dusya

билет на перформанс

очень близкое из дружественного телеграм-канала "Клякса в сценарии"

Меня оглушают водопады контента. Я и так-то не очень умелый пловец в этих бурных водах, а сейчас как будто из каждой вкладки хлещет по Игуасу. И хуже всего, что большая часть - это реклама того, что можно пойти вон туда-то, и там будет еще, еще больше!

Как будто мир рекламы-навязывания-оголтелого потребительства перекинулся с вещного мира на тот, который - ну, который у нас теперь есть.

Совершенно понятно, почему так происходит. Как же тут поступать по-другому? Репрезентация всего в материальном мире все равно что исчезла. Для того, чтобы утвердить свое существование, нужно как можно более убедительно проявиться в цифровом виде. А в нем еще явственнее, чем в вещной реальности, действует правило "не увиденное не существует".

Но рефлекторно хочется закрыться. Хуже всего, что и мысль о том, чтобы добавить в этот поток что-то от себя, уныла и немножко противна.

Кажется, что самым честным художественным высказыванием в этом месте была бы тишина.  Вот вам мой перформанс: 1. выберите один предмет или одну вкладку. 2. сядьте или встаньте так, как вам удобно, и проведите с этим предметом или этой вкладкой 20 минут, не отвлекаясь ни на что, кроме своих мыслей. 3. если вам станет слишком нервно и стыдно от мысли, сколько всего можно было бы прочитать/послушать/обсудить за это время, переведите любую сумму на счет человека, который вам дорог. Это был билет на перформанс, вы культурно провели время, это не стыдно.

dusya

всего лишь три дня или четыре

Рефлексия - атавизм, как ноги. Когда скорость прироста новостей стала опережать возможность достаточно медленного мозга человеческого сформировать рефлексию, рефлексия просто отключилась как механизм, мешающий эволюции - за ненадобностью. Я еще не успела отгоревать по Дженесису Пи-Орриджу, как умер Лимонов. Я еще не успела отрефлексировать сокращение рабочих дней (четыре дня в неделю вместо пяти), как пришло сокращение рабочих часов (четыре дня в неделю по четыре часа). Я еще не успела мысленно поныть по поводу того, как это все будет финансово тяжело, как работу вообще прикрыли. И эмоциональная реальность, в общем, перестает успевать за новостной - и вследствие этого отключается совсем, и становится светло и хорошо.

Заодно отключается и тревога. Моя тревожность - это прокручивание в голове самых ужасных сценариев. Тут же реальность услужливо хватает эти сценарии и начинает их крутить на большом экране вместо меня - и мгновенно докручивает до максимума. Боишься, что кто-то не успеет приехать? А вот границы закрыты и никто никуда не доедет. Боишься, что мама таки вроде бы сможет приехать, но вирус и страшно - а вот еще больше границ закрыто, и Россия закрывает границу с Беларусью, хотя между ними никогда не было границ. Ну, получается, было бы желание, а уж объект для закрытия как-то сам собой прирастет, обручившись с желанием и восстав из небытия материальностью.

Еще в пятницу я, как в обычный день, сходила на работу, после работы зашла в Whole Foods, посокрушавшись отсутствию макарон и хлеба (они не разбирают только jewish rye - самый вкусный хлеб с почему-то сомнительной репутацией), а в субботу мы с поэтом Динарой гуляли по Вильямсбургу. Цвели сакуры (это первый раз на моей памяти, когда сакуры начинают цвести в середине марта - видимо, природа включила режим "утешение"), в парке под сакурами разбросанные, как мусор, валялись хипстеры вперемешку с собаками, без масок, счастливые и весенние, высилась за стадионом русская церковь, подростки играли мячом во что-то сложноархитектурное, в винтажных магазинах девы с голыми пупками придирчиво щупали ткань, переливчатые дрозды ели из луж окурки, в парке Домино был сплошной пикник. Говоря о пикнике, позже в этот же день я ненадолго зашла на пикник, где за два часа до меня был человек, побывавший в жерле коронавируса в Бард-Колледже и слегший с температурой на следующий же день. Трогали ли мы на пикнике одни и те же предметы с разницей в два часа? Да. Мы возились с собакой. Этот предмет - собака. Мы трогали одну и ту же собаку с разницей два часа. Я принялась гуглить, как долго живет коронавирус на поверхности живой собаки, и поняла, что такого запроса в гугле не существует, потому что его вообще никто никогда не делал. Я так этому обрадовалась, что забыла о том, что нужно волноваться.

В воскресенье - мой второй выходной - я покупала пасту и торт в итальянском кафе на районе, и веселый итальянский кондитер, осторожно и бережно положив мой оливково-апельсиновый торт руками в перчатках в коробочку, снял перчатки, весело набрал пальцами щепоть фенхеля из баночки, и начал густо-густо посыпать торт раскрошенным между пальцами фенхелем, и я ужаснулась тому, что я вдруг ужаснулась - хотя почему я должна была ужаснуться? Я взяла имбирный лимонад, шла по Бушвику и пила лимонад из бутылки, и думала: как классно, может быть, это сейчас привилегия и удача, а через неделю я буду думать - надо же, вот были времена, я шла по Бушвику и пила имбирный лимонад!

И действительно, уже в понедельник мы с поэтом Динарой снова пошли гулять по Вильямсбургу (для меня это единственный район, в который я могу дойти пешком - я все продолжала себя утешать тем, что я за 50 минут могу дойти до реки, и это в моем случае удачное расположение!), но теперь Вильямсбург вымер - хипстеров не было нигде, все было закрыто, у меня было бойкое апокалиптическое настроение, потому что мне уже не надо было идти на работу совсем, хотя буквально вчера мой напарник Ф. продал мильярд свечей. Единственным открытым магазином во всем этом зомби-апокалипсисе был Muji - Динара купила там теплые колготки, а я - мыльницу и клубнику в шоколаде. Рестораны были превентивно закрыты - с понедельника было решено закрыть их на еду внутри, но продолжить работать на вынос. В результате, почти все решили закрыться вообще совсем.

Открытым оказалось только мое любимое израильское кафе "12 стульев". Израильтяне провожали эпоху, судя по всему - они собрались у бара всем рестораном и, подозреваю, заканчивали запасы алкоголя, потому что непонятно же, что с ним делать. Они были веселы, пели песни и рисовали мелками. Мы сели за кафельный столик - такие столики можно увидеть почти на всех инстаграм-постах Патти Смит, где она фотографирует свою утреннюю чашку кофе с актуальной на данный момент книгой (как правило, последнее время это Гоголь или Булгаков) - и заказали вина. Нам обеим было понятно, что это последний раз, когда мы обе сидим за столиком в кафе и пьем вино. Вина нам долили бесплатно - все равно, опять же, с ним было нечего делать. Страшно нам не было, потому что и сидеть в кафе как бы глупо (впрочем, мы были единственные гости), но и не воспользоваться возможностью на прощание с цивилизацией в ее прошлом воплощении посидеть за столиком в кафе - тоже глупо. Когда мы, изрядно накачавшись бесплатным израильским вином, выходили, в кафе зашла пара пожилых людей; давайте-давайте, мы обслуживаем, официальное закрытие завтра, сказал пьяный бармен. Пара просияла. Может, у них было апокалиптическое свидание, не знаю.

