?

Log in

No account? Create an account
Словарь странных слов [entries|archive|friends|userinfo]
deja vu смерть

[ website | shesmovedon ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

"а дэвид выйдет?" (про 10 января) [Jan. 13th, 2018|12:47 pm]
deja vu смерть

Недавно с Асей Долиной разговаривали о том, как мы прожили и пережили день смерти Дэвида Боуи. Оказывается, у каждого человека, живущего в Нью-Йорке, есть своя история про День Смерти Дэвида Боуи. Моя была слишком странной, чтобы в то время уместить ее в какой-то внятный нарратив - я была слишком грустна, и произошедшее тогда плохо вербализовалось, в смысле, больше проживалось, чем описывалось.

Я тогда писала огромный материал для московского журнала The Rake - посвященный дню рождения Боуи - и весь декабрь по этому поводу провела обложенная десятком книжек со всеми интервью Боуи - поскольку он не дает интервью, рассудила я, мы сделаем что-то вроде "правил жизни", но выберем штуки, которые относятся к внешнему и внутреннему - смерти, религии, костюму и внешнему виду, персональным фобиям и воспоминаниям, конечно же, воспоминаниям. И никаких правил - хаос и неясность. К тому же, Боуи последние годы был приверженцем теории хаоса: все может рухнуть в любой момент, и жить нужно так, как будто у тебя есть ровно 24 часа и ни минуты больше. Я погрузилась в работу полностью, мне кажется, что я даже как-то слилась с Боуи: я пыталась понять, какие из его слов актуальны для него и теперь; слушала все его альбомы, следила за его редкими появлениями (мюзикл Lazarus). Чтобы текст, написанный на основе уже существующих текстов, был еще более правильным, я начала чуть ли ни практиковать психо-магию: я работала над текстом в книжном магазинчике Housing Works на Crosby Street среди веселых спидозников и наркоманов, потому что это была максимально близкая к Боуи локация (также я иногда работала в Манхэттэнской библиотеке, точнее, ее отделении на Jersey Street - это еще более близкая локация, потому что она находится прямо в доме Боуи, и там всегда понимаешь, что тебя и Боуи разделяет каких-то 30 метров, просто вверх).

10 января, через два дня после дня рождения Боуи, я поняла, что текст надо заканчивать - я дописала про смерть ("вернусь и все расскажу, обещаю"), поставила точку, вышла на улицу. Прошел дождь, была какая-то неумолимая Нью-Йоркская оттепель, над Манхэттэном воссияла разбухшая, как будто сквозь увеличительное стекло, влажная радуга - туристы выстраивались в ряд по мокрой брусчатке, словно на параде, чтобы ее сфотографировать. Мне защипало глаза. Я пошла к дому Боуи на 285 Лафайетт, села на крыльцо его подъезда и поняла - я сегодня должна его увидеть. Это достаточно странно, конечно. Я жила целый год с ним в одном городе, ровно год и три дня, и не в моем духе, знаете ли, сидеть на крылечке, выслеживать, бродить вокруг дома, ожидая, пока Дэвид в шортах с журналом не побежит в домашних шлепанцах в Whole Foods за финиками - тут это не очень принято (выслеживать, в шортах за финиками как раз принято). И тут я сажусь на крыльцо его подъезда и понимаю, что не уйду, что я как-то с ним связана сейчас и мы должны увидеться - потому что сейчас тот самый день - дальше я думать не могла, но точно знала - сегодня Тот Самый День. Знание про этот День было таким же пронзительным и сияющим, как эта манхэттэнская радуга, которую я все равно видела с крыльца - она повисла над всем, как знак, может быть, это и был знак.

Мимо ходили люди, всем было как-то не до меня, закрывалась и открывалась дверь, но Боуи почему-то не выходил, хотя я точно знала - сегодня он выйдет, сегодня он выйдет. Прямо хотелось задрать голову и закричать в сторону белого пентхауса на крыше - "А Боуи выйдет?"

Вышел, Боуи дейстивтельно вышел. И это действительно был Тот День, просто мое тело совершенно неправильно интерпретировало внетелесное, нематериальное ощущение этого метафизического то ли зова, то ли зуда, то ли небесной щекотки - я буквально как египетский кот пришла на одр к изголовью; черной собакой замерла около паромной переплавы; то ли просто мне дали эксклюзивное разрешение его проводить (возможно, именно в этот день ни один другой горожанин не провел так много времени, подключившись ментально к Боуи и его речи, поэтому для проводов выбрали именно меня и попросили посидеть и поддержать, пока все происходит, не знаю). Я ошиблась - это и правда был Важнейший День, и он и правда вышел - но интуиция жестокая сука, и знание в данном случае шло впереди чувства; я посидела на крыльце пару часов, пока не замерзла, и потом обиженно поняла: все. Как будто что-то щелкнуло и день снова стал простым и скучным. Радуга исчезла, стало слякотно и шумно, я поняла: я уже не увижу Боуи, он вдруг стал неимоверно далеко, не здесь, не сейчас. Я возненавидела свою интуицию - зачем меня послали на это крыльцо, почему? Я даже подумала, что, наверное, схожу с ума, все-таки год за пределами Родины, тяжко. Я пришла домой, зашла в прачечную (не знаю, почему я так хорошо помню эпизод с прачечной), потом легла спать.

Утром я проснулась от произнесенных вслух слов "Дэвид Боуи умер". Первой мыслью было - я посплю еще часик, а потом снова попробую проснуться, но в другой мир, потому что в этом происходит фигня. Не получилось.

История с крыльцом до сих пор кажется мне одной из страннейших - она как будто является доказательством чего-то такого, что я не могу ни помыслить, ни понять, и что уж точно не относится ко всем этим банальным интерпретациям - предчувствие, ясновидение, сверхъестественное - нет, не то, не так. Как будто бы я увидела что-то важное, пока смотрела совсем в другую сторону, допустим, на радугу. Или как будто я и правда его провожала - только меня во мне при этом практически не было, я была просто какой-то носитель текста, с которым этот прыжок через порог просто как-то легче проходил, что ли. Ускоритель, таблетка, катализатор, необходимый мелкий алхимический элемент. Я даже не передала соль, видимо, я была та самая соль, которую передают - но только на момент передачи я была этой солью, только в это сияющее радужное мгновение амбивалентного перехода оттуда туда, или отсюда - сюда.

"И, знаешь, именно тогда я поняла, что я живу в этом городе, - сказала я Асе, - Когда пережила вместе с ним опыт коллективного горевания, будучи целиком в этот процесс включенной. Раньше я была приезжая, турист, не совсем тут. И именно в этот день я поняла: это мой город, я в нем живу". Жаль, что в то время, что мы с Дэвидом оба физически жили в этом городе, у меня не было этого ощущения - но мне почему-то приятно думать, что это такая эстафета, он мне ее передал, пусть я тут и не при чем. Но должен же он был мне что-то передать, почему бы не приписку к этому участку. Теперь я работаю на этом участке, каждый день прохожу мимо его дома, мимо церкви, во дворике которой, как мне хочется верить, он тайно похоронен - и сколько бы мне тут ни пришлось прожить, когда бы мне ни пришлось уехать, и чем бы оно все ни закончилось, но я живу тут, тут, это моя территория. Уже два года как.

