Вот и встретились. Вот и погуляли. [письмо, неотправленное в августе]
Приснился натуральный кошмар по мотивам собственного дурацкого рассказа про «встретимся в прошлом» - о ком это было? Ясное дело, не обо мне – мысли о встречах в прошлом давно в прошлом, а назначение прошлого - гнить в пластиковом пакете вместе с перламутровыми мухами и дынными корабликами. Преобразование дурашливого текстового эксперимента в трагическое сонное переживание меня потрясло – отчетливо помню, как мы пытались встретиться в прошлом – и что? Ни черта не выходило! Вот нам по 18 – тихие, опасные шизофреники с нострадамусовыми взглядами; только дрожащие кончики пальцев выдают в нас демонстративную мортальность – я командую армиями, ты тоже командуешь армиями, в лучшем случае мы можем развязать столетнюю войну, в худшем – провести столыпинскую реформу. Я пожимаю плечами и возвращаюсь к своим батальным развлечениям. Вокруг тебя – медленный сад пластилиновых фигур; «это я сам сделал» - тоном потомственного ледяного кукольника бормочешь ты; «черт подери» - говорю я, упираясь неловким локтем в твою печень, думая о том, что на этом месте могла бы быть и чья-то другая печень.

(рекламная пауза – «На этом месте могла бы быть ваша печень!»)

Дальше – страшнее, вот нам по 20, что тут вообще можно ловить? Каждый из нас – начальник какой-то северной реки, какого-то изломанного горного хребта, мы выиграли всякую возможную войну, мы лежим в окружном госпитале в окружении слабых анемичных любовниц и улыбчивых книжных мальчиков, готовых в любой момент перерезать себе горло – говорят, перед смертью увидеть образ своей возлюбленной в фонтане крови – к непрекращающемуся счастью в последующей жизни. Столкнувшись на улице любого города на букву М. – Мюнхен, Молодечно, Мариуполь – мы бы мгновенно разбежались на тридцать дуэльных шагов и поотстреливали бы друг другу головы, такими волнительно-опасными мы тогда были. Тогда, по моему спутанному пониманию, я могла практически все – одно лишь смутное покачивание больной головой вызывало спонтанный дождь из таблеток, тихое бормотание «у меня насморк» оборачивалось тем, что на набережной я спотыкалась о ящик нафтизина, десятиминутный рваный спор об использовании психоделиков в кинематографе приводил собеседника к моим дверям уже на следующую же ночь (разумеется, на следующее утро я спотыкалась об этот милый сверточек и пыталась вспомнить, кто же это чорт возьми такой). Ты утопаешь в картинном хемингуэевском кашле – и на каждый твой выдох находится огромное количество полумертвых пятнадцатилетних девочек; эти чахоточные выдохи каким-то волшебным, библейским образом поддерживают в них всех тихую, храмную, свечную жизнь, более напоминающую вялое искусственное тление, нежели истинный пожар в церкви. Невозможно дважды сжечь один и тот же город, во всяком случае одновременно – деланно безразличным голосом говорю я. Послушай, я тебя где-то видел, но мне это все вообще ни о чем не говорит, улыбаешься ты, нащупывая в кармане ножичек остренький. Мне-то похуй, у меня в кармане тоже ножичек и жертва чужого острого миелобластного лейкоза в мускулистом натренированном сердце, но тебе похуй, что мне-то похуй, у тебя тоже что-то там где-то такое. Айда на станцию друг друга провожать! Давай-давай кататься на автобусе, он как раз уже давно никуда не идет! Давай умрем в один день, только в 1992-м году, в очереди за резиновым хлебом!

Прошлое тем и прекрасно, что в нем, в отличие от резинового хлеба, ничего никогда не помещается. Сейчас мы, судя по всему, живем в резиновом хлебе, в очереди за которым мы трогательно лежали в голодном 1992-м – рука к руке, голова к голове, где чья печень – уже не разобрать, разве что глаза разные, да и то, если присмотреться – одинаковые вполне. Милицию вызовите, гогочет какая-то старуха, монеты бы на глаза положить, но всем жаль монет, все-таки очередь за хлебом – и вот в этом самом так и не купленном хлебе, раздутом до невозможности, мы и живем, и всё в нем прекрасно помещается. Я не знаю, почему так. Возможно, когда резиновый хлеб заполнится до чудовищного взрывного предела, мы выбросим из него все это дерьмо и, разумеется, улетим на этом прекрасном дрожжевом дирижабле прямо на Небеса, где нас встретят все эти люди, из-за которых нам не удалось встретиться в прошлом, и ответят на все наши вопросы.

У меня, кстати, никаких вопросов ни к кому больше нет.