Вечером я смотрела трансляцию "Кармен" на сайте Метрополитен Опера (первая опера из серии транслируемых ими теперь каждый вечер) только потому, что все остальные тоже это смотрели - показалось, что это классно, приобщиться к коллективному просмотру и почувствовать себя частью цивилизации, а не представителем биологического вида под угрозой вымирания. В какой-то момент я поняла, что "Кармен" is the new "Лебединое озеро". Из магазинов мистическим образом исчезло коровье масло. Как его. Сливочное! Не понятно, что с ним произошло, оно же не туалетная бумага и его долго не сохранишь. Пришлось готовить спаржу на подсолнечном, как в детстве, если бы в детстве была спаржа. О, проблемы третьего мира, нам не на чем пожарить спаржу в канун апокалипсиса!

На следующий день выяснилось, что Нью-Йорк собираются закрывать с концами. Я понимаю, что мне нужно спешно закупиться средствами гигиены и вином розе, потому что когда потеплеет, можно пить розе на пожарной лестнице! Средствами гигиены уже не закупишься - долларовая аптека на углу полностью пустая и похожая поэтому на средней руки мебельный магазин для малых и больших бизнесов. Тем не менее, в ней километровая очередь мрачных латиноамериканских семей с какими-то белыми баулами, вероятно, это хлопок. Спустя пять минут я нашла все нужные мне средства в три раза дороже через дорогу в арабском дели. Обычно там сидит мерзкий 10-летний мальчик, обсчитывающий белых людей на раз-два. Старший брат мальчика насчитал мне 14 долларов за то, что обычно стоит 7. Я была готова заплатить и больше - арабский дели ломился изобилием, в нем даже был кейл и сойлент (это как дживс и вустер, сложно объяснить).

Обнаружила, что во мне включился режим "бард колледж сессия" напополам с режимом "резиденция" - планирую, что буду есть и готовить в ближайшие дни; делю день на уборку, чтение, время побыть собой, редактирование текста и написание текста, внимательно вчитываюсь во все, что не новости - потому что оно исчезнет последним. Ну и да, как я написала в своем телеграм-канале: во всем, что вы делаете, всегда должен присутствовать апокалипсис, чтобы когда он придет, у него не было к вам вопросов.

Нью-йоркцы стали выбрасывать книги в связи с вирусом - так что вопрос "что почитать", если бы и вставал, уже не вставал бы. В двух минутах от дома обнаружилась отличная музыкальная и sci-fi библиотека - уверенно отложив биографии Нила Янга и Боба Дилана (не та ситуация), а также "Дюну" Герберта, я взяла перечитать "Бегущего по лезвию" и "Френни и Зои" - вот она, необходимая литература.

На моей клавиатуре стала западать буква "т", и теперь для меня нет ничего дороже буквы "т", потому что все эппл-магазины во всем мире закрылись. Это было бы похоже на мир 90-х, если бы все, кто держал этот мир, не умерли в последние три дня, поэтому уже ничто ни на что не похоже.

Но вот, если кто не видел еще, Мари Лозье открыла бесплатно свой фильм "Баллада про Дженесиса и Леди Джей" - что еще делать, только смотреть фильмы про любовь и смерть.
dusya

I don't even wanna haunt this place

В таком потоке новостей все вокруг, кажется, начинают осуществлять некое коллективное бойкое упражнение на рефлексию - я же, наоборот, замолкаю. Возможно, все эти катаклизмы, коронаужасы и обнуления специально дизайнятся для выжимания из обычного человечества необходимой времени рефлексии о нем же. Читаю "Дар" Набокова (последний раз я сталкивалась с ним в еще нашем Крыму в 2012-м), думаю о том, что ему было столько же лет, когда он это писал, но в Нью-Йорк он еще не уехал. Разный опыт, разный.

Еще две недели назад мы ездили в Сонную Лощину на концерт Blue Oyster Cult, а теперь это уже как будто прошлая жизнь. Кстати, говоря о концерте как о каминг-ауте, у меня было подозрение, что, может, это стыдно. Может, это немного как Песняры (хотя нет, Песняры это не стыдно), точнее, Стас Михайлов или Владимир Леонтьев (стоп. как звали Леонтьева? невероятно, получается, и правда можно во временной фальшивой эмиграции забыть имя Леонтьева? помню, художница Люба Д., эмигрировавшая из Львова подростком, однажды на вечеринке совсем пьяная вспомнила Кобзона - точнее, забыла Кобзона - и, задумавшись на полминуты, выдала: "Был еще такой певец. Ну. Как его. Был. КОБЗОЙ. Короче, у меня эффект Кобзоя, как эффект бабочки-мнемозинницы).

- Нет, это не стыдно, - сказала Сара, моя американская подруга, с которой мы по понедельникам едим пасту в кафе Eataly, теперь отчасти в знак поддержки Италии (Сара приезжает из апстейта в сити к терапевту по понедельникам).  - Это вообще круто. Это не стыдное. О, скажу коллегам что была в Eataly, они меня отправят на карантин на две недели, ха-ха. Не стыдное, в общем.

Мы все уже давно знаем, что тут стыдное. Стыдное - это пойти в Мэдисон Сквер Гарден на Dave Matthews Band. Но я - та самая разновидность человека как вида, которая не боится выглядеть лажово. Какой там еmbarassment, когда мы были самые молодые люди в этом зале (молодость молодостью, но про мем More Cowbell я узнала, честно скажем, запоздало).

Может быть, потому, что Тарритаунский мьюзик-холл - это самый старый музыкальный театр в Вестчестере (я думаю, что вы теперь знаете, что такое Вестчестер - его уже закрыли на коронавирус, и патрулируют улицы конными полицейскими - без головы, подсказывает нам Вашингтон Ирвинг), мне всю дорогу казалось, что осуществляется один из моих самых диких снов: про концерт какой-нибудь любимой группы из детства в школьном актовом зале, ДК "Сукно" Камвольного комбината, ДК Тракторного Завода, КЗ Минск, ТЮЗе или дворце пионеров и школьников: все эти полузаполненные актовые залы неумолимо одинаковы, как полузапомненные сны, с их валкими траекториями костюмированных манекенов и плавающей в воздухе призрачной лепниной из гипсокартона. Blue Oyster Cult выступали в ДК Тракторного Завода, и я точно знала, что когда я выйду из зала - я проснусь, и будет 2005-й год, один из самых мерзких годов прошлого, и я пойду домой по этому чужому, агрессивному, вечно ноябрьскому, выстроенному чужими взрослыми Минску. Черт, я мало что так ненавижу, как нулевые в Минске. Это был самый чужой в мире город, весь битком наполненный, как банка кислыми огурцами, чужими людьми. Возможно, Минск стал таким милым уже потом, потому что он вдруг перешел всем нам, и его стали создавать и улучшать мои ровесники. В 90-х его тоже держали довольно крепкие чуваки. А вот в нулевых Минск принадлежал каким-то скользким демонам, клянусь.

Черт, я не знаю, почему я про Минск, это я просто выдавливаю из себя рефлексию по капле, а из Минска выдаиваются буквально литры рефлексии, он удивительно щедрый на неприятные воспоминания!

Еще до зомби-апокалипсиса успела выпить в собачьем баре "Том и Джерри" с минским поэтом, терапевтом и основательницей кафе смерти Катей З (такое ощущение, что мы живем в одном городе, сказала я, просто раз в полгода где-нибудь выпиваем в Сохо!), погулять по Ред Хуку с "Голосом Америки" в качестве героя микро-передачи, в отчаянии купить новые страшные кеды, которые в концептуальном смысле еще вчера пружинили на рэйве в тех же 90-х, когда мир вокруг держали довольно крепкие чуваки.

Но вообще в целом февраль и кусок марта прошли пусто и грустно. Все время было такое ощущение, как в тех снах, когда скоро уезжать, а вещи не влазиют в чемодан. Не влазиют. Что тут еще скажешь.

