в контексте данного поста невыразимо смешно, но черт с ним) неожиданно попросил прощения за то, как он со мной обошелся (формулировка из сна, если что), и захотел возобновить дружбу. Мое подсознание выдало реакцию невообразимого ужаса: как же так, не может такого быть, неужели я целый год выбиралась из депрессии - и все это зря? Все эти мучения, страдания, ужасы безъязыкости, веселые синие упаковки фенибута, написанный за год роман, две резиденции, духовный рост (или упадок, не важно), в целом вся эта душевная работа по преодолению драмы распада - куда мне девать весь этот опыт? Нет, это мой опыт, и я оставлю его себе, подумала я во сне, это неотменимо, я теперь другой человек, и того предыдущего, который был кому-то другом, здесь уже нет, это какая-то перезаписанная кассета. А ведь суть сна была радостная, я обрадоваться должна была.

Кстати, перезаписанная кассета мне тоже часто снится, и это тоже, как правило, кошмар - перематывай сколько угодно, в прошлом все равно все уже изначально другое.

dusya

материя уже давно исчезла. как я провел октябрь.

Так. А вот теперь после резиденции прошел уже чертов месяц. И если бы не "Пятнашки" в сообществе txt-me (длинные и приятно тягучие, как послежизнь и тентакли Ктулху) и не приезд flamme_tirre, с которой мы сгоняли в осеннюю сказку Бард-колледжа (теперь я знаю, что три года прожила рядом с бензоколонкой, которую воспел Боб Дилан в финальной строчке песни Subterranian Homesick Blues, и нет, это не городская легенда), я бы, наверное, ничего не запомнила про пролетевший грустной осенней птицей месяц октябрь, потому что все остальное было восьмичасовой гномской шахтой, в которой я добывала восковые слезы, и где у меня появилась новая растерянная начальница Изабель (но не будем об этом, все люди трагичны и растеряны, и я тоже).

Я-то думала, что весь октябрь буду бойко редактировать свеженаписанный роман! Ха-ха, еще чего. Я к нему даже не притронулось. Может быть, для него это шанс отлежаться и набухнуть какими-то дополнительными смыслами (только бы он не пророс в Пелевине от этого вот отлеживания - у меня до сих пор совершенно шизофреничная паранойя касательно того, что все наши неоконченные дела доделывает Дэвид Боуи в раю, а все наши недописанные тексты дописывает Пелевин - но только достойные, конечно. Недостойные не дописывает. А придумывает сам, хаха). Я даже не успела толком отрефлексировать тот факт, что он наконец-то написан. Помню только смутные, прорывающиеся сквозь водянистую мглу измененного состояния сознания, неоновые вспышки - вот я дописываю предпоследнюю главу, и она завершается ровно на песне Pink Frost - и я в изумлении осознаю, что речь в тексте идет практически именно о том же, о чем в песне - хотя содержание текста я уже давно знала (ближе к концу текста финал сложился как-то сам собой! о господи, это спойлер к неизданному роману! нужно будет потом спрятать этот пост, and this thought fills my heart with pink frost), а вот с песней сложнее. Я вылепила себе какой-то дико нелепый плейлист перед резиденцией - попробовала вспомнить все свои любимые песни разных многих моих сложных лет (хе-хе) и сделала что-то вроде персонального таймлайна, чтобы слушать его подряд, от рождения до, так сказать, финальных вздохов. Не очень понимаю, почему. Может, я решила, что помираю и захотела вспомнить свою биографию, сложно сказать. Может, давно музыку не слушала и соскучилась. В общем, предпоследняя глава закончилась на Pink Frost этого таймлайна (2011 год), а последняя - на поездке в Нью-Йорк (2009 год, Bat For Lashes "Daniel"). Ну и отвалившаяся буква "о". Кстати, с буквой "о" вышло отлично - когда я принесла макбук в ремонт, чтобы мне прилепили туда новую букву "о", выяснилась, что в новые корпуса макбуков нельзя вклеить новых буков (блять, простите), поэтому мне бесплатно сменили корпус. Это было очень кстати, учитывая, что старый корпус недавно спрыгнул со стола, а также в нем была старая немножко уставшая, чахоточная батарейка-бабушка в вязаном чепце. В новом корпусе новая клавиатура, новая юная батарейка-гимнаст, новая жизнь и новый этап всего. Буква "о", получается, выпала не зря, втащив в мою жизнь новенькую батарейку. Мне нравится быть человеком с написанным романом: роман хранит и бережет (это мы уже разобрались с тем адским грузовиком в сатанинском Трентоне), он что-то вроде предварительной версии урны с собственным сияющим прахом, которую можно всюду таскать с собой и выебываться.

Я хотела объявить ноябрь персональным Месяцем Редактирования Романа, но вдруг заметила, что уже пятое число. Кажется, шанс просран! Ну ничего.

Где-то в середине октября я зашла в книжный Макналли-Джексон посмотреть, есть ли там какие-нибудь новые хорошие книжки, и вдруг расплакалась, взяв в руки роман какой-то британской женщины, которую сравнивают с Джойсом (так и пишут: мол, новый Джойс пришел) - это роман в полторы-две тысячи страниц с утками и городом в названии, написанный одним-единственным предложением: своего рода поток сознания женщины-героини. Что-то во мне сломалось, и я не могу объяснить, что именно. Вера мне недавно сказала: "Знаешь, мне кажется, я уже никогда не стану писателем", и мне стало очень страшно - не от того, что Вера никогда не станет писателем, по мне она вполне уже стала, и значит дальше уже не страшно; скорей от того, что мы теперь все как бы в такой точке, где мы можем спокойно говорить о том, что кем-то уже никогда не станем. Сама возможность состояния, в котором можно сказать, что ты уже никогда не будешь где-то или никогда не будешь кем-то, вмораживает меня в двухтыщастраничный бумажный лед вечно вопящей буквой о. Нет-нет, впереди еще что-нибудь есть, конечно же. А все, что я не запишу, навсегда исчезнет (и, значит, этого не было никогда).

К счастью, в один из таких тревожных моментов случилось Повторное Чудо Явления Патти Смит, которую как-то притягивает, вероятно, ситуация, в которой я подписываю свою новую книгу кому-нибудь из хороших любимых подруженек! Да, Чудо Явления Патти Смит происходит в кафе, находящемся рядом с ее домом, но я бы не сказала, что она сидит там прямо каждый божий день (как и я). Но стоит мне туда прийти с подругой и собственной книгой, чтобы подписать ее для подруги - приходит Патти! В прошлый раз я подписывала там "Воробьиную Реку" для gedda (господи, как это прекрасно, как в старые добрые времена, ссылаться на живых людей в жежешечке!) - и мы встретили Патти, и я подошла к ней, и сфотографировалась с ней и с моей книгой, и она подписала ее тоже (должна же она была что-нибудь подписать, почему бы не мою книгу). В этот раз вышло еще страннее - мы встречались в этом кафе с flamme_tirre в ее день рождения. Я по какому-то сложному наитию купила ей в подарок ЗАРАНЕЕ ПОДПИСАННУЮ УЖЕ книгу Патти Смит "Год обезьяны" (подписанные книжки Патти продаются в том же книжном Макналли и Джексон, рекомендую!), а также взяла с собой "Землю случайных чисел". Естественно, в кафе оказалась Патти - сидела за тем же столиком, что и в прошлый раз, со своей дочкой (как и в прошлый раз), и когда flamme_tirre вбежала в кафе, я с чувством глубокого удовлетворения протянула ей книжку Патти Смит, сказав:

- С днем рождения! Вот первая часть твоего подарка. А вот там сидит вторая часть твоего подарка. И ты должна их объединить. Это все, что я могла сделать.

Именинница деловито кивнула, потому что она даже не врубилась в то, что происходит. Еще бы.

Уже потом мы поняли, что у нас получилось два совпадения, которые наползли друг на друга, и это очень сложно объяснить самой Патти! Первое совпадение для flamme_tirre - в ее день рождения, в который она, черт подери, приехала в Нью-Йорк из Европы, она получает в подарок книжку Патти Смит - и именно в этот момент рядом находится сама Патти Смит! Да, это чудо, восторг, Карл Густав Юнг, радость и фейверверк. Но стоп, это еще не все. Тут еще и мое совпадение - каждый чертов раз, когда я прихожу со своей новой книгой в это кафе, чтобы подписать ее своей подруге, там сидит Патти Смит! Мы попытались объяснить это Патти Смит - вот у нас, мол, Татьянино книжное совпадение (и нам нужна еще одна фотография Патти Смит с Татьяной и ее книгой), а также еще более невероятное днерожденное книжное совпадение (человек получил в подарок именно ее, Патти, книжку! причем уже подписанную! но теперь ее надо подписать еще раз!). Короче, я запуталась. Надеюсь, вы сами не запутались. Две книги, два совпадения, одна Патти. Такие дела.

- Это дико, - сказала я, объясняя Патти ситуацию. - Я сама не могу это объяснить.

Патти ужасно добрая и хорошая, вот что важно во всей этой истории. Ей ничего не нужно было объяснять - она подписала днерожденческую книжку еще раз, уже персональным образом, сфотографировалась с именинницей (причем сама это предложила), сделала также со мной уже традиционное фото "Татьяна, ее новая книжка и Патти Смит", обняла нас и упорхнула. Это все не чудо никоим образом, конечно же. Чудо - это, скорей, тот факт, что Патти Смит вообще существует, и что с ней теоретически возможно жить в одном городе. О том, что мы с flamme_tirre родились в год обезьяны, можно даже не говорить, это и так понятно.

Хорошо еще, что мы с Патти не были на фото так похожи, как в прошлый раз - по какому-то наитию тем же утром я оказалась в парикмахерской, забежав туда просто немножечко подровнять концы волос, но в результате потребовав отрезать их по плечи (теперь у меня прическа, как у позднего Курта Кобейна, но зато теперь уже никто не говорит, что я похожа на Флоренс Уэлч, увы, прошло это золотое время).

В октябре я плакала два раза (я теперь как Игнатий Лойола, который вел дневники своего слезного дара: "1 октября. Слез нет. 2 октября. Слез нет. 3 октября. Были слезы! Были! 4 октября. Слезы!!! 5 октября. Слез нет"), первый был в книжном, а второй, когда я искала что-то среди серых камней, в смысле, старого своего ЖЖ и случайно прочитала подряд несколько собственных постов за лето 2008 год. Какое было странное, дикое, пронзительное время. Я до сих пор считаю, что адронный коллайдер, который тогда разогнали бозончиком, таки не случайно сломался: на самом деле это был квантовый Чернобыль, и мир все-таки разрушился и нас затянуло в чорную дыру (или это можно как-то научно переформулировать, но нет сил: затянуло! тянуло-потянуло и таки затянуло!). И вот что страннее всего: то, как именно я все записывала в те времена, это именно что попытка разобраться в том, в какого рода чорной дыре я нахожусь - причем некий инструментарий для анализа у меня уже есть, а вот знания правил о том, как это все работает, еще нет - потому что я как будто интуитивно чувствую, что как только я разберусь в правилах, я тут же стану играть по этим правилам и тоже исчезну. Я долистываю до самого счастливого дня того лета (а может, и всего десятилетия) - там Пол Маккартни поет мою любимую песню "Цэ луна" на концерте в Киеве под кромешным дождем, и я стою по колено в потоках киевских слез счастливая и тихая, плечом к плечу с Саакашвили в трениках, и думаю о том, что я была так близко, а через 10 лет буду еще ближе. И ведь правда - через 10 лет будет его тайный концерт на нью-йоркском вокзале Гранд Централ - там я была так близко, что даже попала с ним на одно фото - могла бы дотянуться рукой, но, наверное, не нужно дотягиваться. Возможно, я больше уже и не увижу его никогда - потому что ближе уже невозможно.