/ А когда я увидела свой материал в журнале The Rake, оказалось, что он называется "Жизнь без шума и Боуи". Это редактор Саша Рымкевич нашел верный способ довести меня до слез /

Link9 comments|Leave a comment

6 января [Jan. 8th, 2018|05:20 pm]
deja vu смерть
Вчера вспомнила, что прошло ровно три года с тех пор, как я поехала в Нью-Йорк на неопределенный срок (впрочем, в голове тогда вертелось что-то про "если не три месяца, то вероятно три года"). Мне, конечно, хотелось бы представлять и вспоминать это все как волнующую и образцовую эмиграционную историю со счастливым финалом: вот, говорю я внукам (возможно, чужим, потому что для собственных мне необходимо срочно родить ряд скороспелых, плодовитых цыганских детей, которые повыскакивают замуж в 15-16), я сижу в аэропорту Минска, смотрю видео песни Arcade Fire "Intervention" снова и снова, чтобы хоть как-то отвечься и не думать о том, что я, возможно, не увижу родителей около трех лет; о том, что я ничего не сказала друзьям (сказала буквально паре человек, самым близким); что я делаю что-то не особо поддающееся моему же объяснению в моей же системе координат - а теперь, милые мои, я миллионер-суперзвезда вроде Боно, катаюсь в костюме хасида по Центральному Парку, и меня публикуют в Нью-Йоркере внуки тех, кто в те времена на меня даже смотреть не хотел! Но у меня как-то не складывается победный нарратив даже с оглядкой в будущее, наполненное персиковой, гранатовой, переспелой внучатой плодовитостью. Не складывался он и тогда в аэропорту, где я сидела, наливая слезы, как сливки, в уродливый красно-зеленый стаканчик кофе, купленный на в последний момент сунутые мне отцом пятьдесят тогдашних белорусский неденоминированных тысяч - ну, говорила я себе, давай напиши жизнеутверждающий, красивый, переломный пост о том, как ты перепрыгиваешь порожек? Ты же писала такие красивые, полные хрустальной силы, посты во время каждого своего чортового полета в Нью-Йорк? Но как-то не находилось нужных слов, да и выглядело это все как что-то необязательное. Как будто значительность момента теряется в его формальной незначительности. Мне всегда хотелось оказаться в роли человека, с которым происходит что-то важное, что-то такое интересное, значительное; чья маленькая глупая жизнь на мгновение превращается в сияющую вехами биографию, в сюжет, в вязь магических моментов - но в каждый из таких моментов, которыми мозаично выложен мой воображаемый автопортрет (роль автора всегда перевешивает функцию наблюдателя), я как будто не могу увидеть, уловить, запечатлеть этот ослепляющий свет, потому что я вдруг сама становлюсь этим светом и, следовательно, тожественна сама себе и всему, что угодно, потому что ослепляющим светом может быть что угодно вообще.

"...она жестоко ошибалась, после смерти она попала в какой-то больничный коридор, полный народу, и долго-долго сидела там в ожидании приема, а когда дошло наконец-то до приема и выкрикнули ее имя, поднялся сразу весь коридор – оказалось, что после смерти никто ничего не помнит, никто никого не встречает и у всех одно и то же имя"
Link4 comments|Leave a comment

in defense of the poor image // зачем ты это в фейсбук [Oct. 7th, 2017|05:43 pm]
deja vu смерть
Все лето я с угрюмым театральным нетерпением ожидала момента, когда наконец-то разрыдаюсь - изгнание из рая, окончание очередного этапного, инициирующего периода в биографии - все это подразумевало некое физиологическое закрепление катарсиса - но этого не случилось, как и, собственно, окончания лета (теплое вязкое солнце, странные ранние закаты, плюс двадцать семь). В итоге, неконтролируемый приступ рыданий, близкий по структуре и последствиям к нервному срыву, вызвала неловкая, дрожащая медиа-попытка друга/квартиранта/гостя (не важно) показать мне, где в моей минской квартире какие вещи лежат. Плохая связь давала размытую, слишком общую картину расположения вещей; вещи и предметы как бы угадывались в этой размытости, но угадывались не как таковые, а как мысль о своей вечной неозначаемости, текущей неотчетливости, которая теперь и есть их постоянное качество, приобретенное вследствие разрушенности их контуров мерцающими механизмами вспоминания. Вот книги, какие-то фарфоровые фигурки, блокноты - но книжные корешки содержат лишь разрушения слов и провалы названий; материал и текстура блокнотов недосягаемы как бы не из-за провала в коммуникации, а провала в мышлении целиком или провала в восприятии; фарфоровые фигурки выглядят как пятна скользкой ваты, но это не плохой интернет или размытость изображения, а размытость всего мира, с которым я этим нелепым экранным образом пытаюсь контактировать - то есть, мое желание припомнить расположение предметов и мысленно их каталогизировать привело к рассматриванию этого нерассмотримого, контурного, не складывающегося в вещи, не желающего осуществляться как мои вещи, но прямо-таки агрессивно иллюстрирующего это нежелание как хлесткую ответочку тайным неосознанным процессам моей памяти. Какой-то натуральный ад, честное слово. Всматриваться в размытое, не соединяющееся, полустертое, недоступное даже не зрению, а собственной внутренней означаемости - в эти пост-призраки вещей - оказалось чем-то самым болезненным и невыносимым физиологически. Как будто это все поговорило с подсознанием напрямую на его бесхитростно грубоватом языке простых метафор и архетипов - вероятно, "плохая связь" это тоже некий новейший цифровой архетип, ну или размытость доступа к идентифицирующим нас вещам, спасительно подменяющая размытость идентификации и самих вещей и размытость нас - не то, что можно безболезненно демонстрировать человеку каждый день. Вот и все, что я могу сказать in defense of the poor image.

-

Я зачем-то написала вышерасположенный абзац в Facebook, и в качестве мести пространства за нерациональное его использование немедленно получила комментарий от одного из своих первых редакторов, который в 2002-м году научил меня работать на радио. Вот что он написал: "Таня, пора дать тебе Нобелевскую премию в области словесного самовыражения... Только очень одаренные литераторы могут выдавать такие потрясающие перы. Особенно хорош "нелепный экранный образ"... Ты - гений... Удачи тебе и долгих лет жизни... Жду от тебя новых психоделических шедевров словесной драматургии. До встречи на Родине!"

