Я помню только один раз, когда мы выбрались в этот праздник в город. Это было правильно: мир рухнул, всё казалось абсурдом, и в городе честной метафорой зияло безумие. Был бы обычный рабочий день, мы бы не выдержали, а тут всё соответствовало - в воздухе царил Апокалипсис, пахло жареной свиньёй, толпа людей бежала налево, толпа людей бежала направо. Казалось, вся земля под ногами - огромная яма, а мы идём по зыбкому, покачивающемуся, как водная поверхность, воздуху. Под нами, в яме - мертвецы. Над нами - салют, аэростат, разгон туч тяжёлой артиллерией. Я в тот день поняла, какой это страшный праздник - как в Мексике, когда танцуют и поют где-нибудь на территории мёртвых, и пекут лепёшки в форме человеческой головы, и переодеваются в гигантских шестиногих птиц. Праздника, более близкого к смерти, просто не существует. Волосы дыбом. Мы купили лимонад и от ужаса не могли его пить. Смерть вязким ленивым роем жужжала, будто прозрачные мухи над кустами сирени, практически над всем, что шевелилось.

Мари захотела есть, мы купили пирогов. Нам стало интересно, что происходит с человеком после смерти, мы подошли к милиционеру и спросили, он объяснил. Мы подошли к парку Горького, пахло цветами и пыльной резиной, всюду продавались разноцветные штуки из пластмассы. Я увидела Славу Кореня, подбежала к нему и сказала: "Всё, мне незачем больше жить". Пришёл Антон, мы спустились к реке. Люди, которые были вокруг нас, ели шашлыки из мяса людей, которых не было вокруг нас. Это было абсолютно честное безумие, лучше и быть не могло, это было чистое, безудержное ликование и никаких слёз.

Мой телефон постоянно звонил. Все почему-то пытались сообщить мне какие-то новости. Я не хотела слушать никаких новостей, зажимала ухо одной рукой, другую выбрасывала вместе с телефоном максимально далеко и кричала: "Спасибо, мне уже доложили!".

Потом я отключила телефон - мне нравилось жить в мире, где не существует новостей, а существует только нескончаемое мельтешение кромешного праздника.

Мы прошли через весь город и пришли к Мари, насквозь пропитанные этим общегородским ликованием.

По дороге мы купили чемодан пельменей.

Когда мы варили пельмени, из трех городов мира к нам выехало три человека - один сел в поезд, которому идти ровно сутки, второй - в поезд, которому идти ровно половину суток, третий - в поезд, который идет час-полтора. Последний уже через два часа он был у нас - лежал в коридоре пьяный, плакал и кричал: "Дайте стакан воды!". Мы приносили воду - раз, два, три. Кто-то сказал: "Слушай, взрослый мужик, чё ревешь, ничего страшного не случилось, встал и пошёл". Он встал и пошёл.

Потом мы пошли на крышу смотреть. как светятся в ночи поезда. На двери был замок. Я вставила в замок ключ от моего дома, ключ подошел. Никто не удивился. Мы поднялись на крышу и стали ждать поезд. Когда поезд прошёл, мы спустились, хотели закрыть замок, но ключ от моего дома к нему уже не подходил. В полночь мы попрощались друг с другом и разъехались по домам. Ещё, по-моему, мы откуда-то смотрели на салют. Лично я - из-под земли, я в этот момент ехала в метро, со мной ехало несколько тысяч человек и мы все смотрели на подземный салют.

Я приехала домой, включила песню Therapy? про шестимильную воду, послушала ее раза три, выключила. Праздник закончился. Потом я вдруг поняла что-то важное и от ужаса этой важности заплакала, и проплакала ровно восемь часов подряд, до утра, и, честно говоря, я думала, что умру от обезвоживания организма, потому что меня ничто не могло остановить вообще.

Утром приехал человек, который выехал поездом, который идет половину суток, и привёз мне альбом dEUS "In A Bar Under The Sea". "Мне нравятся такие группы, про которые вообще никогда не понятно, что можно сказать, потому что они какие-то совсем разные" - сообщил он.

Учитывая, что со мной в те дни происходило именно то, ради чего Том Барман создал группу dEUS, я тут же их узнала. И, кажется, к песне Serpentine даже начала нормально дышать (I'm caught in the flow of things, my memory's a broken machine), на Disappointed In The Sun совершенно успокоилась (maybe taking it another hour, then taking away the pain, taking away the pain, taking away the pain), а на Roses я уже начала бормотать, как мантру: so thank you, for the roses, for the roses.

Праздник закончился, начиналась жизнь. Это было ещё страшнее, но как-то понятнее. Скорей всего, если бы не dEUS, я бы в эту самую начинающуюся жизнь вошла натуральным ветераном, теперь же я прекрасно осознаю, что ветеран я только понарошку, так, мелочи, случайным ветром навесило несколько чужих серебряных медалей за отвагу, проявленную при пожаре (обычно такие медали посмертно вручают спонтанным самовозгоренцам, умудрившимся как-то добежать до колодца и исчезнуть там навсегда -- собираются всей семьею вокруг колодца и бросают туда награду, заодно и воду обеззаразить лучший способ). Я услышала там что-то такое, что позволило мне взять себя в руки, встать и пойти. И дойти прямо по этому пустому, качающемуся воздуху до самого Берлина, и написать там что-то чорной кровью на потолке, и медленно, спокойно выйти из горящего дома, предварительно обойдя все его комнаты, с холодной, нетронутой ничем книгой в насквозь обожжённых руках. И когда я открываю эту книгу, она мне говорит: "А мы тебя подождём. Не бойся". И я не боюсь.

Тут у каждого, на самом деле, своя собственная победа, и несмотря на то, что у меня уже давно шапочка горлом идёт от возможных трактовок всего, о чём я и не думала высказываться, иногда я думаю, что надо отпраздновать светлую годовщину моего знакомства с группой dEUS - они буквально спасли меня в этот странный праздник. 

Поэтому у меня снова по всему дому валяются железнодорожные билеты, и сейчас всё будет, как в самый первый раз (когда со мной случается что-то важное, я обычно об этом целенаправленно молчу, и начинаю как-то что-то рассказывать разве что через несколько лет, до этого бессловесно переживая и оценивая произошедшее - хорошее качество, между прочим) - дорогой Том Барман, я не боюсь признаться в том, что ты излечил мои душевные раны, а также начисто развеял всю мою любовь к Radiohead, но мне страшно и помыслить, что только к третьей нашей возможной встрече я наконец-то к ней полностью готова.