Столько всего изменилось за 10 лет, страшно подумать. Хорошо, что я все записала, даже если я, по сути, записывала это вот кровавое ничто, пустоту, страдание и немощь. Все равно это, наверное, лучшее, что я могла сделать со всем этим - не дать ему исчезнуть.

Рецензий на книжку пока что нигде нет, зато про нее написал Читатель. Даже если бы у книги был только один-единственный читатель - вот этот самый - это все равно было бы достаточно, потому что этот читатель, по большому счету, как будто бы я 10 лет назад. В то самое лето сломавшегося коллайдера.

Ноябрь начался нечаянным концертом группы "Мумий Тролль", на который я попала случайно (знакомые предложили бесплатный билет, я и пошла). Несмотря на то, что, возможно, для меня единственной во всей этой толпе томный Лагутеныч в белом пальто не был сладким вестником ностальгии и озерным туманом юности, на концерте мне было удивительно хорошо - как будто бы я лежу на летнем лугу и ангелы мне поют и брызгают на макушку фиалковой водичкой. Причем это "удивительно хорошо" даже не было связано с самой музыкой - я никогда не была поклонником "Мумий Тролля", и из всех их песен мне нравится только кавер на California Dreaming - на мой взгляд, самый идеальный кавер ever. Если бы я была кавером, точно была бы этим самым.

Так вот, невероятный серотониновый приход от концерта оказался совершенно физиологической, предсказуемой нейронной реакцией - мой мозг уже привык, что если я иду на концерт бесплатно, это значит, что я должна писать про него статью, потому что это, стало быть, музыкальная журналистика тут у нас происходит. И он от ужаса съеживается в ожидании бессонной ночи написания репортажа в режиме адского марафона. Только вот репортаж мне писать не надо. Вообще ничего не надо. Это ощущение "ты за это не платишь, но от тебя никто не ждет текста" - просто невероятное какое-то облегчение, оно действует, как чистый героин. Даже когда я это пишу, у меня приятно покалывает в затылке и кончиках пальцев. Я думаю, что для того, чтобы у меня улучшилось настроение, мне достаточно представить любой бесплатный концерт кого угодно, и подумать о том, что никто наутро не ждет от меня про это репортаж. Тут я наверняка собака Павлова - но, скорей, того, который записал два с половиной альбома с Питером Кристоферсоном.

Вчера случайно обнаружила, что у Джеффа Линна вышел новый альбом его воображаемой группы ELO (тут я его очень понимаю - скоро я сама буду писать тексты от имени себя и своих друзей из 2003, которые уже чорт знает где; возможно, кстати, я именно их недавно и написала) - включив первую же песню, я почувствовала, что ошарашена тем, как именно я это все ощущаю: да, там нет вообще ничего нового, из всей этой истории вообще целиком изъята новизна как категория (и поэтому здесь присутствует что-то от вечности и послесмертия: в мире мертвых изменение невозможно), но оно действует точно так же, как 10, 20 и 30 лет назад. Неизменность, возведенная в состояние формулы неизменности, что ли. Волшебного эликсира неизменности. Фиг знает. Не это важно. Важно другое - вот Линн написал песню о том, как он выступил на стадионе Уэмбли и как ему самому это все было волнительно и прекрасно; вот какой-то фанат пишет на youtube комментарий: офигеть, это какой-то запредельный уровень само-осознанности, который может быть в рок-музыке; а Линн ему там и отвечает: а вот пожалуй что и правда! - тем самым закольцовывая запредельность этой само-осознанности до чего-то, побеждающего и запредельность, и время, и этот чертов рванувший в 2008-м коллайдер, нафаршировавший нами чорную дыру.

Лично я как одна из незаметных деталей этой сложной фаршировки почти что поняла, зачем я сделала общение со всеми этими людьми своей первой профессией - музыканты были, пожалуй, единственными доступными для общения персонажами, которые смогли это вот неопределимое и побеждающее запредельность и время превратить в свою не только первую, но и последнюю, окончательную профессию, фактически доказывая, что такое возможно. И никакой другой жизни они не помнят и не знают - то есть, в этом состоянии максимальной осознанности и измененного состояния сознания проводят всю свою жизнь и умирают, так и не узнав, как, скажем, видят мир обычные люди. Да, это простая мысль, но она от меня все эти годы ускальзывала, не давалась - меня во всем этом привлекала не столько музыка, сколько возможность коммуникации с теми, кто в этом состоянии абсолютной делириозной измененности сознания провел всю свою жизнь и иной, обычной человеческой жизни не знал и представить себе не мог - но при этом был уверен, что именно ее и описывает в своих песнях. Ой, да мы все были в этом уверены. А потом смотришь на этого вечно молодого Линна - а он там по чистому полю идет, и дрон над ним летит, и сразу понятно, что всю свою жизнь он провел в какой-то иной версии реальности; и мы пытаемся какую-то тень этой версии зацепить, принять, поверить в нее как в единственно возможную, но нет, все-таки нет. Протянуть руку получится, но коснуться не выйдет никогда, даже если рука наткнется на что-то, напоминающее материю. Материя уже давно исчезла в нашем мире пост-гравитационного коллапса.

dusya

и у нас есть имена

Я уехала из резиденции ровно неделю назад, и за неделю только сейчас нашла впервые целый час времени, чтобы хоть как-то побыть собой отрефлексировать происходящее: меня с размаху погрузило в сплошной рабочий ад. Оказалось, что в любимых свечах Апокалипсиса образовалось новое руководство, которое иерархически зависло где-то между мной, отсутствующим до сих пор менеджером и французским начальством, и в отношении заменяющего меня Фурканчика у него случился импринтинг утенка (правда, вышло так, что с новым руководством мы в недалеком прошлом делали совместные ивенты и я с этой девочкой множество раз беседовала про копченый чай, потому что раньше она занималась копчеными чаями, такое -  мир и правда тесен и чудесен! - но в качестве нашего нового сэйлс-менеджера ее утенком стал Фурканчик, или просто, что более вероятно, он очень хочет им стать, кря-кря). Хожу всю неделю и бешусь - какая я была добрая и хорошая! в августе я целую неделю уговаривала французское руководство не побояться еще раз довериться Фурканчику и позволить ему заменить меня на месяц (они уже дважды его увольняли). И тут я возвращаюсь, в бутике срач, Фурканчик делает загадочное лицо и в ответ на любой вопрос о том, почему ничего не сделано, обиженно отвечает: "Я делал бюджеты!". Почему по стенам ходят тараканы? Таня, я делал бюджеты. Почему я не могу ничего найти, и тут 117 (серьезно) нераспакованных коробок! Таня, я делал бюджеты. Куда делись 150 капсул неспрессо, которые я купила перед отъездом? Таня, я был в стрессе и я делал бюджеты. Почему перед тем, как сделать самое простое действие, ты пишешь письмо новому сэйлс-менеджеру, хотя ты получил от меня инструктаж? Бюджеты?

- Тебя уволят, - мрачно сказал Фурканчик, притащившись в конце рабочего дня прямо в момент, когда я заканчивала заполнение каких-то финансовых таблиц. - Готовься. Ищи новую работу. Я как друг предупреждаю. Мне тебя так жаль. Тебя уволят. Они избавятся от тебя при первой же возможности. Вот увидишь. Ты будешь безработная и бездомная. Тебя выбросят, как собаку. Вышвырнут умирать в нищете. Твой контракт ничего не значит. Ты уже лучше прямо сейчас подыскивай себе работу. Я говорю это, потому что ты мне очень нравишься, и я тебе сочувствую. Тебя скоро уволят. Бедная ты бедная. Беда пришла.

- Отъебись, - сказала я. - Выключи паранойю. Я тебя наняла заменить меня. Зачем ты приходишь и говоришь, что меня уволят? Ты метишь на мое место? Это я и так знаю.

- Они от тебя избавятся, - с ледяными зелеными огоньками в глазах говорит Фурканчик. - Я просто тебя жалею. Я уже чувствую, что тебя выбросят. У меня нюх.

- Счастье, что у меня есть и другая жизнь, помимо этой, - вздыхаю я. - Давай ты уйдешь и дашь мне закончить мой рабочий день.

- Уволят тебя, вот посмотришь. Им наплевать на людей. Им плевать на всех. Ты для них ничего не значишь. Тебя уволят.

- Ну, почти три года не увольняли, - говорю я.

- Потому что тебя было некем заменить! - кричит он.

- ПАЛЕВО! - хохочу я. - А ТЕПЕРЬ ЕСТЬ! Все, слушай, давай иди домой, спасибо тебе, что заменил меня, дал месяц побыть писателем.

Во всяком случае, говорю я себе, я дописала роман.

Блять, этого не может быть, говорю я себе снова, неужели это правда.

В общем, я правда дописала большой текст, пусть он и ужасно сырой пока что - но законченный, тем не менее. Я потом отдельно про это попытаюсь как-то порефлексировать. Оказывается, чтобы написать большой текст, нужно совсем не то, что пишут во всяких руководствах о том, как пишутся большие тексты. Все не так, все не то.  В моем случае мне помогли совершенно простые вещи: сияющее знание о том, что какие-то прекрасные люди оплатили мне месяц в резиденции (ответственность перед ними), страх не договорить, а еще понимание того, что в большой текст просто невозможно втиснуться обратно, если выпадаешь из него. Целую неделю я просто перечитывала уже написанное в течение прошлого года, пытаясь как-то попасть обратно в текст. А когда попала - то поняла, что выпав из такой громадины, я больше никогда не проникну в нее снова, это просто невозможно. И я в каком-то кромешном делирии, в измененном состоянии сознания, из которого я практически не выходила, по 15-20 тысяч знаков в день, закончила все за 20 дней ровно.

1 октября я написала последнюю строчку, и у меня от компьютера отвалилась буква О.

0, подумала я, над0 же. В0т как 0н0, 0казывается, пр0исх0дит.

Я выпила стакан вина, прислушалась к себе - чувствую ли я, что закончила большую работу? Но нет, я ничего не чувствовала. Меня разве что немножко бесило, что мне еще пару месяцев как минимум придется редактировать написанное - огромный сырой распадающийся текст, где не совпадают даты, времена года, биографические факты и истории персонажей - все это нужно четко определить, упорядочить, сто раз проверить эти 40 авторских листов (господи, это что, правда?) на предмет соответствия самим себе, научным фактам (тут тоже момент беспокойный), внутренней логике текста, таймлайну текста и настоящему историческому таймлайну.