И вот тут в самый раз разрыдаться снова.
Link8 comments|Leave a comment

чего мы не увидели в сентябре (долго, плохо) [Sep. 18th, 2017|02:15 pm]
deja vu смерть
Раньше, точно помню, я ездила в разные города и страны на концерты, чтобы привязывать к этим поездкам и концертам нечто вроде биографического таймлайна - такая эгоцентричная приятная сверка своего актуального состояния с некоей сияющей линией жизни, к этому состоянию беспрекословно ведущей через пустоты, страдания и редкие концерты бельгийской группы dEUS или фальшивых украинцев Гоголь Борделло.

Потом я оказалась в городе, откуда не нужно ездить на концерты, потому что туда все приезжают. Впрочем, нет, когда я ездила в Нью-Йорк туристом, я постоянно ходила на какие-то концерты (Gang Gang Dance? TV On The Radio? Тори Эймос? Несколько Гоголей Борделло - сколько их было и почему так много? MGMT? Некоторое количество скромной мыши? Прости господи снова Пол Маккартни - серьезно?), но все равно это был формат поездки, сверки приоритетов - видимо, у меня настолько не было сколько-нибудь значимых вех или критериев внутреннего биологического нарратива, что я радостно рубила все на отрезки через концерты, почему бы и нет. Как только люди не выбирают себя запоминать.

Теперь я просто куда-то хожу и ничего не запоминаю! Возможно, потому что у меня пост-MFA-синдром, что-то вроде депрессии, тягостного замедления разума, оказавшегося в некоей очевидно новой упаковке (излишняя самонадеянность, о да: но я всерьез считаю, что все художественные MFA-программы это, по сути, личностный апгрейд, особенно в нашей маленькой секте, о которой я все лето пыталась написать, но не вышло, не получилось - находясь внутри, в этом измененном состоянии сознания, ничего толком сформулировать не получается, а когда из этого вылетаешь, как пуля из пистолета, в ожидании пустот и разрывов во встречающейся на пути органической и неорганической материи, обнаруживаешь, что вообще забыл, как это все было до момента выстрела).

В общем, я решила себя как-то собирать заново посредством контента, тьфу, концерта. То есть, снова походить на различные музыкальные мероприятия, словно мне 25 и я про каждый концерт напишу заметочку в музыкальный журнал, разрываясь от любви (нет, мне не стыдно ни за один текст того периода, мне вообще настолько не стыдно ни за что в прошлом, что я даже иногда думаю, что беда в том, что я осталась ровно на том же самом месте и деградирую)!

Вначале я пошла на концерт австралийской группы Midnight Oil, которая входила в мои топ-5 любимых групп где-то в период 20-25 лет как минимум. Все эти топ-5 групп давным-давно распались на тот момент, и потом постепенно возрождались практически все за исключением "Битлз". Австралийская группа сочиняла потрясающе красивые песни на тематику, в которой я в те времена совсем не шарила - то есть, песня про "Горит моя кровать" мной воспринималась уж точно не как призыв подумать о том, что вся наша земля (их, их земля) по сути аппроприирована у нативных племен и пора, так бы сказать, выплачивать долги; остальные темы были в целом такими же - глобальное потепление, climate change, международная политика в области экологии и культурного наследия, комплекс вины белого человека в постколониальном обществе, тоска, печаль и надо же что-то менять - собственно, вокалист группы Питер Гарретт быстро с таким-то подходом стал министром Экологии и Культуры Австралии, потом он стал Министром Образования и забросил музыку, я написала об этом чудовищно некомпетентную статью в, наверное, "Музыкальную газету" (к счастью, она не сохранилась в моих архивах - вот за некомпетентность иногда стыдно) и все. Но потом пришел Трамп, и Питер Гарретт взял небольшой отпуск, снова собрал группу и поехал гастролировать по Штатам - там он в основном между песнями рассказывает с австралийским акцентом всякие полезные штуки в режиме TED-talk, про политику, культуру, климат, строительство стен и о том, в какой жопе мы все оказались. Так вот, это конечно удивительно, но - оказывается! - тезис о том, что если музыкант идет в политику, все превращается в стыдный кошмар, не работает в обратную сторону! Если политик занимается музыкой, это ОЧЕНЬ КРУТАЯ МУЗЫКА. По-моему, это был один из тех концертов, когда приходишь исключительно в режиме "ну ты же в юности так мечтала туда попасть, поэтому потерпи", и вдруг понимаешь - ого, это же очень хорошо. Еще я поняла, у кого скопировал все сценические движения юный дядя Петя Мамонов. Вообще, конечно, все объясняется достаточно легко - когда ты большой политик, у тебя сильно прокачивается умение работать с любой аудиторией, и на работу на сцене это точно влияет положительно. Но, черт подери, там были отличные песни и я помнила каждую наизусть. А я еще не хотела платить 50 долларов за билет (это много)! Короче, если у вас какой-то незакрытый детский гештальт (сходить на чей-то концерт, кого уж нет), при возможности закрывайте, обычно круто выходит.

Потом я пошла на концерт Arcade Fire, хотя тоже вовсе не собиралась - их концерт в Бруклине в 2013-м был не то чтобы совсем душераздирающим (впрочем, в нем участвовал Дэвид Бирн), а их новый альбом я вообще вначале возненавидела, хотя все лето ночами каталась под него на велосипеде по лесам и горам hudson valley - он состоял целиком из плохих прилипчивых диско-песен про подростковый суицид как отрицание смерти. С Arcade Fire у меня именно что биографическая история - я услышала их впервые в самолете из Нью-Йорка в Минск, прямо на взлете (у меня была чудовищная авиафобия, которую я лечила трансконтинентальными перелетами), в январе 2011-го. Это был альбом Suburbs, и он меня как-то поразил в самое сердце - может быть, от страха. Все 9 часов полета я слушала его на репите, и из самолета вышла уже человеком, который не боится самолета, или не человеком, или не вышел. То есть, у них в музыке есть что-то такое хорошее и нужное про смерть.