Читала статью в Нью-Йоркере про европейских писателей, которые от войны бежали в Калифорнию (Алекс Росс, который однажды написал рецензию на то, как я артистически продала ему свечу). Помимо того, что я окончательно убедилась в том, что визовый и эмиграционный режим в США тогда был еще бесчеловечнее (про суицид Беньямина все, я думаю, знают), попутно выяснила, что это Томас Манн придумал белое пальто. Вот когда он говорил о том, что двух Германий не существует - и вот когда мы стоим красивые и осуждаем нацизм и плохую гадкую Германию, потому что мы хорошая добрая Германия - так это, в общем, белое пальто, и его надо снять. Связь белого пальто и исторической вины неотменима.

Про этот вездесущий ковид я толком не знаю, что сказать. Когда я была в арт-резиденции в Вирджинии, у нас была чума, жестокий норовирус (это можно отмотать и почитать), так называемая "круизная болезнь". Поскольку норовирус косил всех подряд, и довольно жестко, в режиме "театр закрывается, нас всех тошнит", но с адскими болями в животе, температурой под 40 и другими спецэффектами, о которых вы не хотите знать, мы пошли на беспрецедентные меры. Мыли руки сто раз в день. Обрызгивали все дверные ручки антисептиком - реально каждый раз перед тем, как открыть дверь. Ели за отдельными столами: сделали чумной стол, стол для выздоравливающих, стол для здоровых людей и стол для карантинных (тех, кто делит ванную с заболевшими, но еще не блюет). Не подходили друг к другу больше, чем на метр. Не устраивали чтений и открытых студий. За две недели мы победили чуму жесткой самодисциплиной. Кто бы нам сказал, что это была репетиция две тыщи двадцатого!

Хотя нет, кто-то точно сказал. Обычно это я озвучиваю такую хрень.

- Завтра в CVS выбросят санитайзеры, - говорит мне коллега, - Мне сказала клиентка, которой сказала подруга, которая там работает. Ровно в 9.00 к открытию надо прийти, стать в очередь, тогда успеешь. Сходи и возьми на меня тоже. Когда в следующий раз выбросят, не понятно.

Держали, держали наши 90-е, и не удержали.

dusya

plasticity of plausibility

февраль у нас протекает в режиме мягкого тревожного расстройства, но сияющая жижа и белорусский фенибут победят все, хотелось бы верить.

Ходили с московскими товарищами-художниками в новую Мому, чтобы оценить, как они там мебель переустановили и баухаусные стулья переставили (обещали какое-то сногсшибательное переформатирование пространства, новая мома лучше старых двух, теперь есть за что платить бесстыдные 25 баксов) - и правда, все переустановили: теперь туристическое человечество удобно скапливается вокруг купальщиц Пикассо и плавленых часиков Дали, а жители нуйорка могут спокойно ходить изучать в пустых красивых залах венесуэльский абстракционизм, ни о кого не спотыкаясь. Поначалу мы ворчали: ну, Мома как была Мома, так и осталась, разве что Уорхола поубирали (и хорошо, я уже видела практически всего в Уитни недавно), зато добавили Поллоков ("Я не различаю Поллоков" - призналась московская художница А., чем ввергла меня в дикое веселье), внезапно несколько фрустрирующе сюжетных работ Ротко, а еще вычистили всего Бойса, оставив только заиньку, причем под заиньку выделили отдельный зал для жира и войлока, складировав там весь жир и войлок из своего хранилища. То есть, мома теперь у нас тематическая - хочешь жира и войлока - вот для этого есть зал. Нужны веселенькие расцветочки - вот у нас зал веселеньких расцветочек! Пастельные цвета и решеточки - вот вам целый зал, но работа Агнес Мартин там только одна, зато там самые лучшие решеточки у ней. Еще там была работа, которая работает только каждые 15 минут, и вот надо сидеть около этой работы и ждать, пока она заработает. Пока ты сидишь и ждешь, вокруг тебя скапливаются люди, которым кажется, что работа функционирует вот ровно так, как есть - как некое пустотное ничто, около которого положено смирно сидеть. Там как раз на диване спал китайский турист, уронив голову на колени. "Приболел" - мрачно сказала я. "Может, просто заснул" - назидательно сказали друзья-художники. И правда, за 25-то долларов надо использовать пространство по-максимуму - если хочется спать, можно спать.

В какой-то момент мы поняли, что с Момой не так (или, напротив, так) - ее сильно углубили и расширили за счет какой-то внутренней мультидименсиональности или параллельных миров (есть также версия, что было использовано соседнее здание, из которого они же 10 лет назад вытеснили мой любимый музей народного искусства, выпинав Дарджера фактически на улицу со всеми его травмирующе голыми девочками!).

- Это похоже на сон, - сказала я. - Знаешь, иногда показывают такие сны, где ты находишь в своем старом доме или квартире новые комнаты, которых раньше не замечала. И думаешь: ого, офигеть, тут же вот столько комнат! И сколько в них всего замечательного! Это распространенный сонный архетип, такие сны всем дают обычно. И вот тут такое же - ты уже привыкаешь, что в Моме столько-то залов - и тут хоп! - новый зал! А вот еще один коридор! А вот еще одна комната с тканями! А вот еще один зал с мондрианчиками! А вот еще. Поэтому мозг, чтобы это как-то тебе объяснить, приходит к выводу: а, так это сон.

После сновидческой момы я так перестала бояться коронавируса (во сне вирусы не страшны), что потащила гостей города в китайскую забегаловку есть гигантскую металапшу, которую дядушка Сиянь месит и вытягивает (из пространства сна) собственноручно. Не знаю, что на меня нашло. Возможно, это мортидо. В любом случае, я рада, что панголин мстит нам всем. Скоро человечеству начнут мстить опоссумы, и я даже знаю как - из-за их температуры тела в них умирают большинство вирусов (даже если опоссума грызанет бешеная лиса, его это не сильно травмирует - вирусы бешенства тоже погибают). Думаю, после того, как поссум позволит какому-либо вирусу мутировать в себе до такой степени, что он сможет выжить при такой лихорадочной температуре тела, он первым же делом пойдет подкладывать его во все мусорные баки апстейта.

Я не знаю, почему я вдруг перепрыгнула на поссума - видимо, это и есть тревожное расстройство. Опять же, еноты Бушвика. Все знают, что в Бушвике живут еноты: просто во дворах и иногда на платформах L train. И уже никто особо не паникует, если идешь ночью домой, а тебе дорогу переходит огромный хмурый енот с мусорным пакетом за спиной. Или там если видишь, что енот в чьей-то калитке копается - они отлично открывают замки, и за счет этого в режиме эволюции дожили до наших времен (мы открываем замки немного хуже). Оказывается, что если вызвать на енота Бушвика полицию или 311 (это такая полу-полиция, скажем так), они-то за енотом приедут, но после этого енота эвтаназируют, потому что отловленных в городе диких животных не положено возвращать в дикую природу, они там все равно не выживут. Поэтому для гуманности их убивают. Однажды целый дом в Бушвике так отдал своего бомжующего в их дворе енотика предположительно для усыновления - а его забрали в душегубку. Да, полезно иногда почитать законы штата до того, как начинать заботиться о местных животных. Черт, это тоже тревожное расстройство.

*

Алиса попросила посоветовать почитать книги на русском; я, почти не думая, посоветовала Лиану Мориарти про девять незнакомцев, "Дар" Льюиса Хайда, "Памяти Памяти" Степановой и "Все, способные дышать дыхание" Горалик, а потом добавила: а вот Землю Елизарова не читай, я тебе могу кратко рассказать, о чем она. Алиса задумчиво сказала: только осторожнее с русской современной литературой, я ее боюсь, потому что там в основном все матерятся и пьют алкоголь, и больше ничего особо не происходит. Также, конечно, мой читательский список русскоязычной литературы тоже довольно симптоматичен, но не будем об этом.