Последние два дня резиденции я ничего не делала - валялась на качелях, пила лимонад, играла в "Терапию" и "Крокодила" с новыми друзьями, придумывала ужасно смешные шутки (так странно, в резиденции я была прямо королева смешных шуток! никогда не подумала бы, что у меня получится быть смешной на иностранном языке!), уже привычно вытряхивала в стакан десятки мраморных вонючих клопов (они добрались до Нью-Джерси, между прочим - вчера читала в новостях, что уже прямо вот через реку Гудзон наблюдается невиданное нашествие вонючек, которых мы в последние дни уже с некоторой снисходительной ласковой заебанностью называли просто stinkie - какая-то аномалия на Восточном Побережье в этом году) и думала: что я чувствую? Я же всю жизнь хотела написать роман - и вот что? Что я чувствую? Но я просто чувствовала, что какое-то время побыла кем-то, кто написал роман, и это было какое-то высшее человеческое и нечеловеческое счастье.

Вернувшись в Нью-Йорк, я отработала день на галерах (в любимых свечах) и тут же укатила в компании еще троих бедных художников из Бушвика (вру, одна из нас закончила аспирантуру MIT по квантовой физике и бактериям, и если бы я была умнее и моложе, то это должна была быть моя судьба, моя! но нет, я бедный художник в матросочке скакал, увы) на свадьбу подруги Насти в Пенсильванию. Ночью накануне свадьбы мне приснилось, что меня приносят в жертву на каком-то торжественном мероприятии - перед жертвоприношением я со всеми прощаюсь, обнимаюсь и говорю всякие прощальные напутственные слова. Страх смерти это нормально, рассудила я, это точно как-то связано с написанием большого текста (оказалось, что страх смерти - самый мощный движок и мотивация; почему мне этого никто не сказал? чтобы дописать большой текст, достаточно просто начать - а потом вдруг осознать свою смертность). Теперь мне кажется, это был какой-то пророческий сон. Мы доехали на электричке до Трентона, самого криминального города в Джерси, и взяли Убер до Пенсильвании. Нам достался упоротый водитель - буквально. Он не мог говорить, что-то отстраненно мычал, смотрел в пустоту и не отвечал на вопросы. Думаю, это была синтетическая марихуана. За рулем. За рулем была синтетическая марихуана, огромный разваливающийся косяк. Когда косяк уже разогнался и куда-то мчал, не реагируя на наши тревожные повторяющиеся вопросы о том, куда мы едем (он, правда, один раз ответил, буквально сказав "куда доедем, туда и ехали"), бедный художник из Бушвика Полина сказала: ЧТО ПРОИСХОДИТ! РЕБЯТА, КУДА ОН НАС ВЕЗЕТ?

Я подняла голову и увидела, куда. Он вез нас на тот свет! Мы на большой скорости ехали по односторонней дороге против движения. Как я узнала, что против движения? А нам в лоб ехал огромный хромированный трак. Односторонняя дорога была рукавом съезда с хайвэя. Увидев тормозящий трак, я спокойно сказала: "О, мы едем по встречке", после чего задумалась, пока трак тормозил. Оказывается, в таких ситуациях жизнь и правда проносится перед глазами! В смысле, время замедлилось. Я долго и вдумчиво размышляла о том, кто погибнет сразу (непристегнутая девочка Таня из MIT и бедный художник из Бушвика и Пуэрто-Рико Хералдо, сидящий впереди), потом раздумывала, останемся ли мы с Полиной инвалидами или нас сокрушит сразу. Пришла к выводу, что есть шансы все-таки умереть быстро, успокоилась. Потом подумала про свой сон, вспомнила его в деталях. Потом подумала, что как хорошо, что я не только дописала роман, но уже и выслала его кое-кому на хранение, как чувствовала что-то. Еще подумала: только не у Шубиной! И не в Ад Маргинем! (и правильно подумала! небось, отредактировали бы!). Потом я словила себя на том, что не могу поверить в то, что это все. Как интересно, восхитилась я, даже в последнюю минуту жизни человек не верит в то, что это все, что все закончилось. И да, действительно перед этим думаешь: да ладно, неужели все. Да не может быть, блять. Что, вот прямо так? Да нет, пацаны, вы чо. Обычное дело, неверие в собственную смертность и одновременное принятие ее, пришла я к выводу. Ну, хорошо хоть, что не страшно. Даже пожалеть не о чем. К тому же, это так похоже на известную нам всем песню The Smiths. Take me oooout, toniiiight.

Трак успел затормозить. Мы выскочили из машины и оказались в гетто. Кругом были сожженные деревянные дома, кучи мусора и какие-то зомби. Через 10 минут нас, еще даже не сообразивших, что произошло, подобрала веселая 60-летняя шлюха из Пуэрто-Рико, немного выпившая и размалеванная, как персонаж раннего Альмодовара, но по крайней мере соображающая и говорящая.

- Парни, что вы делаете в нашем гетто? - с интересом спросила она, рассматривая нас. - Это самый опасный район во всем США. Тут знаете какая статистика убийств?

- Знаем, - участливо сказали мы. - Нас как раз только что чуть не убил водитель убера.

- Тут недавно водитель убера убил девушку, - сказала она. - Изнасиловал, а потом медленно зарезал. Давайте, залезайте. Довезу, куда вам надо. Откуда ты, красавчик? Из Пуэрто-Рико? НО ВЭЙ БЭЙБИ!!!

Дальше она перешла на испанский и уже не уходила с него. На английский она перешла только один раз.

- Вот вас двоих зовут Таня, - сказала она мне и другой Тане. - И я не могу понять. Девчонки. Какого хера. Вас. Зовут. Таня. ПОТОМУ ЧТО ТАНЯ - ЭТО НАШЕ ЛАТИНА-ИМЯ БЛЯТЬ!

- Татьяна, - вздохнула я. - Называйте меня с этой минуты Татьяна.

"и мы живые, и у нас есть имена"

теперь бы надо продолжить, но -

dusya

новый вид плуга, клоп-интриган, лозоходческая драма

Пользуясь тем, что я пока что все еще я, а также наличием времени, веду многословные беседы с друзьями.

- Не рассказывай мне, что такое мошка в глазу. Я это лучше тебя знаю. Я настолько хорошо это знаю, что могу различать мошек во времени и пространстве по вкусу.
- Это как?
- Ну, например, августовские мошки в Ленинградской области - они сладкие...

*
- Выяснилось, что эта птичка называется - мухоловка обыкновенная. Как можно было назвать птицу мухоловка обыкновенная? Что вообще в голове у орнитологов? Вот птичка новая полетела, как же мы ее назовем, а что она делает - о, ловит мух. Будет мухоловка. Они называют птичек, как раньше помещики называли крепостных крестьян: и будет твоя фамилия Молотков!

*
Пока от нас временно отступила чума (ничем иным мы не называем чуму, извините), мы переживаем вторую волну вторжения лесных мраморных вонючих клопов. Они бродят по всем поверхностям плоские, как черепахи, все их ноги растут у них ровно из середины плоской впалой груди - и вертят усами и руками, как ненормальные. Это период активности: последние деньки тридцатиградусной жары перед осенью. У мраморного вонючего клопа в это время только один инстинкт - пробраться в жилое помещение любой ценой, даже ценой жизни, потому что если не пробраться, жизни все равно не будет. Только в жилом помещении мраморный вонючий клоп может загибернировать и продержаться до весны. Гибернация в полевых условиях грозит клопу смертью. Поэтому несмотря на отсутствие разума и сознания клоп превращается во всесокрушающую интенцию и неоспоримое намерение. Они как-то пролезают через мелкие тонкие щелочки в решетках кондиционеров, через провалы и расселины в стенах, через шатающиеся под напором ветерка москиные сеточки. Пробравшись в комнату, клоп начинает хлопотать, суетиться, перелетать с места на место с неприятным гулом, и пытаться загибернировать в укромном уголке. Как правило, укромным уголком клоп ошибочно считает банный халат, озерное полотенчико, стаканчик для карандашей или складочку блокнота - все это доставляет человеку дополнительные страдания. Пока клоп находится в поисках места для гибернации, он беспорядочно перелетает с места на место и недовольно гудит. Человек для него - такой же объект, как и все остальное: поскольку клоп зело вонюч, механизм страха перед человеком в него не встроен. Клоп может попытаться загибернировать у человека на голове, в ухе, в капюшоне. Ночью писательница Дедриа писала всем нам тревожные сообщения: у меня в комнате трое клопов, я не могу заснуть. Я написала ей слова поддержки и утешения, а также сказала, что лично я видела, как Джинджер однажды собрала клопа бумажкой и утопила его в унитазе, но я бы на такое не решилась. "Таня, умоляю, приди и помоги, - писала Дедриа. - Я в комнате Е3. Клоп сидит у меня на прикроватном абажуре". "Дедриа, прости, пожалуйста, - отвечала я. - Я малодушный мудак. У меня паническая фобия клопов. Если ты слышала, как я иногда страшно кричу на русском языке - это значит, что мимо меня пролетел клоп. Я не могу сдержаться и начинаю орать: сука, пошел отсюда!". Утром я увидела в коридоре абажур Дедрии - где-то в три часа ночи она выставила его вместе с мраморным клопом и смогла немного поспать.

Пишу пока что на свежем воздухе среди трав - в студии трое клопов выбирают себе колыбельку, по очереди перелетают с места на место и негромко переговариваются. Нет, их нельзя смахнуть, в сотый раз объясняю я кому-нибудь, когда его смахиваешь, он пролетает круг и снова садится на то же место. В студию попасть нельзя - хитрые клопы рядочком сидят вдоль кромки двери - как только я приоткрою дверь, они набегут внутрь. Как они понимают, что сидеть нужно на самом верху двери с краю? Откуда в них это знание? Еще десяток сидит на пороге - эти набегут тоже. Дверь буквально облеплена клопами - как зомби, они стремятся попасть внутрь. На дверной ручке висит совсем маленький, с десятицентовик, клопик-малютка - этот уж точно обязан дожить до весны и удачно загибернировать.

С другой стороны, никого не тошнит - и то хлеб.

Ездили вчера на озеро с новенькими колонистами. Поскольку у нас довольно особенная группа "дедов" (мы все въехали 3 сентября, такое редко бывает в арт-резиденциях, где люди прибывают по одному - а тут завезли сразу целую группу после небольшого перерыва), которых сильно сплотил опыт чумы, сумы и тюрьмы, мы решили как-то снизойти до новеньких и поехать на их машине на озеро, чтобы заодно показать им, как найти то самое наше озеро, где мы бойко плаваем среди зеленых мягких трав, обвивающих и убивающих всех, кто не знает про канал - да, в озере есть канал. Это чистая вода, лишенная убивающих трав, тянущих тебя на дно. Зона отсутствия влияния озерного царя. Пока мы ехали на озеро в машине какой-то новой девочки, немецкая художница Катрин бойко показывала дорогу - вода налево, направо, теперь налево. Катрин обожает воду и рисует только воду и себя в ней. На каждой ее картине изображена сама Катрин, в неоновых лучах уходящая под воду.