Дальше все как-то сильно закольцовывалось с Нью-Йорком - вот я улетаю из него в который раз в октябре 2013-го и упаковываю ящик книг в огромный глупый чемодан, купленный на районе у китайцев за 20 долларов, и слушаю только что вышедший сингл Reflektor c голосом Дэвида Боуи, снова и снова. Чемодан не закрывается. Он весит, кажется, около 40 килограммов, я, кажется, тоже. Я вспоминаю прошлый нью-йоркский чемодан из января 2011-го - тогда я опаздывала на самолет и вбежала в него в последнюю секунду с тяжеленной, как смерть, чугунной пишущей машинкой из позапрошлого века, в который машинки еще не изобрели - прощальный подарок тогда ненавидевшего меня всем сердцем друга детства Алекса, изящный способ меня заземлить как писателя. Чемодан из 2011-го поедет в Нью-Йорк вместе со мной через год, летом 2014-го, и проведет там со мной почти все лето. Уезжать тем летом из Нью-Йорка мне не очень хотелось, но это было необходимо в тот момент. Я очень хорошо помню, как я пошла на концерт Arcade Fire в последний свой день в Нью-Йорке (22 августа 2014), и все два часа думала о том, что мне делать, что мне вообще делать, что мне делать вообще. Вот я выхожу с концерта, сажусь зачем-то в N train и приезжаю не туда, в тотальную темноту, выхожу непонятно где и начинаю плакать от ужаса. И понимаю: завтра у меня самолет и я лечу в Минск, а уже потом я вернусь в каком-то ином качестве. Когда я прилетаю в Минск и самолет садится, я выглядываю в окно и вижу серую мглу, и начинаю рыдать, и рыдаю весь паспортный контроль. Заметки рыдающего человека, о да.

После этого я больше ни разу не прилетала в Минск из Нью-Йорка, поэтому эти рыдания на паспортном контроле мне запомнились как мало что вообще.

Огромный чемодан из бруклинского чайнатауна выйдет на сцену спустя полгода - в декабре 14 года: вот я открываю его и складываю туда все свои вещи. Журналы с моими рецензиями, газеты с моими статьями, журналы с твоими рецензями, журналы с твоими статьями. Еще какие-то мои вещи, и твои вещи, вообще уже непонятно чьи вещи. Вещей очень много, они едва помещаются в чемодан. Я кое-как закрываю его, спускаюсь вниз в лифте и тащу чемодан на помойку. Куда же еще. Переезд человека без человека.

И думаю: никогда бы не подумала, что (дальше у меня не получается думать). Я собираюсь поехать в Нью-Йорк и понимаю, что вернусь не очень скоро, поэтому я решила избавиться от части вещей, а также от этого глупого чемодана. Я много думала о том, кто его найдет и что он будет делать с этой частной коллекцией, но на самом деле немного. Все, о чем я на самом деле жалею - что этот потрясающе апокрифический в своей пошлости момент с чемоданом и помойкой не произошел со мной лет в 25, я бы намного более цветисто, кратко и красочно его описала. Он был бы биографической вехой и довлатовской строфой, о да! Но в тот момент все, что со мной происходило, выглядело деловито и прозаично, никакой литературной красоты и синхронистичной прелести в этом не было - видимо, одно дело, когда ты в отсутствие важных событий учишься придавать особую, звенящую значимость любым мелочам - и совсем другое, когда ты вдруг оказываешься посреди действительно важного события и решения. Это как в центре тайфуна - звенящая тишина быта, и никакой значительности во всем. Успеть бы документы всякие сделать, у нотариуса посидеть, диплом заверить, это вот все.

Ровно за сутки до вылета я, умирая от гайморита и соплей, играю какой-то дикий диджей-сет с Грудько и Погодиной, и постоянно срываюсь на песню Arcade Fire "Afterlife", и тихо, незаметно делаю видео того, как мои прекрасные пьяные друзья обнимаются и танцуют под эту песню. Хер знает, когда я вас увижу, друзья, думаю я. Мне нравится, что это прощальная вечеринка, о которой знаю только я одна, и мне нравится прощаться со всеми под Arcade Fire, уходя в своего рода послежизнь (о том, что я улетаю, я практически никому не сказала, потому что во всем была какая-то неясность, неокончательность, подозрение ненастоящести этого решения). Уже потом, когда я собираю все свои диски в ящичек, я подхожу к Погодиной и обнимаю ее. "Слушай, Погодина, - говорю я. - Я завтра ночью улетаю в Нью-Йорк и мы, наверное, увидимся через некоторое время. Ну, то есть, ты понимаешь. Я не очень точно знаю, когда". "Хорошо, - говорит Погодина, - Я что-то такое подозревала".

На следующий день, в канун Рождества, я сижу вся в слезах в минском аэропорту за барной стойкой и медленно насыпаю сахар в кофе под песню Arcade Fire "Intervention". С тех пор я больше никогда никуда не улетала из минского аэропорта. Песню "Intervention" я поэтому до сих пор не могу нормально слушать. Вообще, Arcade Fire отлично справлялись не только с ролью последней большой стадионной группы, но и с ролью некоей личной музыки для перехода. В самолете меня, зареванную и несчастную, зачем-то пересадили в первый класс. Я никогда раньше не летала в первом классе и подозревала раньше, что это где ты лежишь вся обложенная золотыми перинами и тебе подносят шампанское в бокалах с клубничинкой, а также салат-коктейль из креветок тоже в бокалах, и бокалы все стеклянные непременно. Так и было. Я ужасно накидалась и самая первая пришла на паспортный контроль, с искрящимися глазами и маленьким чемоданчиком, в котором была вся моя жизнь.

И вот (класс, такое длинное вступление, уверена, что никто не дочитал, но я пишу что-то вроде дневника для себя сейчас) - проходит ровно 2.5 года, в Нью-Йорке выступают Arcade Fire, и за день до концерта я понимаю, что билеты толком даже не распродались - их навалом, даже самых дешевых. Мы с Настей купили эти самые дешевые билеты, и когда мы добрались до наших голубиных, ласточкиных мест, кучно налепленных где-то на звездном небе потолка Мэдисон Сквер Гардена, гномики-билетеры сказали, что сейчас поменяют нам места. Нам выдали какие-то новые билеты. С ними мы обошли Мэдисон Сквер Гарден ровно три раза по спирали вверх-вниз, пока выступал разогрев - новые места были вне обычной системы мест, это были какие-то особенные, странные места, но мы все принимали с неким спокойным мужеством, как будто это правила игры и вообще всех зрителей осознанно поменяли местами, чтобы весь концерт они ходили по катакомбам и лестницам туда-сюда, сталкиваясь и обмениваясь ничего не значащими диалогами ("Я из Бельгии" - "Мы тоже европейцы! Мы из Беларуси!").

Нашими новыми тайными местами (попасть на них можно было через специальные мраморные двери с надписью что-то там клуб, лаундж, караоке) оказались самые дорогие места в зале: висячий бар прямо над танцполом, со стоечками для стаканов и недорогим вином. Мы это все воспринимали как должное. Конечно же, нас должны были посадить на самые дорогие места, ведь мы купили самые дешевые! Пересадить в первый класс! Танцы, школа, диско-шар! В итоге, это тоже оказался один из самых классных концертов, на которых я была - тот мутный бруклинский концерт с ним не идет ни в какое сравнение. Я все ждала голограмму Дэвида Боуи, но когда она действительно появилась, я напряглась, потому что ждала ее в режиме шутки.