*

Также будто бы хочется кому-нибудь посоветовать все неудачные фильмы Александра Роквелла с молодым Стивом Бушеми (в частности, In the Soup), эстонский фильм "Ноябрь", и сериал про коня Боджека, потому что я столько хорошего читала про этот сериал и его финал, что уверена уже в том, что могу его от души советовать, даже не смотрев - но что-то я, кажется, выпала из этой культуры хорошего полезного совета. И несмотря на то, что советы я уже давно воспринимаю как почти агрессию, мне иногда хочется в качестве арт-практики написать пост в фейсбук "пожалуйста, посоветуйте хороший сериал" - и просто наслаждаться ответами: никто никому не может помочь (и никого ниоткуда нельзя вынести на руках, как мы помним), но все хотят напомнить, что они есть и существуют, и они - часть всего. Совет - это иногда, если честно, единственный способ коммуникации. Посоветуйте сериал. Посоветуйте таблетки.

Объясняя подруге и в прошлом коллаборатору способ, которым я хочу превратить наш с ней массовый медиа-продукт в искусство путем перепомещения его в галерейное пространство про медиа и digital призраков рядом с Уильямом Барроузом и Константином Раудивом, заметила, что она немного пугается каждого моего витка объяснений - вначале я тонула в вязком арт-инглише (plasticity of plausibility!), потом, когда я начала человеческими словами пересказывать, стало еще страннее, потом она резонно (все-таки это репутационный момент, тут я согласна) спросила: но ты уверена, что получится хорошо? Я три года этому училась, ответила я, и потом вдруг поняла: я и правда три года этому училась. В смысле, я часто принимаю за аксиому некоторую усредненную информированность всех о том же, о чем я тоже информирована, но всегда полезно сличать контексты.

Но что нам цифровая ностальгия - скажем, сейчас я еду в Сонную Лощину на концерт Blue Oyster Cult! Если бы мне в 90-х сказали, что в будущем попасть в 90-е будет так легко, я бы в них, наверное, даже не жила.

dusya

допустим, 29.01

Читаю сейчас отличную, только-только вышедшую в издательстве НЛО книгу "Опасные советские вещи: городские легенды и страхи в СССР" (увидела ее в магазине Рабиновича и страшно обрадовалась - я даже своей собственной книге, красиво выставленной там на отдельной, любимой моей царь-полочке "Фрай и компания", обрадовалась не так сильно!), и оказалось, что одна из глав написана в соавторстве с Еленой Михайлик. Ну, чему тут удивляться, нечему удивляться. И про связь апофении и бессилия, оказывается, уже давно все написали:

"Кроме веры в тотальную осмысленность мира, возникновение гиперсемиотизации связано с потерей контроля над происходящим. В 2008 году в журнале Science вышла статья под названием "Утрата контроля усиливает восприятие иллюзорных паттернов", написанная психологами Дженнифер Уитсон и Адамом Галински. В своих экспериментах исследователи моделировали разные ситуации, в которых люди обычно чувствуют тревогу. Было доказано, что участники экспериментов, почувствовав недостаток контроля над ситуацией, начинают видеть знаки там, где их нет, а также искать несуществующие корелляции между событиями... К тому же, те из испытуемых, кто чаще сталкивался с утратой контроля в реальной жизни, и те, кто располагает меньшими возможностями влиять на принятие политических решений, более склонны к гиперсемиотизации и конспирологии. Другими словами, эта склонность подпитывается ощущением бессилия".

Тут же подумала: возможно, ощущение либо присутствие полного контроля и силы в том числе ответственно за восприятие мира как тотального хаоса, где ничто ни с чем не связано, все происходит спонтанно и случайно, никто ни в чем не виноват, смысла ни в чем особо нет, и все в любой момент может исчезнуть. Таким образом, звезда хаоса, шепчет нам услужливая лисанька из прошлого, как твоя неосуществившаяся, допустим, татуировка обозначает в том числе и семиотический бунт против рисунка как значения. Как я однажды сказала Вере - если бы я сделала себе татуировку, это была бы татуировка с датой и временем. И это была бы дата и время, когда мне сделали татуировку, and nothing more. Как будто бы так можно отвоевать право случайности ничего не означать, отвоевать себе право на случайность. Впрочем, стоп, я тут начинала совсем о другом.
dusya

острая необходимость будущего

Игги наконец-то получил Грэмми за заслуги; в честь этого я пересмотрела (кого я хочу обмануть? не пересмотрела, а посмотрела впервые!) сюжет про него, который мы с Асей сделали для россиюшки - и ничего стыдного, сюжет ужасно трогательный; вероятно, я и правда начинаю испытывать ностальгию по этим веселым денькам (точнее, ночам, когда я в истерике переписывала сценарии, подгоняемая безумием адской редакторши). Правда, на Страшном Суде над Игги это ему не зачтется - есть некоторая вероятность, что зачтется та Статья Про Его Биографию, которую я написала в 1999-м году и которая попала в титульные листы эпохальной пиратской mp-3 коллекции "Все Альбомы Игги Попа в Битрейте 128" (you bitrate me, как мы шутили тогда, you fucking bitrate me, и никак иначе), но на Страшном Суде в целом за него будут свидетельствовать Дэвид Боуи и попугайчик, обойдется как-нибудь без нас. Еще очень порадовало, что в списки номинантов на Грэмми попал Кристофер Черроне, бруклинский композитор, интервью с которым про блуждающую оперу по "Невидимым городам" Итало Кальвино я сделала для журнала "Искусство". Это так здорово - вот ты интервьюируешь композитора, гуляешь потом по Проспект-Парку, лежишь в соснах на песке около цветущего мглой озера, немножко плачешь от переутомления (я тогда работала на двух работах), а потом смотришь - прошло полтора года, из двух работ осталась лишь одна, композитора номинировали на Грэмми, вы оба съездили в Колонию Макдоуэлл (в разное время), у тебя вышла книга, у него вышла опера, все как-то улучшилось.

Да, в реальности, где Трамп собирается запретить Беларусь (а лучше бы запретил Китай), важно идти по стопам Дэвида Бирна и его проекта Reasons To Be Cheerful - ресерч хороших новостей в этом пылающем аду.

Пес соседей, скажем, стал выть больше из чувства скуки или азарта (поэтому психику это уже не так угнетает) - похоже, он уже просек, что хозяева иногда возвращаются. Правда, теперь у него появилась некая иллюзия, что от воя они возвращаются эффективнее и скорее. Но в наше время практически у всех собак магическое мышление и карго-культ, мы сами их этому обучили, так что ничего не поделать. Я сегодня наконец-то увидела его, заходящего в подъезд - небольшая коренастая псина с плотной длинной спинкой и культяпочными лапами; длинношерстный, комковатый, графитового асфальтового цвета с бородкой. Типичная детдомовская псина, из таких магическое мышление изымается медленно, придется терпеть. Ну, и то хорошо, что псина. Одно время мне всерьез казалось, что соседи завели волчка.

Коронавируса у нас не боятся, но мексиканские рабочие прекратили пить пиво "Корона" и перешли на "Моделу" - именно эту разновидность магического мышления у нас позаимствовали собаки. А, и нигде не осталось ни масок, ни респираторов. Аня и Саша из Таиланда однажды прислали мне в шутку маску как открытку и сувенир - ох, не предполагали Аня и Саша, что их сувенир однажды спасет мне жизнь!