- Катрин, я бы в жизни не запомнила дорогу так хорошо, - говорю я. - Ты, видимо, такой любитель воды, что у тебя нюх на воду.
- Может, - кивает Катрин.
- Точно, у тебя дар! Знаешь, есть такая штука, когда человек знает, где вода. С палкой такой кривой ходит и идет к воде. Лозоходцы! Короче, это называется лозоходцы. Они ходят по полю с рогатиной!
- Да, я знаю, моя мама так делала!
- Твоя мама? Ничего себе! Так у тебя это семейное! А почему мама это делала?
- Потому что у мамы шизофрения.
- Блять.

На озере мы разогнали местных вирджинских рыбаков. На вопрос о том, кого же они там ловят, они развели руками: сома! ловим сома (сома садик я садила, сома буду поливать!)

Ну что ж, поняли мы, теперь нам есть кого бояться.

- Я не пойду в озеро, - сказала девочка, привезшая нас на машине на озеро, - Я посижу и почитаю. Я знаю про амебу, съедающую мозг, и мне страшно идти в проточную пресную воду. Было бы неприятно, если бы амеба выела мне мозг.

- А, моему мозгу и так недолго осталось, у меня мама шизофреник! - сказала Катрин и прыгнула в воду.

Я медленно спустилась в черные воды и поплыла. Мне показалось, что по моей ноге мазнуло что-то скользкое и древнее - сом, наверняка сом.

- Сом - это самая страшная рыба в нашей белорусской водно-мифической культуре, - сказала я девочке, которая боится амебу, съедающую мозг. - Считается, что сом может проглотить человека всего целиком. Сомы бывают по 2-3 метра и живут по 100 лет! Это своего рода акула Восточной Европы.

Потом я задумалась. Sharks of Eastern Europe! Какое клевое название для книги!

- И тебе не страшно плавать среди сома? - спросила девочка, которая боится амебу, съедающую мозг.
- Да нет. Эволюционно быть съеденной сомом - это норма. В этом нет смертельного ужаса. Когда тебя съедает животное, которое больше тебя в два раза - это не страшно, это порядок вещей. А вот когда тебя съедает что-то, что меньше тебя в миллион раз - это страшно.

И вот зря я это сформулировала! Надеюсь, я не побоюсь снова поехать на озеро.
dusya

вы ходили на норосайты смореть норофильмы, и схватили норовирус.

Кошмар продолжается. Сидя за столом за ужином, все смотрят друг на друга с недоверием, отмечая бледный лик, заостренный нос, трясущуюся ладошку, неловко плескающую пригоршню льдинок из графина в шаткий стакан.

- Я думаю, что нам надо сделать "тошнотный стол", - подает кто-то голос. - И сажать за него тех, кто только что переболел, но еще слабый. Потому что на них еще могут быть бактерии.

- Я слышала, что Джинджер сегодня ночью кашлянула...

- Я просто кашляла! У меня в горле першит, потому что я много распыляла краску!

- Все больные ходят со своими тарелками! И поставьте пометки на своих чашках, что это ваши чашки. И мойте их отдельно. Еще пусть больные набирают еду самыми последними. Вначале еду берут здоровые люди.

- Как здорово, какой отличный сюжет: эпидемия в резиденции художников! Давайте сделаем "тошнотный стол", а еще давайте все больные будут носить нашивки с изображением норовируса! Он красивый, зелененький. ДА, Я ИМЕЮ ПРАВО ТАК ШУТИТЬ, В МОЕЙ СТРАНЕ ВО ВРЕМЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ПОГИБ КАЖДЫЙ ЧЕТВЕРТЫЙ. Гетто-стол! Катрин, гутен абенд, пройдите зи битте за гетто-стол!

- Почему вы на меня так смотрите? Я не больна! Я просто захотела на ужин рукколу и больше ничего! Я просто сыта! Я ела в обед торт! А теперь я хочу рукколу!

Поняла, на что все это так похоже. Это же книга Яны Вагнер "Вонгозеро"! Удивительно - в замкнутом коммьюнити, пораженном эпидемией, все именно так и происходит.

Вечером все были такие нервные, что решили снова поиграть в "Терапию" - это винтажная игра из 70-х, повторюсь, страшно неполиткорректная. Там нужно кидать кубики и попадать то в психоз, то на кушетку - и отвечать на каверзные вопросы терапевтической викторины. Терапия, видимо, как-то снимала тревожность. Я уселась на дальнем диване, как в прошлый раз, чтобы писать свой большой текст, который в том числе про запрет терапии (он идет волнами - как правило, на 5 часов обдумывания текста идет где-то час-два его написания, и иначе никак!) - под веселые терапевтические вопли текст идет просто отлично! - но вдруг обнаружила на полке библиотеки огромную белую книгу про The Who.

Как совсем свежеактуализировавшийся поклонник The Who с детства я схватила книгу, конечно - она большая, с картинками, 2015 года - и прочитала ее, пока все играли в терапию. Оказывается, я многого не знала про The Who или забыла. В любом случае, теперь точно понятно, почему они были мне так дороги в юности - они и правда дико странные. К тому же, Пит Таунзенд тоже учился в арт-школе и люто ненавидел наркотики, особенно психоделики (серьезно? Пит, давай обнимемся!). И "Томми" - в каком-то смысле апогей этой ненависти. Еще большую ненависть Таунзенд испытывал к Вудстоку - по своим нынешним воспоминаниям, он ненавидел каждую богомерзкую секунду Вудстока. Выступление The Who там было единственным внятным и четко структурированным, цепким шоу ("Господь был наш осветитель" - говорил Энтвистл; ну, это про тот магический всем набивший оскомину момент с see me feel me на рассвете) - все остальное было немножко "пусти-повалюся". Ну, все знают о том, что во время концерта Who на Вудстоке на сцену вышел Эбби Хоффман и начал что-то задвигать про climate change политику и Вьетнам, и Таунзенд переебал его гитарой по голове (перенервничал) с криком "уебывай нахуй с моей блять сцены!". И цветочки в волосах, уии.

Еще я не знала, что менеджеры Who, Крис Стамп и Кит Ламберт - это два депрессивных гея-кинорежиссера, которые в то время просто-напросто мечтали снять фильм про мод-культуру, но вместо этого, пока искали героев фильма и погружались в эту музыкальную сцену, вдруг взвалили на себя четырех парней, которые крушат инструменты, потому что у троих подростковый ангст, а у четвертого синдром дефицита внимания (в каком-то смысле этот фильм все же оказался снятым в 2015 году - надо посмотреть). Еще, оказывается, у The Who действительно были объективно дико странные тексты в духе модернизма и поп-арта (мне и раньше так казалось, но я думала, что я это придумала), а также Пит Таунзенд изобрел Интернет. Я тоже думала, что я это придумала - я написала про это еще в 2000 году в статье про Таунзенда в "Музыкальную газету", мол, надо же, проект Lifehouse это же фактически про Интернет, который Таунзенд изобрел еще в 60-х! но теперь они и сами так говорят! Правда, проект так долго и мучительно рождался (в частности, из-за того, что Таунзенд заебался объяснять остальным, про что там вообще), что теперь он находится на стадии "возможно, это будет графический роман" - насколько я знаю, все долгоиграющие и мучительные проекты, которые десятилетиями не могут воплотиться, прощально зависают на самой драматичной стадии "возможно, это будет графический роман" - и дальше только смерть автора, увы, в буквальном смысле.

Еще, оказывается, Томми все-таки не про аутизм - а про трагическую ограниченность человеческого сознания восприятием (вот он! снова метаметареализм!). Возможно, просто сейчас все эти идеи, если их проговорить, не звучат дико - это что-то вроде абсолютно обыденного разговора (книга написана так, как можно говорить про The Who только в 2015-м - вообще вне этого уродливого дискурса рок-музыки, и с долей некоторой брезгливости к эпохе хиппи). "Его привлекала идея создать персонажа, чье восприятие не функционировало бы - так, он оказался бы заточенным в собственном воображении. Он отталкивался от идеи того, что жизнь в целом - это иллюзия, а все наши органы восприятия фактически замыкают нас в воображаемых стенах этой иллюзии. Таким образом, эта история стала метафорой нашего способа пребывания в реальном мире. Мы думаем, что мы находимся в этом мире по-настоящему, потому что ощущаем вкус, цвет, запах, видим мир, касаемся его - но фактически восприятие лишь усиливает иллюзию, и мы оказываемся в ней заперты. Отсюда и see me feel me touch me heal me". Вот это, конечно, номер. Я тоже про это много думала - когда слушала The Who давным-давно, в 90-х, но мне всерьез казалось, что все эти трактовки я просто выдумываю. Я помню, что отдавала свои статьи в "Музыкальную газету" и внутренне сжималась - мне казалось, что мне сейчас прилетит за эти выдуманные трактовки и притянутый во все эти истории за уши дзен-буддизм, минимализм и прочее. А теперь я читаю, что песня Баба О Райли - посвящение не только Мехеру Баба (образовательная минутка: Мехер Баба - это духовный учитель Таунзенда - святой 60-х и самопровозглашенный аватар, который всю жизнь молчал - он дал обет молчания в 1925 и держал его до смерти, до 1969 - а также ненавидел ЛСД и считал, что вселенная - это просто наше воображение, и ничего не существует, кроме некоей божественной энергии, которая проходит сквозь наше воображение и по-разному себя через каждого из нас проявляет, как через фильтр; впрочем, оно так и есть), но и Терри Райли! А теперь вот взрослый серьезный человек пишет про это в книжке, и это совершенно нормально. Получается, и тогда было нормально. "Шестидесятые заставили огромное количество людей выглядеть идиотами, - пишет автор, - А какое-то крошечное количество и вовсе превратило в убийц. Еще именно они обусловили позднейший взлет всякой мерзотной нью-эйджевской шарталанской чуши. Именно шестидесятым мы должны сказать спасибо за всю эту популярную сейчас калечащую бессмыслицу вроде лайф-коучей, магических кристаллов, гороскопов и ароматерапии. Давайте же скажем спасибо Питу Таунзенду за то, что находясь прямо в гуще этого массового помешательства, он сохранил скептический взгляд на это все - и видел в этом психозе то, чего практически все его коллеги углядеть не смогли". Вот и правда, спасибо дорогой Пит за мое счастливое детство! (черт, какой хороший чувак написал книжку! и небось его специально для написания этой книжки пригласили в резиденцию, раз она в библиотеке тут лежит?).

Еще, оказывается, когда The Who присылали звукорежиссеру демо-версии Квадрофении, звукорежиссер звонил Таунзенду и говорил: Fuck me, it's all very Wagnerian! это очень смешно, по-моему.