Тут еще в чем дело - этот новый альбом достаточно клаустрофобный, про бесстрашие, смерть и какой-то край всего - и вот если альбом "Рефлектор" был, что ли, очень expansive в смысле пространства (он как бы разворачивался вширь, трибуны-стадион), то новый альбом целиком про частность, сужение пространства и времени до точки, причем такой крайней точки, за которой - пустота, смерть, разрыв.

Короче, они играли на боксерском ринге. Крошечном таком квадратике посреди стадиона. Работа в условиях стесненного пространтва (учитывая, что в финале на сцену вышел этот марширующий луизианский бэнд, с которым они устраивали уличный парад в Новом Орлеане честь Дэвида Боуи) оказалась единственным способом ужать стадион до формата того самого уличного парада - то есть, если вы работаете с десятком тысяч людей как с тысячей, это может получиться. И оно реально получилось - то есть, они периодически падали с этого боксерского ринга прямо в зал, ходили туда-сюда с инструментами и без, выходили на сцену прямо через толпу снова же, и уходили с марширующим духовым оркестром сквозь толпу пестрым парадом. Я раньше не видела, чтобы у кого-то выходило работать с большой аудиторией как с маленькой - и да, это получается, вышел такой тесный контакт, что ли, телесный, физический. Учитывая, что и альбом весь про телесность и физичность (и следовательно конечность физического), это, по-моему, идеальный способ презентации - узость, теснота и граничность тела, коммуникация как физическая коммуникация в первую очередь, появление и исчезновение как довольно-таки тернистый путь сквозь толпу. Да, так, конечно, на "бис" не выйдешь. Но не это главное же.

Короче, если вы думаете, идти или не идти на концерт любимой группы, которая записала плохой альбом и  даже не распродала стадионный концерт, обязательно идите! И покупайте самый ничтожный копеешный билет в ласточкином гнезде! Будет классно!

Через несколько дней после этого меня все равно начало накрывать (концерты действуют пару дней от силы) и я пошла на концерт Патти Смит в Центральном Парке, вначале сев не в тот поезд и приехав в Гарлем на сто сука пятидесятую улицу или вроде того (мотив из сна - садишься в поезд на 59-й и он вдруг начинает ехать, ехать, ехать, как тошнотворный горизонтальный лифт, пропуская все станции подряд, бесконечно быстро и бесконечно медленно, и это длится вечность, и ты понимаешь, что умер и попал в ад). На концерт Патти Смит я уже шла как бы бесплатно, потому что деньги у меня закончились вообще все. Таких, как я, на концерте было много, все они неким лежбищем ночных котиков лежали на траве недалеко от закрытой танцплощадки, где Патти и вся ее родня устраивали концерт-панихиду по всем, кого Патти хоронила и к сердцу прижимала. С каждым годом ее концерты длятся все дольше, потому что умирают практически все и каждому нужно посвятить песню - за последний год добавились Леонард Коэн, Дэвид Боуи, Сэм Шэппард и человек из группы Husker Du как минимум - поэтому я просто легла на травку, как и все вокруг, и закрыла глаза. Иногда ко мне подходили собаки, проверить, жива ли, тогда я открывала глаза. Атмосфера была странная - вот, анализировала я, я лежу на мокрой земле в Центральном Парке на лугу, вокруг меня лежит еще человек 200. Я ездила на концерт Патти Смит в Москву в 2005-м году, 12 лет назад, и написала про это огромный текст в журнал НАШ. Теперь-то я и двух слов не свяжу! Кажется, я общалась с Патти на пресс-конференции в Будапеште в 2006-м, но я тогда была ужасно пьяная, настолько пьяная, что она два раза переспрашивала, что я хочу сказать, и ела ананас, и плевалась ананасом от смеха. Только что я погуглила и поняла, что это было в 2003-м, так что, выходит, я была еще более пьяная, чем думала. Потом, наверное, я еще куда-то ездила на ее концерты, но ничего не помню. Помню только, что в 2005-м году на ее концерте меня потрясло то, что вообще-то это - норма. То есть, все это как бы нормативное состояние материи, а не энергетический шок и взрыв, как мне тогда субъективно казалось. И это чувство невозможности принятия нормы, кажется, и заставляло меня ходить на ее концерты снова и снова - вот я вместе с ней и ее фанатами встречаю новый, 2011-й год, в Нью-Йорке (да, вся моя жизнь прошла в Нью-Йорке, ха-ха-ха), вот я (понятно где) иду на ее акустический концерт, где она выступает вдвоем с дочкой, тоже музыкантом; вот она подписывает мне книгу "M Train" и говорит: какая у тебя клевая куртка, у меня в твоем возрасте тоже такая была, и я отвечаю: а так это наверное она и есть. Вот я перечитываю в третий раз книгу "Just Kids" (понятно где), потому что вдруг отчетливо понимаю, насколько она мне пугающе биографически близка (а ведь раньше я ее читала как то, что никогда со мной не случится). И вот наконец-то норма - лежать на траве в парке и не иметь возможности все это увязать в магический сияющий нарратив, как я обожала делать раньше (сейчас пытаюсь, но не выходит, как видим, но я обожаю писать длинные тексты о том, как не выходит, это мое новое увлечение). Все это превратилось из чуда в некий режим естественности и быта, и, возможно, я потому так и стремилась жить именно в Минске - потому что из него все виды нормы всегда видятся досягаемым чудом. И было приятно все эти чудеса, зияющие в пустотах невозможности и невероятности, организовывать своими руками - и себе, и другим (собственно, почти все мои друзья, которые сейчас живут в Минске, этим и занимаются, коллективно работая на фабрике условно нормативных чудес и производя невозможное).

Возможно, когда переносишь это все в пространство нормы, что-то в самом деле теряешь. Возможно, нет - расширив границы поля нормы, ты как бы приближаешься чуть дальше к ранее запредельным даже на уровне мышления вещам, кто знает. Теперь уже ничего не чудо, но все, что норма - не поддается описанию вообще. Привыкла, или устала, или привыкла.

На этой неделе я пойду на концерт Woven Hand, а потом на Gang Gang Dance, которые играют на какой-то крыше, а потом на бесплатный Interpol где-то в Квинсе - говорят, там тоже есть лужайка, где все бесплатно валяются в офисных костюмчиках. Вот только у меня еще нет офисного костюмчика. Или уже нет, и не будет. Костюмчики зато есть у овечек, которых наняли пастись на кладбище около моей работы. Овечки приехали из Hudson Valley, это по их родине я все лето каталась на горящем MFA-велосипеде, их работа состоит то ли в уходе за газоном (один источник), то ли в сообщении всем окружающим людям некоего импульса успокоения и тишины (другой источник), и каждое утро перед работой они надевают белые балахончики на завязках. Хоть у кого-то в этом городе должна быть работа мечты, и пускай уж лучше это будут овечки.
Link19 comments|Leave a comment

dream job: intimate zoo [Aug. 31st, 2017|06:53 pm]
deja vu смерть
Это похоже на изгнание из рая: после того, как я закончила магистратуру, защитилась и вернулась в Нью-Йорк, во сне меня наняли на работу. Выполняю эту работу я тоже во сне, мне платят за время, поминутно.