Также для спасения жизни я активно использую Сияющую Жижу (не мой копирайт!) от Армани - оказалось, что если намазать веки глаз Сияющей Жижей, желания Потереть Глаз не возникнет. Точнее, возникнет, но в глаз попадут серебряные блестки, радужный страз, сияние морозного утра - поэтому когда мои глаза умазаны Сияющей Жижей, я к ним не прикасаюсь и не вношу в них коронавирус, щедро размазываемый по поручням поезда М китайцами, едущими из Квинского Чайнатауна в Чайнатаун Манхэттэнский. Губы я тоже, наверное, начну красить, чтобы не трогать руками рот! Декоративная косметика, оказывается, отличная штука! Почему я раньше ей не пользовалась, понятия не имею. Видимо, раньше вирусы были не те.

Обнаружила сегодня, что попала в будущее - я редко это обнаруживаю так, чтобы прямо подпрыгнуть от восторга, но сегодня был именно такой момент: я шла из магазина с пакетом айдаховской картошки, калифорнийской хурмой и польским хреном (попробуйте с этим всем подпрыгнуть), и вдруг поняла, что мне нужно вспомнить что-то из альбома Amnesiac, вероятно, весь альбом целиком вспомнить как некую несбыточную цельность. И тут я оказалась в будущем: из сумрачного 2001-го меня вынесло в реальность, где у меня в ушах - беспроводные наушники, и я вдруг поняла, что я могу с ними заговорить впервые в жизни. Эй, Сири, сказала я. И помолчала. Я слушаю, смущенно сказала Сири. Сири, сказала я, включи мне пожалуйста альбом Amnesiac группы Radiohead. Хорошо, опять смущенно ответила Сири, вот вам альбом Amnesiac. И заиграл альбом Amnesiac.

Да, я понимаю, что все каждый день разговаривают с Сири! Все каждое утро, наверняка, спрашивают у нее, что там с погодкой, биржевыми сводками и письмами от бабушки из Ханоя! Но я сделала это, кажется, впервые - не в режиме бессмысленного и, честно скажем, бесполезного эксперимента, а от острой необходимости и невозможности разрешить эту необходимость никаким иным способом. В 17 я мечтала о том, что когда-нибудь вся музыка у меня будет в кармане на одной крошечной цифровой кассетке с экранчиком, как на телевизоре - и я буду часами смотреть клипы где-нибудь в полевых условиях, в лесу, в горах, во тьме; и послушать желаемое можно будет просто озвучив свое желание. Как обидно, что революции не случилось, что все это произошло постепенно, через гигантский самовоспроизводящийся бурелом громоздких, неловких, малофункциональных объектов, о которых и вспоминать стыдно. Практика обнаружения себя в будущем безусловно душеспасительна в наши смутные времена, но, кажется, без острой необходимости она неосуществима.
dusya

купи собаку

Три дня подряд хожу по выставкам и встречаюсь с друзьями-художниками; ощущение каких-то невероятно долгих новогодних каникул - восторг, зимняя сказка, отмена школы и освобождение от физры, распитие крошечной бутылочки рижского бальзама среди сияющих огоньками заснеженных деревьев чайнатауна и чайнапарка - то ли средствие огромных доз витамина дэ, выписанного мне львовским доктором, сообщившей первым делом: "умереть вы еще успеете, на этот счет не волнуйтесь" и обнаружившей полный порядок во всех кровных моих тайнах, кроме заняпада витамина дэ; то ли давно ожидаемый мной эффект от прощания со сценариями для телевидения россиюшки (я все думала: ну, когда начнется эффект? когда я почувствую, сколько времени у меня освободилось, когда я перестала писать три сценария в неделю? и вот он! вот он, родимый! я по вечерам читаю журнал Нью-Йоркер со статьями Алекса Росса про реликтовые щетинистые сосны! я смотрю кинофильмы! не за горами тот день, когда я осмелюсь Попробовать Сериал! да-да, я еще попрошу Друзей Посоветовать мне Сериал, хаха). Провела полдня на выставке-продаже Outsider Art Fair - понятно, что Дарджер и Вельфли сейчас как бы общее место, но теперь у меня новые любимые художники Tomasso Buldini и Terry Turrell, ссылку на которого дать сложно, потому что это я его как-то пропустила и прозевала, а представлен он сразу несколькими галереями - ну, вот тут неплохая подборочка. Ходила на концерт однокурсницы Катрины Дель Мар - это, конечно, шок: оказывается, если четырем веселым лесбухам из канонического Ист-Вилладжа 90-х раздать инструменты, они сразу же начнут играть замечательную и совершенно не стыдную музыку, даже особо не стараясь. Я всегда подозревала, что это - культурная, кровная, врожденная штука (поэтому мне, вероятно, всегда было так стыдно слушать белорусских музыкантов, которые старались играть панк-рок - год, два, три, десять - и все равно стыдно, и все равно недосягаема эта звонкая боевая легкость веселых лесбух из ист-вилладжа!), а теперь вижу, что место, где ты родился и взрослел, определяет вообще все, даже если тебе кажется, что это не так. Или даже если это на самом деле не так - оно не так, и при этом определяет (сложно объяснить, но это так и есть).

Также ходила на концерт еще одной однокурсницы Рагнхилды, которую некоторые могут помнить по скандинавскому эпосу "Квантовая подушка бушвика" - теперь Рагнхилда, над маревными, масляными музыкальными машиными которой рыдала сама Диаманда Галас, делает сплетения из дышащих труб и дудочек-рекордеров, пропуская через это все машины для ресуррекции и легочного вспоможения - представьте стандартный аппарат ИВЛ, только сразу много, и к нему вместо людей подключены духовые инструменты в коме - вот, это буквально то, что делает Рагнхилда. Теперь она в связи с этим звучит как механический Стив Райх - точнее, она изобрела машину, которая сама звучит как Стив Райх. Мне было немного неловко ей это говорить, но потом оказалось, что Райх ее любимый композитор, и я успокоилась.

Виделась с замечательной белорусской поэткой Вальжыной Морт (недавно одно белорусское СМИ хотело взять у меня комментарий о том, как я сменила профессию в эмиграции - бросила журналистику и тексты, потому что за них в Беларуси мало платят, и уехала в америцу работать в торговле, потому что там хорошие денежки, уютная кормушечка, бесконечная самопханая колбаска - я очень мягко ответила, что все наоборот: в Беларуси я зарабатывала на жизнь не журналистикой именно что, а прости господи реклама редактура диджитал, а вот во колбасных америцах я, напротив, тайно кормилась тягостным сценарным трудом, а также писала в различные издания опять же необъятной россиюшки, в основном про искусство; потом я немного расстроилась, что белорусские коллеги так мало про меня знают, и сказала, что у творческих людей, которые живут за пределами Беларуси, всегда все так, вот скажем возьмем Вальжыну Морт - и тут коллега спросила, кто такая Вальжына Морт, и я тут же просветлилась и перестала переживать!) - оказалось, ее новая книга концептуально почти целиком совпадает с моей! Ее текст называется "Музыка для мертвых и воскресших" (да, это невероятно!) - и там тоже о пре-диджитальной памяти, которую невозможно перетащить в наш новый мир, и вообще о памяти, когда не остается никаких свидетельств, вещей, предметов, только текст, только пересказ, только речь. Теперь обязательно нужно придумать какую-то совместную штуку - разговор, эссе, что угодно - так странно и вместе с этим не странно, что две белорусские женщины, живущие за пределами Беларуси, высказались независимо и отдельно, и совершенно по-разному (поэтическая книга и роман) про одну и ту же разновидность фантомной боли - эта вот боль пустой ладони, которая не может даже сжаться вокруг значимого предмета; память это биотекст (текст, производимый обычным, хрупким, временным, наэлектризованным человеческим мозгом), вещь нас переживет, но если нет вещи, ничто ничего не переживет. В этот же день я наконец-то села редактировать роман.