Еще в книге был потрясающий, очень трогательный момент про Кита Муна и депрессию - воспоминание Пита Таунзенда. По-моему, это самое лучшее описание депрессии ever. "Ты помнишь? Он проходил сквозь некое странное, внутреннее отчаяние, которое было невозможно ни выразить, ни разделить, ни утолить. В этом состоянии он мог расплакаться прямо на сцене - он был в глубочайшей депрессии. Было сразу видно - ему было что-то нужно, он не мог понять, что именно, хотя точно знал, что он никогда, никогда это не получит - как минимум потому, что он никогда не поймет, что это за нехватка. И в каком-то смысле он хотел, чтобы мы ему в этом помогли. Но мы не могли принести ему это "не знаю что", и артикулировать за него эту проблему тоже не могли - и все утопало в немоте и невозможности найти нужные слова".

Невозможность найти нужные слова и разговор про эту невозможность - в целом очень про The Who.

В каком-то смысле The Who - это мета-модернизм, говорит автор. Потому что ни один человек в истории рок-музыки, кроме Таунзенда, не писал так много песен о том, что это вообще за песни. Действительно, часть песен Who - это классический само-сознающий нарратив, что тоже отсюда, из конца две тысячи десятых смотрится достаточно дико, если перетащить это в начало 70-х.

Еще я не знала, что старенький Джон Энтвистл умер не от сердечного приступа, а от кокаина! То есть нет, он умер от сердечного приступа. Но сердечный приступ у него был от передоза кокаина. Вот дебилизм, сказали друзья Энтвисла, когда он умер - чувак, у тебя были все сраные 70-е, чтобы это сделать, но кто делает так в нулевых?!

В общем, в резиденции я пережила ревайвл своей любви к The Who и чрезвычайно этим горда. Нет, это совсем не стыдно любить все эти старенькие группы, особенно верифицированные временем. Все что я разлюбила, со временем испортилось. Все, что я продолжила любить, стало еще круче, чем было. Это очень вдохновляющая штука, ха-ха.

* *

Писатели и художники, между тем, снова планируют вечер с песнями.
- О нет, - говорю я Катрин, художнице из Зальцбурга. - Мы снова пролетаем. Давай подготовим репертуар с европейскими песнями. Ну, европейскими.
- Европейскими? - радостно спрашивает Катрин.
- Конечно! Вот какие песни мы, европейцы, поем, когда собираемся вместе и у нас хорошее настроение. Какая-нибудь добрая, сокровенная европейская музыка.
- Einsturzende Neubauten? - с замиранием сердца говорит Катрин.
- Einsturzende Neubauten! - кричу я. - Бликса форева!

Мы обнимаемся.
- Вирус, - тихо говорю я. - На тебе вирус. Если я заболею, мы не сможем петь Einsturzende Neubauten!
- Я уже трое суток не блевала! - отвечает Катрин. - Вечеринке Einsturzende Neubauten - быть! Только лучше что-нибудь раннее, попроще. Типа Silence Is Sexy.

- О чем они говорят? - спрашивают американские художники, - Вы про кого вообще беседуете?
- Einsturzende Neubauten! - отвечаем мы хором. - Это такая европейская музыка.

На нас смотрят с недоумением. Ох не петь, не петь нам со всеми в обнимку Отиса Реддинга. Впрочем, в обнимку уже ничего в этой резиденции не будет и быть не должно.

- Кто сегодня тошнил, поднимите руки! - кричит за ужином кто-то из нас.

Все сидят, как пограничные столбики. Возможно, это победа. Но рано еще говорить, ох рано.
dusya

нас всех продолжает тошнить. удивление и оккультизм. синхрония кроликов.

Эпидемия продолжается, каждое утро проводим перекличку выживших.

- Я слышала, ночью кого-то рвало в нашем крыле... Неистово так рвало.

- Так. Мариам я видела, она ходит. Катрин не в нашем крыле, но она уже на ногах. Иди уже не рвет, кажется. Вчера за ужином она клялась, что ее не рвет. Джинджер уверяет, что она здоровая. Может, она уже заражена и лжет нам?

- Возможно, это я прочищала нос...

- Может быть, это рвало Дэниэла?

Поднимается черная поэтесса Ирин и говорит:
- Друзья, я хочу с вами попрощаться. Завтра я уезжаю домой.

- Почему у тебя такая короткая резиденция, всего пять дней? - спрашивает Дейрдре, которую уже не тошнит.
- Она длинная, но я блевала трое суток подряд и решила, что ну нахер, - отвечат Ирин. - Всем пока, вы очень прикольные.

Мы ходим по коридорам с баллонами, наполненными обеззараживающей пеной, и поливаем ими все, чего хотим коснуться, и чего уже коснулись.

- Кто спиздил обеззараживающие салфетки! - кричит кто-то в коридоре, перепрыгивая через черный хлеб и черный чай, который кто-то принес Катрин и поставил около ее двери, чтобы не заразиться.

- Уткозавр!

Ну конечно.

Я пока что держусь. Мы подозреваем, что жители Нью-Йорка (нас трое) уже давно подхватили заразу, просто лучше ей сопротивляемся - в конце концов, мы знакомы со всеми бактериями вселенной, поскольку катаемся в нью-йоркском метро.

За завтраком ведем беседы о современной культуре, и я продолжаю всех озадачивать перекрещивающимися контекстами.

Добавив меня в фейсбук, Гарлемский лгбт-художник из Гондураса Дэниел начинает восторженно пищать:
- Ву! Ву! Откуда ты знаешь Ву!
- Ву! Они преподавали у нас в Барде! У нас было несколько студийных визитов и мы практически друзья! Ву просто прекрасные!

- Мне до сих пор сложно называть Ву во множественном числе. - восторженно говорит Дэниел. - А ты сразу: хоп, они! Здорово. Я просто когда познакомился с Ву, он... точнее, она! - был в процессе перехода. Были. Ву переходили. Блин, я не могу. Они. Это так трудно.

- Ой, там все сложно. Мы в Барде тайком ходили за Ву, выслеживали, в какой туалет он пойдет, чтобы понять, откуда куда он переходит. Тогда у нас еще были гендерно бинарные туалеты в Барде, в первый год, и мы надеялись понять, какого Ву пола был при рождении.

- Слушай, я могу ошибаться, но там все очень сложно. Ву родился женщиной. А потом перешел в мужчину! Но потом встретил Бойчайлд и решил перейти из мужчины обратно в женщину. Поэтому Ву - они. Ведь он был женщиной, которая стала мужчиной, который теперь становится снова женщиной.

- Я, наверное, старая, - сурово говорит Дейрдре. - Но я не могу привыкнуть к этому всему. Когда я вижу "они", у меня в голове что-то ломается. Зачем ломать грамматику языка! Это чудовищно. Особенно для пожилых людей вроде меня. Я не могу запомнить имена и фамилии студентов, а также лица - это огромный стресс для меня как для профессора. Нет, я еще должна запоминать их МЕСТОИМЕНИЯ, чтобы их не травмировать! Я понимаю, что это новое поветрие в академии и что это важно - но мне с этим дико тяжело. А им пофиг! Они все сразу говорят: вот я мальчик, выгляжу как девочка, а местоимение я хочу, как у девочки. Но вот тут еще одна девочка, которая выглядит как девочка, но местоимение она хочет "он", потому что иначе она травмируется. Для меня это такой стресс, что я уже уволиться хочу.

- Но иногда "они" оправданы! - говорю я. - Вот, например, Дженезис Пи-Орридж. Когда он с женой, леди Джей, решил стать одним существом, они поменяли себе внешность и пол, и стали "они", и даже когда Джей умерла, Дженезис говорит от них двоих: мы видели, мы ходили, мы заболели лейкемией, мы умираем.

- Надо же, как королева. Мы покушали. - мрачно говорит Дейдре.

- Ты знаешь Дженезиса Пи-Орриджа! - восторженно кричит Дэниел. - Да что же это такое! Откуда ты его знаешь!

- Я двадцать лет в музыкальной журналистике! (вот и настал этот момент, хахаха). Но дело даже не в этом! Я поклонник его музыки чуть ли ни с детства.

- Но почему?

- Ну я в целом люблю это оккультное британское подполье. Пи-Орридж, Койл. Я даже пила водку в Москве с Питером Кристоферсоном, когда он был еще живой!

- С ума сойти! - радуется Дэниел. - Ты меня ужасно удивляешь. То есть, я НИКОГДА в жизни не подумал бы, что именно у тебя - именно такие знакомые и такие вкусы.

- Да, потому что я из России и у меня за пазухой медведь с балалайкой. Блин! Я была музыкальным журналистом! Это все норма! И я не из России!

- А почему ты перестала быть музыкальным журналистом?

Я задумываюсь.

- Меня достало, что какие-то неприятные мужики постоянно объясняли мне, как я должна писать, что я должна слушать, и как я должна на это реагировать. Почему-то у меня много лет была репутация "эта девочка, которая пишет про музыку". Даже когда мне было уже за тридцать и я писала книжки, я все равно была "а, эта девочка, которая пишет про музычку. про индастриельчик эзотеричненький пишет!". Я понимаю, что это не совсем про феминизм, это про другое. Хотя, может, и про феминизм.

- Да, творческим женщинам в постсоветских странах приходится не очень, - говорит Дейрдре. - Писательницам, режиссерам. Пишешь в стол. Снимаешь фильмы - тоже в стол. Я делала в 1993 году большое интервью с одной женщиной-режиссером, в Москве, мы говорили несколько часов. Знаете такую - Кира Муратова?

- О ГОСПОДИ, - кричу я. - ВЫ ЗНАЛИ КИРУ МУРАТОВУ?!

- Да, мы с ней виделись и делали огромное интервью. И пили водку в Москве! И я смотрела все ее фильмы!

- С ума сойти. Вы меня удивляете. Никогда в жизни не подумала бы, что вы знаете Киру Муратову!

- Мы все из Нью-Йорка, и мы все друг друга адово удивляем, - говорит Дэниел, - Поэтому нам надо организовать, когда вернемся, в Нью-Йорке творческий кружок выживших членов коммуны VCCA и регулярно встречаться для обсуждения оккультного индастриела и постсоветского кино!

Это правда, Дэниел, мы так и сделаем.

*
и вот еще напишу, чтобы не забыть. в сша у каждого штата есть свое название. джерси - садовый штат. нью-мексико - зачарованная земля (я не шучу). калифорния - золотой штат. джорджия - персиковый штат. не знаю, что там с вирджинией, но мне кажется, ее название - Штат Гигантских Странных Насекомых. потому что больше нигде я не видела такого множества гигантских странных насекомых. когда я ночью захожу в уборную нашего студийного комплекса и включаю свет, обычно я первым делом не выдерживаю и громким голосом ору:

- НАХУЯ ВАС ТАК МНОГО! КТО ВЫ ТАКИЕ? ПОЧЕМУ ВЫ ТАКИЕ СТРАШНЫЕ! А ДАВАЙТЕ ВЫ ВСЕ ОТСЮДА УЙДЕТЕ.