Работа моя заключатся в том, что я выгуливаю мертвых собак. Как правило, это только те собаки, которых я знала при жизни - то есть, мои собственные собаки, собаки моих родителей, собаки моей тетки Валентины, собаки моих друзей. Все эти сны проходят приблизительно одинаково: я приезжаю на автобусе к квартире, где жила собака при жизни, открываю дверь ключом, который у меня всегда с собой, меня встречает радостная и уставшая от одиночества собака (кроме меня, у нее никого нет, собака находится в лимбе, можно даже сказать, что и собаки-то на самом деле нет - ровно до того момента, пока я не отпираю дверь и не смотрю в ее ликующие и немного пустые от усталости этого вот небытия глаза), я какое-то время вожусь и ищу поводок (его всегда нужно найти самостоятельно), ищу пакетики для собачьих какашек (это тоже нужно найти самой), одеваю что-нибудь из одежды хозяев (хоть что-нибудь, иначе собака может убежать и не найти меня потом - а если хозяин собаки в прошлом это я сама, мне нужно найти в шкафу какую-то собственную вещь из прошлого: старую зеленую куртку-"косуху", коричневое клетчатое хипстерское пальто с вышивкой "свобода мысли", мохеровый бабушкин шарф глубоко-фиолетового, чернильного цвета с красными маковыми венами), отпираю дверь, выхожу с собакой - и начинается отсчет, поминутный. Мы ходим разными маршрутами, заворачиваем за углы, я предусмотрительно наматываю поводок на запястье в несколько оборотов, если вижу застывшего от наглости и спокойствия уличного кота (мой ротвейлер Ретт) или девочку-школьницу с тонкой, тошнотворной и мелькающей в пространстве, словно непроявленная фотография, черно-белой чивавой (задиристый теткин ягдтерьер Кузя), я внимательно слежу, чтобы собака сделала все свои дела - с маниакальной тревожностью наблюдаю за количеством мочи, выделенной собаками (собака должна быть полностью пустой), часто наматываю еще несколько кругов дворами, чтобы собака непременно покакала, после чего старательно упаковываю все, произведенное собакой, в целлофановый пакетик, смущенно оглядываясь - в лимбе, где существуют собаки, все окружающее осталось таким же, как в те времена, когда собаки эти были живы, поэтому прохожие крутят пальцами у виска, наблюдая за тем, как человек упаковывает собачье дерьмо в пакетик. Надо мной насмехаются старухи и какие-то темные пепельные рабочие, пока я несу пакетики с собачьим дерьмом к ржавым мусорным бакам. Минуты тянутся ужасно долго, это настоящие полноценные минуты - я запоминаю каждый шаг, каждую травинку, каждое маленькое насекомое, каждый кустик и заборчик. У меня совершенно точно никогда в жизни не было снов с таким отчетливым, реальным и пугающим ощущением времени. Каждая минута ощущается как удар топором по шее, я серьезно. Я привожу собаку домой, снимаю с нее поводок, наливаю собаке водички, закрываю за собой дверь и ухожу. Работа окончена. Следующей ночью мне нужно выгулять уже другую собаку. Сегодня, например, это был Норд, необщительный и хамоватый по отношению ко всем, кроме хозяев, кобель овчарки, который принадлежал моему другу детства и первой любви Сереге - никакого Сереги или его родителей, ясное дело, дома не было и быть не могло, сам дом был ветхий, пустой и тусклый, как выцветшая ткань, было заметно, что в нем как минимум лет 20 никто не жил. Норд ждал меня, у него была плешивая, лысая спина с какими-то странными пятнами. При жизни он постоянно пытался меня укусить или напугать - сейчас же он послушно подошел и уткнулся широким, обтянутым тонкой серой кожей лбом в мои предательски трясущиеся колени. Я долго искала поводок, натянула какую-то рыбацкую куртку Серегиного отца, и пошла выгуливать Норда среди строящихся шатких ветреных девятиэтажек. Он был медленным и совсем пустым, поэтому прогулка длилась больше 17 минут, и каждую минуту я ощущала тяжело, массивно и невыносимо, как будто каждая эта минута отнимает год моей жизни. "Ну ничего, зато мне больше заплатят", подумала я, отчетливо понимая, что этот сон - не совсем сон, потому что это настоящая работа и это - настоящие минуты. Правда, я не очень четко осознавала, чем именно мне платят, и что это именно за минуты - не совсем минуты в той же степени, в которой этот сон - не совсем сон. Я привела Норда домой, отстегнула поводок, налила ему водички, он на шатких артритных ногах побрел в кухню и жадно залакал. Ключ долго не проворачивался в замке, но я повторяла себе, что это тоже часть моей работы - минута, еще одна драгоценная минута, потраченная на попытку провернуть то, что выглядело как ключ, в том, что демонстрировалось мне как замок или нечто, полностью повторяющее контуры замка.

Я всегда любила собак, их было не так уж мало в моей жизни - даже ротвейлеров по имени Ретт у меня было целых два, один за другим (тема двойничества и амбивалентной реинкарнации, действительно, еще тогда витала над всем). Но мне странно думать о том, что будет, когда я наконец-то сделаю всю работу. Или о том, по какой причине меня наняли выгуливать мертвых собак во сне и платить за это поминутно - и кто именно нанял. Я никогда не высыпаюсь в те ночи, в которые я работаю, даже если у меня только один выгул за ночь - эта сонная минута длится где-то полчаса, я подсчитала. Однажды ночью у меня было два выгула - не разрешили выгуливать одновременно, это запрещается - и весь день я клевала носом и ничего не соображала. Подписывала ли я контракт? Что будет, когда все знакомые мертвые собаки наконец-то погуляют? У меня нет ответа на эти вопросы, но (тут мысль обрывается).

Ну вот не это, конечно, должен был писать в свой заброшенный блог мастер изящных искусств; но, видимо, потусторонние стажировки могут входить в обязательную программу нашей маленькой секты. Да и выпускная выставка называлась Intimate Zoo, нетрудно угадать автора, нетрудно.
Link13 comments|Leave a comment

минск, я тебе только кажусь [May. 26th, 2017|07:04 pm]
deja vu смерть
Иногда мне кажется, что можно перевести это пространство в формат галлюцинаций о Минске, навязчивого прощального минского мерцания, которое мне попадается в самые подходящие, честно скажем, моменты - скажем, как только мне пришло в голову записать очередное (я пыталась описать его в Фейсбук, но он как бы выжимает, выталкивает из себя такие тексты еще в процессе их написания, они начинают прирастать, как плесенью, какой-то мутной мишурой пошлятины, как будто я в белом пальто выхожу к воображаемому читателю и раскланиваюсь), я поняла, что и предыдущий мой пост был именно об этом. Ни о чем не хочется писать для отсутствующей аудитории, кроме как о самом важном и необязательном - такими вещами не хвастаются в социальных медиа. Все, что со мной происходит, не попадает под категорию вещей, которыми хвастаются в социальных медиа.