И о ужас сколько же там всего переделывать! Оказывается, если относишься к некоему фрагменту текста как к окончательному, в нем ничего нельзя изменить - это камень, монолит, единство. Но если наконец-то даешь себе разрешение переписать какую-либо фразу, которая кажется неточной, непонятной, написанной криво, в конце концов - вариантов переписывания может быть бесконечное множество! Потому что ты как бы снимаешь с этого фрагмента текста вето окончательности, выплавленности, даешь ему разрешение на вариативность. Но эта легализованная неокончательность перерастает в бесконечность равнозначно иных вариантов! И какой ты ни выбираешь - он всегда иерархически эквивалентен любому другому. Потому что правильного варианта уже нет. Кто бы мне это сказал раньше! Вот откуда берется феномен бесконечной редактуры!

Соседи недавно завели собаку, взяв ее из приюта - поэтому всякий раз, когда они уходят на работу, собака воет так заунывно и трагично (ей страшно, что это снова приют, только бесконечного одиночества приют), что хочется найти супера, выклянчить у него соседский ключ и взять собаку к себе тусоваться, пока соседи зарабатывают на эту крошечную квартиру, чтобы собака сидела там по десять часов в день и выла. Ближе к концу дня собаке становится совсем худо, она транслирует невероятную душевную боль, голос ее становится хриплым, выдохшимся. Все это страшно угнетающе действует на психику. Пойду работать в библиотеку, что ж.

Нет, стоп. Не договорила! Вот музыкальное видео, которое сделал мой новый любимый аутсайдер артист Томмасо Балдини. Там 11 просмотров всего, пусть же будет больше.

dusya

Вот и лето

У нас плюс 18, наконец-то лето. К сожалению, все оба дня лета у меня работа, потому что Фурканчик, вооруженный магическим кристаллом, как-то заранее углядел приближение глобального и краткого, как периоды моего пребывания в социальных сетях вроде этой, солнечного лета, и укатил в Филадельфию страдать мигренью (во всяком случае, именно об этом он мне строчит сообщения, как будто нет никакого другого приличного занятия в Филадельфии-то!). Я распахнула двери, вытащила наружу пеленальный столик и насыпала в блюдо бесплатных восковых камей, чтобы люди их наконец-то разобрали, потому что у нас оказалось множество ненужных восковых камей. Конечно же, когда людям предлагают что-то бесплатно, они ведут себя, как немножко сердитые утренние животные - нюхают, рассматривают. Выбирают. Они выбирают себе камеи! Одну понюхали, другую, третью. Морщат нос.

- Они одинаковые! - говорю я с крыльца, куда я вышла посидеть и поиграть в май-месяц со стаканчиком морошкового кофе (в неспрессо завезли морошковый кофе, очень рекомендую). - Просто забирайте и идите себе.

- А как это использовать? А что с этим сделать? А для чего это нам?
- Вообще мы это продаем за 10 долларов, - говорю я. - А сейчас раздаем бесплатно. У нас акция. Берите, потом разберетесь.
- А что я могу с этим сделать? А я могу это продать или вернуть? Это мыло или спички?

Это гречка и тушенка. Никогда, никогда не отдавайте никому ничего бесплатно. Скажем, когда у меня вышла книга, я вдруг поняла, что я больше никогда никому ее не подарю бесплатно, вообще ни одному человеку, и это не жажда шальной монеты и не сквапнасць (как это по-русски, ой), а элемент психомагии - чтобы книга продавалась, книга должна продаваться! Поэтому если кому-то она была нужна, я заказывала ее в Минске, покупала ее, ее привозили сюда в Нью-Йорк - и я ее перепродавала за ту же цену. Мне казалось ужасно несправедливым отдавать такую хорошую книгу бесплатно - потому что бесплатную книгу как материальный объект никто не будет читать! Я до сих пор считаю, что негласное правило магии покупки-продажи, наложенное мной на книгу-объект, как вето, поспособствовала мгновенной распродаже тиража (распродажа тиража - непростое украшенье). Это, кстати, не относится к pdf и любым другим электронным версиям, это правило работает для объекта, но мне пока сложно сформулировать, как оно работает.

Немного думала о том, как положено праздновать юбилеи в Нью-Йорке, потому что есть некоторая вероятность (не стопроцентная), что мне придется. Я опять же подумала про Джона Леннона (вся моя жизнь в Нью-Йорке - это перформанс и оммаж Джону Леннону; я даже распадалась, как группа Битлз, между прочим! и тоже после 30 обратилась к контемпорари арту! и тоже оставила несчастную любимую Европу! и тоже ездила в Лос-Анджелес кутить с китаянками! ой, это все притянуто за уши, но он тоже притягивал!), и погуглила то, о чем я раньше могла только догадываться - как Джон Леннон отпраздновал свое сорокалетие в Нью-Йорке. Оказалось, что весь этот день он работал в студии, пока его фанаты толпились около дома и выкладывали из цветов композиции под его окнами (он их так и не увидел). Йоко подарила ему бриллиантовый значок с американским флагом - по бриллианту на каждый штат; Джон приколол его к рубашке и так и пошел в студию. Еще Йоко заказала в подарок мужу и сыну (они родились в один день и праздновали 40- и 5-летие) самолетную роспись во небесях над Центральным Парком - самолет должен был пролететь и написать "с днем рождения, дорогие Джон и Шон!". Джон Леннон пришел домой из студии, точнее, приехал на лимузине, но фанаты это дело как-то пропустили и не заметили, и продолжили толпиться и ждать его, чтобы поздравить. В пять часов вылетели самолеты и начали писать во небесях над Центральным Парком "с днем рождения, дорогие Джон и Шон" и все фанаты убежали в Центральный Парк, чтобы увидеть там Джона Леннона. Джон Леннон же завалился спать сразу после студии, где работал до этого всю ночь, поэтому самолетов не видел. Шон вместе с другом семьи, чье имя мы тут называть не будем, смотрели на это все дело с балкона; когда Джон Леннон проснулся, самолеты уже улетели, поэтому волшебный момент облачного сорокалетия над Нью-Йорком был проебан. В честь такой серьезной даты он собирался поехать наконец-то домой в Англию, где не был (внимание) 9 лет, но не сложилось.

Господи, я только что поняла, что Джон Леннон тоже, как и я, имел сложности с въездом-выездом, а также документами, визами и гринкартами. И он не мог выезжать из США 9 лет. С 31 августа 1971 года. Какой ужас, почему я раньше как-то не осознавала этого. Я просто думала, что он просто жил себе и жил в Нью-Йорке, почему нет, все хотели бы пожить в Нью-Йорке; еще я знала, что у него была довольно стремная долгоиграющая история с депортацией и политикой - но мне в голову не приходило, что к этому прилагается эта вот жуткая линия отрыва (а она прилагается), когда ты 9 лет не был дома! Это даже не 5! Конечно, когда живешь в Нью-Йорке, это все не проблема - к тебе постоянно все приезжают. Но теперь мне как-то ужасно жалко Джона Леннона, который так и не съездил домой. Вот так ты едешь в Нью-Йорк во время свадебного путешествия - и зависаешь там на 9 лет, и когда наконец-то можешь выехать обратно, тебе простреливают дырку в сердце. Так себе история, так себе.