"саранча чешет коленом спину". никто никуда не уйдет, все они хотят быть с нами рядом. и гигантский палочник, и чудовищных габаритов саранча, и осы-строительницы, которые вылепили на стене флейту Пана, свирель смерти. и когда я по ночам возвращаюсь в комнату по гремучей гравийной дорожке, мои шаги тонут в раскатистом предсмертном стрекоте тысяч сверчков. сверчки везде. у нас даже в туалете в сливном бачке сидят два сверчка и переговариваются друг с другом: ты еще жив? ты еще не утонул? нет-нет. и я нет-нет. из приятного тут только бабочки - похожие на раскрытые книги с флюоресцентными форзацами.

*
И вот еще про чудо синхронии кроликов - тоже чтобы не забыть. Ночью я иду из комнаты в студию - это 10-минутная прогулка по сельской дорожке через парк, лесок и поле. Около поворота вижу алую табличку "Fellows Residence". Под ней сидит кролик с круглым лунным глазом. Я беру фотоаппарат - кролик не убегает. Я делаю фото. Думаю: какое редкое сочетание всего, кролик и табличка, как красиво, надо запостить в инстаграм, такой уникальный кадр же, не каждый раз кролик аккурат под табличкой сядет и даст себя сфотографировать! Размещаю кролика в инстаграм, иду в студию. Около студии, на краю поля, стоит алая табличка "Fellows Residence". Под ней сидит кролик с круглым лунным глазом. Я беру фотоаппарат - кролик не убегает. Я делаю фото. И думаю: сука, это же глитч в матрице. Может быть, не надо мне так наглядно это показывать?

Я размещаю второго кролика в Инстаграм, но уже не в качестве уникального сочетания разнородных объектов в определенный момент времени, а в качестве опровержения тезиса о том, что уникальные сочетания возможны и значимы. Жизнь приблизительно так и устроена - пока ты пытаешься запечатлеть что-то, что выглядит как чудо и нечто невозможное, после запечатлевания чуда ты вдруг сталкиваешься с его точнейшей копией, дубликатом, репликой. Которая делает чудо неважным, выводя на передний план совершенно иного уровня важность. Ну, или тот текст, который я сейчас пишу, говорит со мной кроликами, потому что ничем иным до меня уже не достучаться. 
dusya

нас всех тошнит, тентакли сатурна, сталин-сталин

Вчера устраивали творческие разночтения - поскольку открытые студии художников уже были, а писатели-поэты еще не отстрелялись, организовали стремительный ивент: писателей целых 9 штук, поэтому каждому выдали ровно 10 минут на презентацию. В целом все прошло замечательно - сладкий стол, кабернешечка "Преступление и наказание", мерлошечка "Раскаяние" (писатели подошли к выбору алкоголя осознанно), имена чтецов вынимали в виде бумажек - я читала первая ужасно драматичный кусок англоязычного долгопишущегося текста про безъязыкость и безразличие, все ужасно хохотали, видимо, у меня комический дар.

Где-то в первой трети мероприятия стремительно выяснилось, что вся наша писательская колония, кажется, заразилась очень жестким ротавирусом. Это было буквально "Театр закрывается, нас всех тошнит"! Я поразилась: как жалко, что Хармс не дожил до этого момента. Когда оно происходит, оно именно так и происходит! Больше всего меня впечатлила поэтесса из Санта-Барбары (ее, кстати, страшно развеселило мое откровение о том, что слово "Санта-Барбара" вошло в русский язык в начале 90-х как обозначение "невозможно затянутого и ужасно драматичного промискуитета", и мало уже ассоциируется с чудеснейшим городком в Калифорнии - городок и правда чудеснейший, я провела там лучшие мгновения своей жизни, которая сама как мгновение!) - убежав прямо посреди стихотворения (отличного), она невозмутимо вернулась через 10 минут, сообщила, что театр закрывается и нас всех тошнит, дочитала стихотворение (отличное) и снова убежала. В целом, это случилось приблизительно с половиной чтецов. Может быть, потому что я читала первая, ротавирус меня пощадил. Я прислушалась к себе: меня все еще не тошнило. Может, немножко мутило на нервной почве.

Я подошла к столу с закусками. Все подливали себе вина, хватали попкорн из круглой деревянной миски, щедро зачерпывали гуакамоле кукурузными крекерами.

- Так, - громко сказала я. - Друзья. С этой минуты - у нас режим чрезвычайного положения. У каждого своя собственная чашка. Каждый ее сам моет, сам из нее и пьет. Кто хочет попкорн - берет бумажный стакан и себе индивидуально накладывает, и туда и сует потом свои руки. Кто хочет гуакамоле - берет бумажную тарелку, откладывает туда себе резонное количество гуакамоле и крекеры, и макает свои крекеры туда. У нас эпидемия. Мы должны делать все, чтобы выжить.

- Хорошее предложение! - сдержанно оживились все.

- Да, это звучит ужасно тоталитарно! - сказала я. - Но я иностранец! Я из Европы! У меня плохой английский! И вообще я приехала из диктатуры, поэтому моя речь отравлена диктаторским дискурсом. Увижу кого-то, кто ест из общей тарелки - убью.

Все со мной согласились. Ввели новые правила - у каждого своя посуда, все носят с собой антибактериальные салфетки и протирают дверные ручки. Потом ко мне все подходили и говорили, что у меня очень хороший текст и я отличный чтец. Наверное, всех впечатлила моя тоталитарная речь, зуб даю.

*
Вообще, вчера был довольно удивительный день - у меня ощущение, что я сделала что-то важное. Сейчас объясню. На 23эндми мне недавно посоветовали какого-то нового родственника - там их около тысячи и все в основном тридесятая вода на киселе; но тут была женщина, с которой у нас совпадало 2 процента ДНК. Это очень близкое родство. Я написала ей - оказалось, что женщина живет больше 20 лет в Сиэттле, а ее мама родилась в Борисове.  Отец ее мамы - дедушка этой женщины - имел то же самое отчество, что и дедушка моей мамы. Довольно быстро выяснилось, что эта женщина - троюродная мамина сестра. Их дедушки - родные братья. Это и правда очень близкое родство!

Но мама почему-то не знала ни эту сестру, ни эту ветку семьи в принципе. Я списалась с тетей - маминой родной сестрой - а тетя тут же сообщила, что еще один ее троюродный брат, Иван, последнее время сильно заморачивался по составлению семейной истории, и сейчас она покопается в его записях и посмотрит, есть ли там что-нибудь про человека с именем дедушки этой женщины. Через минуту тетя выслала мне файл, который назывался именем дедушки женщины, с которой я переписывалась. Я открыла его. Это была душераздирающая, очень трогательно написанная биография человека - родного брата моего прадеда - которого в 37-м году забрали, как водится, неизвестно за что. Он был добрейшим, талантливейшим человеком - великолепным кузнецом (история о том, как он мог сделать замок за 15 минут, врезать его в дверь - и дом этот сейчас уже давно разрушен, а замок тот - которому сто лет - до сих пор отпирает и закрывает дверь, ведущую в разрушенный дом!), пастором борисовской протестантской церкви - и это сыграло фатальную роль в его судьбе; если католиков и православных как-то щадили, то протестанты были врагами народа. Его забрали и он исчез. Его младшей дочери было 3 года.  Потом эта младшая дочь выросла, сама родила дочь, эта дочь эмигрировала в США и забрала маму с собой, и мама умерла в 2015 году, так и не выяснив, что случилось с отцом. Он просто исчез. Так что для этой женщины судьба дедушки формулировалась именно что этим "исчез в 37-м году",

В файлике было написано, что дедушка был отправлен в Сибирь, работал там на рудниках 4 года, и умер 10 октября 1941 года. И был реабилитирован в 70-х. И его внучка вчера смогла об этом узнать. По-моему, это невероятно. Какая-то удивительная история о том, что научные достижения (я про генетику) каким-то образом увязываются с работой памяти в некий мистический необъяснимый узел. Я вчера много думала про этого дедушку (и в том числе в связи с тем, что я была уверена, что нашей семьи репрессии не коснулись - но кого они не коснулись?) - скорей всего, когда он умирал, это было его единственное желание - связаться с родственниками, хотя какое связаться, связи не было, коммуникация невозможна - так или иначе, его последним желанием наверняка было сообщить своим родным, когда и где это произошло.

И, получается, вчера последнее желание этого человека исполнилось, и я смогла этому поспособствовать, причем не как живой человек, а как элемент этой генетической цепочки - просто потому, что программа показала мне эту женщину, просто потому, что у моей тети был этот файлик, накопанный еще одним родственником, просто потому, что мы живем в будущем, где гораздо больше возможностей связи. Получается, ничего никуда не исчезает и правда всегда становится известной - неизвестным науке образом. Чудо, не иначе. Я как будто дотянулась прямо туда и немножко подержала его за руку: не бойся, это никуда не исчезнет, твоя внучка узнает о том, что с тобой случилось, 20 сентября 2019 года, через 78 лет.

*

Утром в кухне было очень тихо. Все ходят в респираторах. Я передаю Дедрии (это не Дейрдре, а другой человек) семь долларов за вино - медленно-медленно, держа купюры за уголки. После этого открываю наш коллективный письмовник и укладываю туда пьесу Хармса "Театр закрывается, нас всех тошнит". Возможно, меня возненавидят.

- Сейчас тошнит Иди и Ирин, - говорит Дедриа.
- Ночью я слышала звуки тошноты, - говорю я. - Кого-то неудержимо рвало прямо в моем крыле. Это не Меривезер и не Катрин, тех тошнит в южном крыле.
- Возможно, это тошнит Эллен, - говорит Дедриа и натягивает на нос респиратор.
- Я хочу сейчас написать большую главу романа, - сообщаю я. - Чтобы когда меня будет тошнить, я не чувствовала, что проебываю время.
- Когда меня будет тошнить! Вот он, ваш постсоветский подход!

*
Также, поскольку у меня сейчас недолгий период существования себя в своем истинном качестве (откуда и воспоминания - человек существующий обычно начинает неудержимо вспоминать!), я вспомнила прекрасную историю про тентакль Соломона (это неточно). В общем, в 20 лет у меня было что-то вроде депрессии. В связи с этим я купила на эзотерическом базаре старого Арбата какой-то кулончик - там эзотерические тети продавали медные кулончики с какими-то звездами, значками, свастиками и мистическими символами. Под каждым было написано что-то унизительное, предполагающее человеческую слабость великую: от уныния, от безденежья, от бездарности, от одиночества, от неурожая. Мое внимание привлек кулончик с восьмиконечной звездой, на каждом лучике которой был начертан какой-то символ. Он описывался как помогающий от суицидальных навязчивых мыслей. Я восхитилась! С унынием, безденежьем, бездарностью, одиночеством и неурожаем я могла бы справиться сама, и даже на тот момент неплохо, как мне кажется, справлялась. Мне мешали только навязчивые суицидальные мысли! Их надо было отсечь, как мечом, раз и навсегда - чтобы никаких депрессий! Я купила кулончик. Завязала его на шее. И, не снимая, носила до 25 лет. Пять лет подряд. Потом, кажется, меня кто-то заставил его снять, сообщив, что кулончик кажется ему каким-то сотонинским и ему страшно на него смотреть. Ну, не важно.