Кто-то приезжает, кто-то уезжает, я сижу на полу аэропорта имени Кеннеди, верчу между пальцев fidget spinner (он проходит там легко, как жизнь, вот прямо всей жизнью моей сквозь пальцы утекает), слушаю песню Intervention и в который раз задаю себе вопрос: как же я тут оказалась? Задаю его вслух, еще и еще. Что я тут делаю? Как я тут оказалась? Every sparkle of friendship and love will die without a home или не то, не так. Какой из моих визитов в аэропорт имени Кеннеди самый судьбоопределяющий? Первый? Второй? Десятый? От какого из них важно отталкиваться для выстраивания этого нарратива самым убедительным образом? Было ли их больше девяти? Могу ли я их сосчитать? Хватает ли мне пальцев, чтобы за этот подсчет уцепиться? Почему я чувствую себя багажом, но никуда никогда не лечу, а если лечу, то как костюм стюардессы или завтрак пилота - но не как самодостаточная коллекция необходимых вещей в красивой упаковке? Как давно я рыдала в аэропорту и какого города, континента и океана был этот аэропорт? Вот я в 2015-м, 7 декабря, сижу в одном из аэропортов и рыдаю под Intervention, понимая, что все, теперь все. Вот я в 2017-м, допустим, не важно какого мая, сижу в аэропорту и не важно что, не важно кто, и все та же музыка, и определенно еще не все, но. Почему в аэропортах нет кабинок для слез?

И нет, это тоже не то. Вот я выхожу из терминала AirTrain и иду вдоль него, опустив голову и рассматривая несуществующие трещины в земле. Майская нью-йоркская погода похожа на минскую - пасмурная хмара над городом висит, тягучее плюс двадцать, воздух немного стальной на ощупь; и вот боковое мое зрение подставляет мне ландшафт - это вокзал, новый минский центральный автовокзал, я иду вдоль него, обходя его со стороны улицы, кажется, Кирова (я забыла названия улиц), видимо, я ходила в туалет (он там как раз сбоку) - и я вдруг действительно там оказываюсь. Это не совсем галлюцинация, скорей, я сама превращаюсь в минскую галлюцинацию - боюсь, меня даже рассмотрела там какая-нибудь сумасшедшая старушка - вот я иду вдоль этой серой стены по бетонной плитке, сбоку от меня впереди - минские башни-близнецы на улице, кажется, Кирова (да, Кирова пересекается с Кирова, я все забыла), железнодорожные кассы для офицеров и иностранцев, обувной магазин с большими красными буквами на вывеске, железнодорожное кафе, в котором я никогда не была, угловая аптека с огромным зелено-белым крестом над входом, мраморно-кровавый вход в метро с бело-зеленой же крышей, стоянка и скрежещущие трамваи; стена заканчивается, и я выхожу к терминалу автобусов - впереди желто-лимонные дымные Ecolines и бледные, молочные, как новорожденные змеи, МАЗы - все это отчетливое, как приступ мигрени или эпилептический приступ, и как только я натыкаюсь на зеленый фонарь входа в метро, морок (которым я же и была) рассеивается, я исчезаю. Потому что нью-йоркский зеленый совсем не такой, как минский зеленый. Тут зеленый - это цвет бутылочного стекла, а наш зеленый - кремовый, как брюшко саранчи; вероятно, меня именно что зеленый и сбил. Сбил, как самолет. Все долетят, а я пойду в павильон станции "Сутфин бульвар", похожей на гроб, и поеду домой, что бы это ни значило. И гроб не гроб, и дом не совсем дом.

Все такое же, но все изменилось - приблизительно подходит пример с хором. Моя память теперь что-то вроде такого хора - идеально воссоздает, просто не совпадает, ничто ни с чем не совпадает.



Ах, да. Еще я написала очень хорошее интервью (серьезно) для colta.ru о проблеме свидетельствования на отмененном Страшном Суде, поговорив для этого с несколькими потрясающими людьми, которыми я восхищаюсь - почитайте при случае, текст важный, хоть и огромный, как Страшный Суд как таковой.

http://www.colta.ru/articles/literature/14718

"ни у кого нет права быть свидетелем. тот, кто дошел до конца, полноценным свидетелем быть не может. а тот, кто дошел до конца, уже ничего не скажет".
Link5 comments|Leave a comment

наступны прыпынак пралетарскі сцяг [Mar. 28th, 2017|06:09 pm]
deja vu смерть
Жила неделю за городом в Бронхвилле с маленьким зверинцем уехавших в отпуск друзей, ездила оттуда пару раз электричкой на работу; и вот заметила, что когда поздно вечером, чудовищно уставшая и мало что соображающая от восьмичасового нахождения на ногах (плюс основательный недосып - каждое утро ровно в шесть коты начинают колотить кулаками в дверь моей комнаты) еду в электричке и смотрю в окно на размытые голыми, черными, промозглыми ветками деревьев невразумительной высотности дома с тусклыми желтыми окнами, мое сознание входит в режим "я еду электричкой в Борисов" - то ли в 90-х, когда я была еще студент, то ли несколько позже, когда у меня еще не было автомобиля - и на секунду или некое другое, более соразмерное происходящему измерение внутреннего времени, я оказываюсь целиком и полностью в реальности, где за тусклым стеклом проплывают промозглые мартовские Степянка и Смолевичи с их слякотными пятиэтажками, будто вырезанными из серого мокрого картона; и если в этой точке внутреннего времени произойдет сдвиг и зависание, и я выйду из электрички в эту чернильную сиреневую слякоть привокзальной борисовской площади, перепрыгивая через ледяные мокрые рельсы, чтобы не идти к изчезающему в тумане переходу-мосту, я вряд ли почувствую хоть что-либо, напоминающее удивление, я вообще вряд ли почувствую хоть что-либо. Впрочем, я и раньше вряд ли что-либо чувствовала. 
Link5 comments|Leave a comment

Весна. Маленькая музыкальная рефлексия. [Mar. 9th, 2017|11:15 am]
deja vu смерть
Когда я листаю ленту Фейсбука, мне иногда попадаются посты про белорусскую музыку, видеоролики там всякие, просто фотографии, иногда даже альбомы целиком (и да, я залипаю и слушаю). Так вот с недавних пор - не помню, в какой момент это случилось - выяснилось, что белорусская музыка как мелькающий в лентах бытия медиа-объект стала вызывать у меня две эмоции (ну или два вида эмоций) - боль и слезы (принятие, но слишком глубокое) либо страх и отвращение (непринятие вплоть до вытеснения). В принципе, это два полярных, противоречащих друг другу аффекта - один связан с безоговорочным и травматичным проникновением этой музыки в самое сердце и в какие-то лакуны (лаканы вначале написала, отличная опечатка) памяти (отчего и боль сердечная невыносимая), второй - с тотальным, мучительным, полным стыда и кошмара отрицанием этой музыки вовсе и меня самой в ней также.