И к вопросу про дырки в сердце. Вчера, в день смерти Боуи (четыре года уже), дочитала книгу Патти Смит "Год обезьяны". В конце она подводит итоги этого страшного года: выборы Трампа, смерть Сэнди Перлмана, болезнь и смерть Сэма Шепарда. Я удивилась: где Боуи? Почему ни слова про Боуи? Да, она пишет в основном про друзей юности, а Боуи был, скорей, иконический персонаж, а не веха ее биографии, да и в целом эта история - не про него; Патти прежде всего превентивно оплакивает себя и собственную память как единственный контейнер, где хранятся образы этих людей, но все равно мне показалась интересной эта версия ужасного драматичного 2016-го с вычеркнутой из него смертью Боуи. Так много собственной смерти вокруг, что Боуи как бы не втискивается, не помещается - слишком огромный. А может быть, это какой-то отдельный случай немоты - она в целом, кажется, ничего не написала о Боуи, когда он умер. Наверное, дело в том, что ее голос звучит только там, где без него - пустота и отсутствие. Про Боуи писал и говорил весь мир, а про Сэнди Перлмана, написавшего самую красивую в мире песню про смерть (да, жнец!) - вот, книжка Патти, и ничего больше. 
dusya

садись, пятерка

Вчера исполнилось пять лет со дня моего затянувшегося приезда в Нью-Йорк. Как-то странно быстро пролетели эти пять лет на другом континенте. Мне бы радоваться тому, как ровненько и аккуратненько прошли мои 2010-е - первые пять лет ровно-ровно я прожила в Минске, а вторые пять - тоже ровно-ровно - в Нью-Йорке. В Минске было депрессивненько, в Нью-Йорке по-разному (часто сложно), но депрессивненько, как в Минске - нет, до такого не доводили. Надо было бы, конечно, написать итоги, отчет за пятилетку (вроде "издала две книги, а написала три или даже четыре", обучилась на магистра современных искусств в одной из лучших в мире школ современных искусств, осознала это и то, то и это), что-нибудь о том, каким мне помнится Минск после пяти лет тьмы и пустоты на его месте - но это такая веха, что не пишется ничего, более того - оно не формулируется, словно и не должны нарастать вокруг данной разновидности опыта формулировки и выводы. Что же я такого осознала, чего я не могла осознать в Минске? Ой, боюсь, что ничего. Зато сколько я всего наосознавала в Минске, просто слов нет! Кажется, вся моя жизнь там была сплошным потоком осознаний.

В целом, это был мой договор с Нью-Йорком, случившийся сразу после переезда - я пообещала ничего не писать о том, как в нем все устроено (вы не представляете, как меня достали эти откровения неофитов!), а он за это пообещал не прятать от меня, как в нем все на самом деле устроено. В целом, как-то так все и вышло, мы оба выполнили наши обещания, зато теперь речь об этом тайном устройстве моего нового мира у меня выключена, как у услужливой русалочки с вечно затекшими исколотыми ступнями; и сколько бы еще не было впереди (мы прекрасно понимаем, что это может и не затянуться надолго - но в целом, я уже пять лет живу свою жизнь как крайне временную; и я так с этим свыклась, что рекомендую практиковать осознанную временность пребывания во времени и пространстве как не столько каждодневное упражнение, сколько некое основное условие счастливой жизни - мы же на самом деле тут биологически крайне ненадолго, но держать это в уме как данность невозможно совершенно никак, только лишь через прямую географическую метафору, крах документов, неявку прокурора на судебный карнавал, гостинг и газлайтинг воображаемых друзей и другие напоминания мира о том, что ты в него забежал просто спросить, пока все сидят и ждут неизвестно чего, вероятно, страшного суда) - все это будет и счастье, и праздник, и благодать, и спасибо. Да, я всегда живу на грани катастрофы и в любое мгновение моей жизни понимаю, что это такое спасительное временное затишье перед апокалипсисом - но из таких мгновений человеческая жизнь в целом и состоит как тайный эволюционный проект, поэтому why not.

- Я в каком угодно депрессивном состоянии иногда выхожу на улицу и вдруг понимаю: ой, да это же Нью-Йорк! Я же тут живу! И всю депрессию как рукой снимает! - рассказывает мне сегодня Ася за спонтанным обедом в кафе Руккола. За соседним столиком сидит Итан Хоук и редактирует какую-то пьесу с, наверное, режиссером или автором. Вся крышка его ноутбука - в дурацких хипстерских наклейках.

- У меня точно такое же! - отвечаю я. - Иногда такой пиздец, кошмар, денег нет, ужас и тлен, и я выхожу - ну хотя нет, когда я выхожу, там кругом Бушвик, оставим Бушвик. Но вот я еду в город - и всякий раз, реально всякий сука раз, когда поезд проезжает по мосту, я такая: О, да это же Нью-Йорк! Я же в Нью-Йорке живу! Как я вообще смею ныть!

Ася переехала в Нью-Йорк из-за большой любви и с одним чемоданом. Этот единственный чемодан стал ее спасательным кругом-метафорой - она с тех пор написала, кажется, тысячу рефлексивных текстов, где постоянно фигурировал один чемодан как некий символ минимализма и легкой бойкой спонтанности перемен навсегда. Мои перемены как будто никогда не навсегда, я боюсь меняться, я все решительные шаги делаю осторожно, как будто ступая на тонкий лед - сколько у меня было чемоданов, когда лед чуть скрипнул? Кажется, тоже один. Уезжала я тихо, незаметно, словно в шутку, решив ни с кем не прощаться - это на три месяца, уверенно решила я, вот подам документы в арт-школы, возможно, останусь на интервью, а потом, если меня никуда не возьмут - приеду домой, в Минск. Тем не менее, в Минске я почему-то перебрала все свои вещи, разложила всю свою жизнь по ящикам (на этот драматичный переучет у меня ушло пять суток - длинной выдалась минская жизнь! тяжела биография музыкального критика!), сфотографировала кучу артефактов на случай распада памяти земной, провела душераздирающую ди-джей вечеринку в ночь перед вылетом (я назвала ее "Мои друзья-предатели", потому что чувствовала предательницей себя саму!), и, кажется, попрощалась только с Артемом (в новогоднюю ночь: пока, Артем, сказала я, мы увидимся может быть и не очень скоро, я на днях лечу в Нью-Йорк), а еще с Погодиной (в ту же ночь ди-джей вечеринки я беззаботно вытащила ее, как в школьном сериале, в туалет, и сообщила: я завтра улетаю в Нью-Йорк, увидимся через три месяца или три года, это такая лотерея!) и с Сашей - как сейчас помню, как мы с ней, облаченной в летучие юбки из чорных птиц и земляной хвои, пьем нефтяную маслянистую водоньку в заброшенном микро-лофте книгарни "Логвинов" на дне рождения Артура, вероятно, Клинова, тут провал в памяти. Провалов все больше. Даже родителям я побоялась сообщать, что уезжаю - тоже, кажется, сказала за пять дней или около того, буднично докладывая себе ложечку оливье - ой, я тут билетик купила, но вы не волнуйтесь. Мне все казалось, что меня высадят на метафизической границе, ссадят с самолета, сбросят в Атлантический туман, поэтому на тоненький ледок я пока выйду с пробным танцем, фальш-душой, вырезанной из папиросной бумаги невесомой снежинкой, а тело ловкой мускулистой ланью подбежит потом, когда нужно будет подхватить, покатить дальше душу на саночках. Вот я обнимаю родителей в аэропорту и думаю: следующий раз я увижу их через три года, есть такая вероятность. Но вдруг: сбой, не то окно, фальшивый паспортный контроль, единственный мой чемодан, кружась, медленно зависает над черной ледяной бездной - я возвращаюсь в исходную точку, и там по-прежнему стоят родители: перепутала терминал. Вот так всегда - когда думаешь, что в следующий раз увидишь кого-то через три года, видишь их еще раз через три минуты. Поэтому мы уже не прощались навсегда, неловко было. Маму я увидела через четыре года, отца только в мессенджерах с тех пор - но если нас не разбомбит иранскими боеголовками, есть вероятность, что в этом году получится (написала и подумала: никогда не пиши ни про какую вероятность!). Ой, пока я писала этот пост, Иран нанес удар по американским военным базам. Вот я и говорю: никогда не пиши! Сиди и молчи!