(кстати, я была настолько уверовавша в священную силу кулончика, что с 25 до 26 лет я снова провалилась в депрессию - но как-то выбралась, быстро полегчало. видимо, живительная сила кулончика продолжала действовать!)

Не так давно я вспомнила про этот кулончик, когда читала про Магию Хаоса. Ну, перечитывала всякое про Магию Хаоса. По работе. По работе перечитывала про Магию Хаоса. Не важно. Как же он выглядел? Я полезла в свои молодежные фотографии, без труда нашла кулончик крупным планом (напоминаю, я не снимала его ровно пять лет) и сличила его с каталогом Магии Хаоса.

Это был Шестой Пентакль Сатурна, из коллекции соломоновых печатей. Описывается во всех источниках он так: "По кругу тут написаны имена, символизированные так, как им должно быть написанными. Человек, против которого ты их направишь - сделается одержим демонами".

То, что по кругу написано на Шестом Пентакле Сатурна, тоже прилагается. Написано на нем было следующее: "Да будет нечестивый властвовать над ним, и да станет Сатана по правую руку от него" (на моем медальончике было на иврите, но есть и латинская версия - если я правильно транскрибировала с фото, это "Conflitae fuper eum peccatoram and satan da dextrem ejus" - кто изучал в школе латынь, подскажите, правильно ли тут!). То есть, если вам нужно расправиться с врагом, нужно направить на него пентакль, и враг вмиг станет одержим демонами, а также Сатаной. И правда, восхитилась я, откуда взяться суицидальным мыслям, когда у тебя есть уникальная возможность подсадить Сатану в каждого своего врага!

Потом я задумалась и начала перебирать мысленно всех своих врагов. Всех, кто ненавидел меня в мои 20-25 лет. Все ли они стали одержимыми демонами, а также Сатаной? В какой-то момент я удовлетворенно пришла к выводу: все! Все до единого!

Черт, а ведь девочка просто хотела избавиться от суицидальных мыслей, вместо этого случайно подсадив во всех, кто ее терпеть не мог, демонов, а также Сатану! По-моему, отличный сюжет. Через год в какой-нибудь следующей резиденции напишу про это рассказ (боже, какая жестокая шутка!). А суицидальных мыслей у меня в любом случае больше не будет, потому что богоспасительный тест 23эндми сообщил мне, что антидепрессанты меня не берут - следовательно, поскольку депрессия становится для меня смертельной болезнью, болеть ей мне категорически нельзя. Жизнь прекрасна! Даже если нас всех тошнит.
dusya

фанера над парижем, волчий паук, голое биеннале

Вчера был довольно странный день, и поскольку мне надо что-то писать даже когда я ничего не пишу (внутреннее правило!), я решила написать о том, как прошел вчерашний день, тавтология, танатология, привет.

(В описание я не включу умилительнейший созвон с травяных склонов с подруженьками Анной, Сашей и Сашей, потому что это личное!)

С утра у меня в голове навязчиво крутился альбом Stranglers "Feline", кассетная версия. Подозреваю, последний раз я его слушала именно что на кассете с градиентно-синим корешком (переход на Октябрьской, кладовая пост-панка и хэви-метала) - пришла в студию и решила переслушать. В какой-то момент я поняла, что слышу какой-то охуительный пиздец - оказалось, что это песня про Владимира и Ольгу, которые очень заебались и решили поехать в Одессу на машине.

По дороге они заехали в какой-то местный ресторан в, допустим, Умани, и там поели борща с хлебом, зараженным спорыньей, хотя Ольга предупреждала, что бабушка что-то там говорила ей про опасную плесень на хлебе; после чего уже в самой Одессе Владимира накрыло, он остановил машину прямо на Екатерининской, вышел и стал хохотать, потому что вся эта ситуация вдруг стала невыносимо комичной, потом Владимир вдруг что-то вспомнил и зарыдал, и уже не мог остановиться; в целом это очень напоминало историю о том, как мои друзья Латушка и Альгиз (sic!) поехали жить в Одессу в октябре 2003 года и тоже в каком-то смысле не могли остановиться. Насколько я помню, их опыт жизни в Одессе в октябре 2003 и закончился, причем похожим образом: один вышел из машины в пробке и стал хохотать и плакать, а второй провалился в канализацию, где была подземная река, и чудом уцелел (я тогда очень хотела уехать с ними жить в Одессе, но меня не отпустили с работы - тогда я уволилась с работы совсем, чтобы уехать жить в Одессе, но тогда уже в меня вцепились родные и близкие и тоже не отпустили, и я до сих пор жалею, что тогда не уехала жить в Одессе с пацанами!).

Да-да, это все - песня группы Stranglers, той самой, которая never a frown with golden brown.

The sky changed colour;
Vehicles on the road were a funfair
It struck me as being incredibly funny
That we four were in a tin can
Hiding ourselves from the cruel, harsh, alien world outside
I stopped the car in the middle of the intersection in the centre of Odessa
And stepped outside to dance and laugh at the insignificance of our ordered lives

The traffic built up and Odessa saw it's largest
Most confused and contorted traffic jam and I started to laugh
I laughed and laughed until I cried and cried;

I cried and cried until I laughed and laughed


Владимира не отпускало, но меня довольно скоро отпустило - потом я лежала на дощатом столе и читала книгу Яна Богоста про alien phenomenology. Дочитала до онтографии и офигела - онтография, это если совсем приблизительно говорить, связана с концепцией Богоста же про "малую онтологию" или даже "крошечную онтологию", представляющую бытие вещей в некой неиерархируемой плоскости, при этом и плоскость, и не-иерархирование, и бытие, и представление - все они совершенно однородные, расположенные рядом и не связанные друг с другом ничем, вещи и штуки (Богост настаивает на "штуке" как термине, и я тут с ним совершенно согласна, пусть меня и не спрашивали. Но так хотелось бы, чтобы спросили! Татьяна, как ты хочешь, чтобы это переводили: вещь? Нет, я хочу, чтобы была штука! Отлично, спасибо, Татьяна).

Описывая бытие как комплекс ультра-малых каталогов, Богост приходит к понятию списка (и списка-литания), в частности приводя примеры списка как онтографического события в классических произведениях жанра босса-новы (ладно "Девушка из Ипанемы", его больше растревожили "Мартовские воды" Жобима) - там именно что дается список-перечисление имен, событий, концепций, ощущений - данных не в иерархии, но в своей онтографической изолированности непостигаемых нами меж-объектных соотношений (и при этом список вызывает в слушателе страшную ностальгию и душевную боль!). Эти "малые каталоги", по мнению Богоста - явление чистой, истинной онтографии: перечня объектов, вещей и штук, в рамках философии "малой онтологии" притягивающей внимание к линейной взаимосвязанности и взаимоизолированности обыденного - и поэтому как правило нерегистрируемого сознанием. Регистрация мира, как он есть. В этом есть что-то страшное, притягательное, полностью исключающее человека - и поэтому освобождающее.

И тут я поняла. Поняла, почему песня Coil "Going Up" для меня - самая точная песня про смерть-как-опыт. Потому что текстово это именно что онтографический каталог, список-литания. Текст песни - это перечень. Список. Взгляд не человека, но объявляющего механизма из лифта, идущего вверх, на все вещи/предметы, которые можно купить на каждом этаже универмага. Причем это не только вещи-объекты, но и вещи-категории.

Вот этот текст (ты уже готов? ты уже готов?)

Первый этаж: парфюмерия, канцтовары, изделия из кожи, парики, haberdashery (обожаю это слово), посуда и товары для кухни, еда. Поднимаемся. Поднимаемся. Второй этаж: телефоны, пошитые костюмы для джентльменов, рубашки, носки, шапки, нижнее белье, одежда, обувь. Поднимаемся. Поднимаемся. Третий этаж: ковры, товары для путешествия, постельное белье, материалы и мягкая мебель, ресторан и чаи.

Финальная строчка: ресторан и чаи - (ресторан один, но в нем можно попробовать разные чаи!) меня вообще всегда убивала, но теперь понятно, почему. Онтографически развертывая эту линию предметов и явлений по мере движения лифта вверх, наблюдателя-человека как бы освобождают от его связи с объектами, освобождают его сознание от необходимости их категоризовать (для малой онтологии категоризация - всегда вторжение), а мозг - от необходимости "связывать" мир в единое целое. Из универмага с этажами и всей этой его хаотичной кутерьмой реальность превращается в линейный перечень вещей-лишенных-человеческого-наблюдателя (мир становится тем, каков он есть в своей линейной непостижимости), пока сознание покидает тело - связанность исчезает, ее больше нет, и на мгновение удается как бы соскрести все эти слои и постичь чистое бытие, исключившее из себя восприятие, в виде равноценного списка всего, из чего это бытие состоит, при этом "состоит" как категория и "равноценный" как сравнение - такие же элементы списка, как ресторан и чаи.

Это все меня невероятно потрясло, если честно: я понимаю, что философия и интуиция всегда идут рядом (и одно вытекает из другого), но тут было что-то еще. Что-то еще, не могу объяснить. Наверное, это скорей про творчество и про Coil - то, что можно постичь как теорию, на самом деле можно пережить и как невербализуемый опыт (через творчество напрямую) - и в таком случае нет необходимости подключать к опыту теорию (потому что теория, как правило, замещает опыт там, где он пока что неосуществим).

Там же прочитала про метареализм и офигела - оказалось, что спекулятивные реалисты реально, на полном серьезе спиздили метареализм именно что у советских поэтов! А я еще стеснялась, что не могу забрать себе метареализм, потому что ну поэты же, ну советские же. А тут его давно, оказывается, спиздили американские философы! И прямо пишут: "их работы стремятся постигать реальность в ее метаморфозировании, таким образом, метафора перестает что-либо репрезентировать. если мы серьезно отнесемся к предположению Хармана о том, что всякое отношение осуществляется не просто подобно метафоре, но и в качестве метафоры (not just like metaphor, but as metaphor), то эта возможность сама себя предлагает: что, если мы развернем саму метафору как таковую в качестве способа постичь изначальную чужеродность объектов, воспринимающих самих себя".

То есть, если прямым текстом - метафора как средство языка, описывающего мир, совершенно беспомощна как средство языка и как описание мира. Но взяв метафору как вещь, через эту вещь и ее подобие неким иным вещам мы можем увидеть взаимоотношение этих вещей. Грубо говоря, когда ешь черешню и кажется, что идет дождь - это, может быть, и так себе описание вкуса черешни. Но если посмотреть на поедание черешни Юрием Олешей (и тут снова пробка в Одессе, между прочим!) как на феноменологический опыт - метафора черешни как дождя работает не как описание черешни или дождя, но является чем-то про соотношение черешни и дождя без феноменологического опыта Юрия Олеши (тут снова тавтология и танатология, не бывает нефеноменологичекого опыта, ха-ха). Метафора без человека. Тоже очень освобождающая штука.

