batwings
Я хотела бы научиться такой же свинцовой лёгкости, но увы - язык мой бросают на съедение беглым каторжникам, лёгкие как единственную доступную телесную метафору попросту выключают, залив туда озеро ртути, а руки развязывают, чтобы потом отрубить их по пояс (и тут бы ввернуть несвойственный сахарный свиновыброс в духе "пояс неверности" и "семь раз отрежь, а голова всё равно отрастает, сука, и отрастает"). Едкое безразличие как самая изящная форма злости - это бриллиант, это стратосфера, это предмет безграничной зависти. Иногда прямо-таки тянутся пальцы вытащить дискету с магическими интонациями из горла ближнего своего, помахать победно перед носом - а вот, чего там, а я видела, что это всё с дискеты идёт, а не прёт победным стиксом через носоглотку из самых из глубин. Мой предпраздничный четверх прошел продуктивно - я изобрела стратегию гонзо-копирайтинга (при этом, собственно, узурпировав право на обладение гонзо-копирайтингом как психическим брэндом), написала гигантский текст о том, как люди поклоняются уткам, видела несколько летучих мышей и совершила несколько добрых поступков, что уже само по себе моветон и самолюбовательный дирижабль. Тем более, что никаким добрым поступком не замазать поступок злой, тёмный, забытый, ветошь какую-то подвальную, воробьиного скелета в обувной коробке. Кстати, некоторые добропорядочные люди только на пороге смерти вдруг кромешным всполохом понимают, что на самом-то деле они так никого и не простили, и уже нет времени прощать. Действительно, в самом деле, кто мы вообще такие, чтобы иметь право прощать?

Какой только хуйни люди не говорят, какой только хуйни люди не пишут; и я, кстати, отлично знаю, какой ИМЕННО хуйни люди не говорят и не пишут, и не скажут никогда, и не напишут, и я сама не скажу и не напишу - никогда.