В целом моя пятилетняя жизнь в Америке оказалась довольно веселой, пусть и не самой простой. Плодотворная земля Нового Света уважительно отнеслась к моей легкой обсессивности синхронистичными ивентами (ну, не легкой, но вы же понимаете - критическое отношение к персональным обсессиям означает отсутствие психических проблем, хе-хе), теперь я буквально королева совпадений - Патти Смит и котик Уильям Блейк, принадлежащий наследной принцессе владельца Дженерал Моторз, могут подтвердить. Но за сверхспособности и неожиданное везение в областях метафизики, котиков и арт-резиденций мне пришлось платить невезением в других областях, бюрократических и институционалистичных, но тоже не будем об этом теперь говорить. Я никогда не думала, что в моей жизни будет хоть один эпизод, говоря о котором, я обращусь к этому надуманному, пустому "я никогда не подумала бы, что". Но это, кажется, как раз оно - все время, пока я жила в Минске, я никогда не подумала бы, что куда-нибудь уеду, что где-нибудь еще проживу целых пять лет. Я всегда считала себя трусливым испуганным домоседом, тихо завидовала всем, кто уехал куда-то учиться или жить, и травматично примеряла на себя эти счастливые чужие судьбы, как золотые незнакомые ледяные платья, которые я никогда в жизни не куплю. По-прежнему не эмигрант, по-прежнему некий вестник временности - но практиковать звенящую временность как совершенно осознанное отношение ко всему мне удается уже пять лет. И даже это не вывод. Ничто никогда не вывод, и это, наверное, меня пока что и удерживает на поверхности.
dusya

декабрь / all this music will fade

От стресса совсем рассыпался иммунитет: болею простудами по цепочке, как сачкующий детсадовец. Обнаружила любопытную штуку про отек слизистой носа - поскольку каплями в нос я как бы не имею права пользоваться (если больше трех дней принимать сосудосуживающие капли - может развиться зависимость), помогают естественные немедикаментозные выбросы адреналина. Мое тело быстро к этому приспособилась и послушно устраивает мини-катастрофы - вот я просыпала банку витаминов, которые с грохотом поскакали по дощатому полу к краю платформы (адреналин, ужас, нос мгновенно начинает дышать), вот мне почудилось начало гнойной ангины, костлявой куриной лапой охватившей шею, как кожистым кольцом - пока я заталкиваю в ванной себе в горло жесткий стальной фонарь руммэйта, воспитанного в уважении и страхе к холодной войне, мои носовые ходы, прежде слипшиеся и опухшие, как сложенный вчетверо слизистый макет слона, расправляются, как змеиный капюшончик и начинают гонять морозный воздух туда-сюда: когда страшно, ты всегда дышишь, ты всегда дышишь, когда страшно.

Недавно наткнулась у френда в Фейсбуке на перепост стихотворения Бродского, ну, того самого, которое любят перепощивать из мутных соображений какого-то сладкого мщения бывшим. Ну, то самое, где дорогая я вышел из дому поздно вечером, а ты сошлась с инженером-химиком и, судя по письмам, чудовищно поглупела. Вдруг я с абсолютно мистическим ужасом осознала, что вижу это стихотворение совсем иначе: точнее, впервые в жизни я его вижу, дышу и ощущаю как физический объект. И я поняла: я же знаю! Я же теперь все это знаю! Я знаю, из какого дому он вышел поздно вечером подышать свежим воздухом, веющим с океана. Вот он выходит, вот он сворачивает налево - и океан в двух блоках. И я знаю, какая температура воздуха и какая погода - потому что я знаю, какие это закаты китайским веером, когда туча клубится, как крышка концертного фортепиано - вот там над Нью-Арком она всегда клубится, как сраный рояль! И я проживаю это стихотворение до каждого шага, получается - вот все эти шаги по брусчатке, вот площадка с видом на океан, вот тут он стоит и курит, там до сих пор такая площадка для курения, и вдыхает гнилье отлива, и все это невыносимо визуально.

Это все, конечно, мелочь, но меня это потрясло - оказывается, такая простая вещь, как переезд, полностью меняет стихи бродского - ты понимаешь, из какого дома он вышел, сколько минут шел, в какой стороне был закат, почему туча похожа на фортепиано, какая была погода (китайский веер) - и ты уже не можешь думать ни о каких поглупевших бывших, а думаешь о какой-то ерунде: было ли тогда такое же шумное движение на BQE? а променад тогда был такой же туристический? если бы я жила в той квартирке, я бы тоже каждый вечер ходила курить на променад бруклин хайц и писала едкие стихи обо всех, кто меня когда-то обидел - в той, другой жизни, когда я еще была собой, просто не той.

Еще недавно перечитывала что-то из своего ЖЖ и вдруг поняла: я была совершенно несчастна в нулевых! Так можно назвать альбом "Несчастна в Нулевых". Фотоальбом, хаха. Как раз все, что мне осталось от нулевых - это фотоальбом. То ли дело десятые! Первая половина - самое кошмарное время моей жизни, а вторая - наверное, самое счастливое, несмотря на.

Недавно говорила с Юлей о том, что книга, которую я написала - о том, что именно наше поколение пережило своего рода квантовый переход: слом памяти с аналоговой на цифровую; и что именно у каждого из нас, первых миллениалов (вот именно этот кластер родившихся с 1980 по 1985 - его еще можно назвать "миллениалы под сороковник", хе-хе) есть одна общая история на всех. Это история про невероятно талантливого ровесника, который мистическим, непостижимым образом погиб совсем молодым - и мучительным распутыванием, расследованием этой истории мы вынуждены подсознательно заниматься всю последующую жизнь; и одно из ответвлений этого нашего бесконечного, неостановимого расследования, принимающего самые причудливые формы - это попытка перетащить, перетянуть его, нашего родного юношеского мертвеца, из мира аналоговых пустотных теней - в мир цифровой памяти, перенаселенной призраками, обрывками чужой речи, оцифрованными фотографиями и lo-fi пленками, которые все не могут осыпаться до конца, что-то так и продолжает с них сыпаться, будто пыльца с крыльев двусторонней бабочки (есть такие, я видела). Возможно, я пыталась высказаться всего лишь о том, какой способ речи об исчезнувшем мы выбираем там, где уже нет речи - или это текст о том, как может существовать память о том, что разрушилось как материальный, физический объект еще до интернета - в новом цифровом мире. "Если бы она смогла восстановиться из этой коллективной озвученной памяти о ней, узнала ли бы она себя?" - нет, этот вопрос никому нельзя задавать. Тем не менее, мне кажется, что у меня получилось на него ответить.

Еще, конечно, странно, что я не со всеми людьми про это могу говорить, мне почему-то чудовищно неловко. Счастье, что есть такие люди, с кем получается (но все равно неловко).

Также вышел новый альбом у The Who, и в смысле погружения в бездну само-осознанности они переплюнули и Пола Маккартни, и Джеффа Линна. Вот, скажем, первая песня альбома прямо так и начинается: I don't care and I know you're gonna hate this song. And that's fair - we never really got along. It's not new, not diverse, it won't light up your parade, it's just simple verse. Тут как-то и не возразишь, и не добавишь ничего.
all this music will fade
just like the edge of a blade