Короче, если спекулятивные реалисты забрали себе метареализм, криво сформулированный Вознесенским и остальными, и приспособили его под себя, то я уж точно и наверняка заберу его и себе, и тоже адаптирую под себя. А в каком стиле вы пишете? Да это, батенька, метареализм же! И уже столько лет же я на него заглядывалась, и все не смела, смущалась. Ну уж нет. На скамеечке Пастернака посидела и метареализм высидела, так сказать. Опять же, кура-героиня.

* *

Все это время надо мной, надо сказать, раз в час с истошными криками пролетают канадские гуси, выстроившиеся стройным клином и с этими вот жуткими воплями летящие я не понимаю куда, наверное, на Юг? Но я сейчас на Юге. Куда летят гуси - во Флориду? На Кубу? Или это гуси из Нью-Йорка, которые прилетели сюда, в Вирджинию (и нифига, в Нью-Йорке канадские гуси тусят круглогодично и никуда не уебывают на зиму, докапываются под Рождество до прохожих, клянчат бутерброды и медяки, дергают за рукав).

*

Также - говоря о Вирджинии - решила погуглить, в каком возрасте умерла литературная героиня, в честь которой я когда-то назвалась, а также назвала этот журнал (это из книги Рушди "Земля под ее ногами"), потому что мне вдруг показалось, что протагонистка моего текста тоже умрет в таком же возрасте, а это как-то странно (спойлер!). На английском книги "Земля под ее ногами" нигде не было, чтобы проверить, я открыла омерзительный, невозможный, травмирующий русский перевод, и удовлетворенно прочитала в нем, что героиня книги родилась в штате Вирджиния, в горах, приблизительно в сотне километров от места, где я сейчас живу в резиденции.

Снова глитч в матрице, конечно. Гусей проматывает обратно и они мчат с еще более жуткими криками назад в Нью-Йорк - теперь в виде не победного парада букв V (V, V, V, V), но в качестве слабых, сдавшихся Λ. (Λ, Λ, Λ, Λ).

Ночью в лесу что-то фыркает, звуча, как огромная паровая лошадь из огня, сена и чугуна. Я написала только 7 тысяч знаков, страшно устала, перечитала книгу "Похороните меня за плинтусом" (лет пять собиралась ее перечитать, но не было времени), и, перед тем, как уходить из студии - а была уже полночь - обнаружила на пороге огромного паука, страшного, как смерть.

Я тут же подумала, что это чорная вдова или бурый отшельник. Погуглив этих двоих ребят, я немножко успокоилась - чорная вдова похожа на раздутую глянцевую лампочку с красным треугольником посередине и в целом выглядит как обложка пост-панк альбома какой-нибудь молодой белорусской группы, этот же паук был другим. На бурого отшельника, чей укус вызывает некроз тканей (мне услужливо нагуглились отваливающиеся, отгнивающие черные уши каких-то бывших красавиц, и симпатичные девочки с черной обугленной дырой в щеке размером с донышко стакана), паук тоже был не похож - на нем были две полосочки. Оказалось, что это местная версия волчьего паука. Волчьи пауки не смертельно ядовитые (в английском есть два прекрасных слова venomous и poisonous - оба переводятся как "ядовитый", но первое - смертельно опасное, а второе - нет), но их укус может сделать тебе довольно неприятно - и опухнуть, и некротизироваться, если плохой иммунитет (у меня точно некротизируется, подумала я, ведь у меня даже комариные укусы иногда переходят в абсцессы, от которых на ногах потом остаются маленькие шрамы), и можно 10 дней лежать в лихорадке. Паука нужно было выгнать из студии. Я пыталась его изгнать стулом (кроме стула у меня не было ничего, содержащего в себе палку - вот она, объектно-ориентированная онтология в действии!), но волчий паук разве что стал тревожный и дерганый и взволнованно забегал. Потом он поймал на стене какого-то жука, задумчиво откусил ему голову и на время успокоился, жуя жука. Возможно, паук хотел показать мне, что он полезен. Смотри, говорил он, я тебе так и клопов-вонючек переловлю! Тебе же наверняка не нравится этот гудящий авиаклоп, который по вечерам перелетает со стены на стену с мерзким зловонным гулом! Я всмотрелась жующему пауку в лицо. Восемь глаз. Не паук-отшельник, умилилась я - у того шесть.

Почему-то почти все определители убийственных пауков Юга советуют заглядывать пауку-отшельнику, от чьего укуса целиком отгнивает рука, в глаза. Если глаз шесть - это точно паук отшельник.

Точно, волчий паук. Рука не отгниет, но поболит - это точно. Уходить волчий паук не хотел, потому что у меня полна студия жуков и лесных клопов - с хера ли ему уходить, это как с фуршета уйти или покинуть кухню.

Кухня! Я побежала на кухню - думала, там будет восседать какой-нибудь художник или писатель поотважнее, который поможет мне убить волчьего паука. Но была ночь, в кухне никого не было, и все художники, как зайчики, ушли в кроватки.

Я вышла в коридор.

- Художники! Эй! Помогите! У меня паук! - громко сказала я, пробуя тишину на вкус. Тишина на вкус была как пиздец. В студиях не было никого.

- Космические пришельцы! - сказала я. Тишина.

- Прилетели космические пришельцы и раздают всем гранты на новые проекты!

Тишина.

Свет горел только в студии писателя Дэниела. Я осторожно приоткрыла дверь и пролезла к нему в студию. Писатель Дэниел спал прямо в писательском стуле, положив босые ноги на писательский стол, устланный бумагами со схемами своего нового удачного романа. Пяточки у писателя были розовенькие. То-то бы ими поживился волчий паук. Их ужасно хотелось пощекотать. Я вздохнула, тихо закрыла дверь (писатель Дэниел так и не узнал о вторжении) и вернулась к пауку. Тот уже доел жука и бойко жевал какую-то букашку - десерт. Гугл советовал всмотреться в волчьего паука перед убийством повнимательнее - если это самочка, у нее на спинке могут сидеть паучаточки. Тут дело не в материнском чувстве и умилении - просто если убить такую самку, паучаточки могут разбежаться и вырасти во взрослых пауков - поэтому в случае самочки, полной паучат, всю эту пиздобратию надо высадить в стаканчик-капсулу и вынести на природу. Посадить все это дело в стаканчик я не могла, потому что уже прочитала, что волчий паук скачет.

Скачет! Какой кошмар. Его за это и прозвали Волчий Паук - сказала википедия. Потому что он напрыгивает, как волк, на свою добычу.

Этого всего вынести я уже не могла. Я подошла к книжной полке, набрала стопку Нью-Йоркеров и начала осторожно, с расстояния в полтора метра, кидать их на волчьего паука. Я хотела слегка придавить или накрыть его Нью-Йоркером - то есть, оглушить - а потом встать сверху и убить паука. Просто так наступать на него мне было страшно, противно и небезопасно - он наверняка мог прыгнуть и укусить. Нью-Йоркеры сыпались на волчьего паука, как бомбы, но он от них как-то ловко ускользал, держа в одной из рук недоетый десерт. Я заплакала. Это было ужасно. Я поняла, что больше не смогу работать в студии, зная, что тут ходит волчий паук, которого я могу случайно задеть - и он меня укусит и я буду лежать 10 дней в лихорадке и ничего не напишу!

Нью-Йоркеры закончились, тогда я пошла и взяла номер Paris Review за весну 2019 года. На обложке было написано, что внутри - интервью с Лоренсом Ферлингетти, а также стихи Джона Эшбери. Так странно, подумала я, что Джон Эшбери недавно умер, а вот Лоренс Ферлингетти до сих пор жив, неужели такое бывает! Сколько же Ферлингетти лет? Наверное, сто! Или он все-таки тоже умер? Погуглить я не могла, потому что тело мое могло гуглить только зловредных пауков штата Вирджиния, а не историю великой американской поэзии (сейчас погуглила: Лоренсу Ферлингетти ровно 100 лет, и он родился в Бронксвилле, где ко мне пришел кот Уильям Блейк - кто бы сомневался! Небось, еще и в том же доме жил! Дому столько же!). Я швырнула в паука Paris Review и немножко его прибила, но совсем чуть-чуть. Чтобы прибить окончательно, надо было ударить ногой по Paris Review. Я стала остервенело топтать Paris Review и бить ногой по Лоренсу Ферлингетти. Это было ужасно и мерзко, и я начала плакать. Плакала я не потому, что мне было мерзко убивать паука (хотя мне было), а потому что вспомнила ужасно унизительную сцену в конце моего первого курса в Барде, когда во время финального смотра всех моих работ директор писательского отделения, великая американская поэтесса Энн Лаутербах, ненавидящая женщин и иностранцев, скептически выслушала других профессоров, Матвея и Ансельма, которые сказали: "Таня уже довольно-таки сформировавшийся писатель. Мы думаем, ей надо попробовать публиковаться в американских литературных журналах", и ужасно едким змеиным голосом сказала:

- Да-да, конечно. Публиковаться. В Paris Review! - и тоненько засмеялась удачной шутке.

Шутка-то может была и правда удачная, но Ансельму и Матвею тут же стало за нее неловко, а я чуть не расплакалась, и сдерживалась три года, и расплакалась только сейчас: это ужасно несправедливо! Во всяком случае, если взять за эталон количество мистического опыта, испытанного в Бронксвилле, тут я точно обхожу Лоренса Ферлингетти, причем на его же территории!

Paris Review убил волчьего паука. Может быть, теперь мне нужно подать в него свои тексты? Может быть, оно именно так и работает? Как-то же оно должно работать, черт подери. Может, нужна была жертва, кровь, отрезанная голова волка. Так вот она, жертва. Еще и котик лапку помочил. Решено, подумала я, отправлю свои тексты в Paris Review ("А потом пришлешь этот номер Энн Лаутербах!" - мстительно сказала Люба, с которой я прилежно делюсь своими наблюдениями за зверями - год назад она тоже была в этой резиденции. Учитывая возраст Энн Лаутербах, я порадовалась - Люба считает, что мне такое светит в обозримом будущем, это так приятно!)

Я немножко поплакала, обтерла Ферлингетти и Эшбери (который прекрасный поэт, между прочим - я очень расстроилась, когда он умер) антисептической салфеточкой, и пошла в спальный корпус нашего творческого санатория. Там в унитазе медленно-медленно, как пьяный матрос, колотил по воде руками неосмотрительно смытый моей туалетной соседкой Джинджер лесной клоп-вонючка, хотя нас все сразу предупредили - клопы несмываемые!

Я налила себе стакан калифорнийского шардоне, выпила его залпом, чтобы в горло прошла большая капсула адаптола, и уснула. Спать я не могла, потому что ночью дали заморозки и мне снился один и тот же кошмар: что я пришла на Уитни Биеннале, а там новый иммерсивный опыт - искусство нужно смотреть полностью голышом в ой мороз-мороз, иначе его не постигнешь. Я отказывалась раздеваться, возмущалась, но музейные тетушки терпеливо объясняли мне: посмотри, ну все же голые ходят, что ты будешь позориться, как дура, в одежде. Но что-то я была не против опозориться.