Грубо говоря, в первом случае я вспоминаю вообще сразу все и мне начинает ломить грудную клетку и щипать глаза, во втором - я мучительно хочу забыть даже то минимальное, что у меня с этой музыкой и этими людьми связано. Видимо, это следствие двухлетнего пребывания за пределами страны плюс никудышно артикулированная и поэтому неизжитая травма многолетней работы музыкальным критиком - если подумать, я писала о музыке (в частности, белорусской) больше 15 лет, это слишком много. Теперь у меня больше нет белорусской музыки, которая мне в принципе нравится, достаточно симпатична, нравится чуть менее, кажется довольно странной и характеризуется неким прочим набором мусорных наречий, которые теперь мы можем встретить в любом уважающем себя городском журнале города эм. Теперь у меня есть только "да" и "нет": те, от работ которых просто хочется лечь и умереть, и те, которых, случайно увидев в ленте, с каким-то святым, невозможным ужасом, я проматываю быстро-быстро и потом стыдливо нажимаю кнопочку "скрыть навсегда". Скрыть, спрятать, никогда больше не видеть, не знать, что я об этом что-то знаю. Возможно, это противовес "музыка, которая по-настоящему связана со мной и моей жизнью в Минске" и "музыка, которая связана с той версией меня, которой никогда не существовало"? Может быть, я просто разделила все искусство, с которым сталкивалась в Минске, на биографически соответствующее моей личной эволюции, и ей противоречащее либо поддерживающее ее тупиковые ветви развития? В таком случае, откуда такой невыносимый стыд? С чем это вообще связано? Уж точно не с качеством музыки. Совершенно приятные, хорошие, талантливые ребята могут вызвать у меня такой приступ паники, что я могу распечатать их случайное фото из Фейсбука, чтобы повесить на стену с надписью "Не возвращайся никогда" - и это будет работать! В то же время видеоролики с концерта Брутто вызывают у меня ком в горле, новые песни Вольского все подряд про меня,
последний альбом "Петли Пристрастия" я знаю целиком наизусть, и что бы там ни придумал Михалок со своими концертами или флагами где угодно, я всегда на его стороне, и вот включила с их минского концерта какое-то месиво и возникает эффект "все, сейчас разревусь, где мой фальшивый американский валокордин без фенобарбитала". Точно такое же безоговорочное, до зубного скрежета, принятие новой работы Пукста, где речь идет именно об этой фрейдовски потусторонней, unheimlich природе наблюдающей за тобой вещного мира. И при этом - вот вижу в ленте что-то новенькое от других музыкантов (нет, я не буду их называть, пожалуй) и мне становится невыносимо стыдно, невозможно стыдно, адски стыдно, и хочется забыть все, что меня с этими людьми призрачно связывает - но связывала ли меня с ними хоть какая-то стыдная, нелепая история, вечериночная жуть, пьяный угар? Нет, ничего такого. Почему я их с таким сверхъестественным ужасом отрицаю как элемент моего минского быта? И тут я понимаю: разговоры. Мне не надо было с ними разговаривать. И да - не стоило пытаться с ними приятельствовать даже на самом поверхностном уровне. Я слишком хорошо помню все, что они мне говорили и за кого они меня принимали по какой-то непонятной, необъяснимой причине (возможно, причина была в том, что мне хотелось им понравиться? возможно, поэтому они общались со мной чуть-чуть свысока? нет ответа). Видимо, они из программы "свидетелей убивают" - мне не хотелось бы, чтобы в чьем-то сознании существовали такие образы меня: застывшие, чужие, тоже в каком-то смысле вещные, как со старого склада. Ну или это что-то из области страха смерти - мне иногда кажется, что смерть это когда я приезжаю в Минск и как назло встречаю на улицах этих вот музыкальных призраков прошлого, которые помнят меня кем-то несуществующим в 2006-м, и они мне говорят: о, привет! ты сейчас где? - и я понимаю, что на моем месте какое-то привидение из 2006-го. Да, это эффект одноклассников. Да, я сейчас нигде, и это счастье. Я понятия не имею, почему добрая половина белорусского музыкального контекста превратилась для меня в пресловутых одноклассников, которых я непременно встречу в аду после смерти - и почему другая половина (причем вовсе не из тех, с кем я могла пить белорусский бальзам в тихом дворике летом ноль седьмого) превратилась для меня в героев, метабиографических одиноких воинов, символ новой истинной Беларуси, прорастающей сквозь Беларусь тленную и туманную, и тех, визиты которых в город Нью-Йорк я воспринимаю как повод просто их обнять и поплакать (было! было такое!). Я думала, это все пройдет мягче. Но нет, мне тут выдали два аффекта и чего хочешь выбирай. Так жалко, что они все ушли из моей жизни навсегда, эти одноклассники. Но, наверное, взамен я получила что-то такое, из-за чего новые работы того же Пукста или там, не знаю, Port Mone, говорят со мной уже совершенно на ином языке - и мне есть что сказать в ответ, пусть даже это иногда просто поплакать, ну, поплакать тоже, говорят, полезно.

(хочу из интереса запостить это же в фейсбук и посмотреть, насколько чужеродно это будет там смотреться)
Link7 comments|Leave a comment

87 - Марцев - [Mar. 1st, 2017|03:09 pm]
deja vu смерть

(поспешно переношу все из блокнота, жизнь стала стремительной!)

Дочитала книгу Саши Романовой про Марцева. Точнее, книгу Петра Марцева, которую он так и не написал, но схематично надиктовал Саше Романовой все то, что могло бы стать книгой только в том случае, если бы с Петром Марцевым что-нибудь скоропостижно случилось, что и случилось. Теория смерти как соавтора мне ужасно близка; как и Саша Романова, я имела дело с изданием книги аналогичного груза и подтекста, в моем случае за этим тоже стоял сложный и драматичный кейс, и - ясное дело - за этим точно так же добрым ангелом с альпенштоком стоял Валентин Акудович, редактор соавтора.

Книга меня в каком-то смысле разочаровала, но совсем не так, как всех остальных. Возможно, как раз это массовое разочарование некоторых современников и живых друзей Марцева повлияло на несколько неправильное восприятие этой книги. Не то разочарование, как у всех - моя главная претензия, но не к книге, а к опыту чтения текста соотечественниками. Круто и точно о книге написал только Максим Жбанков - я буквально слово-в-слово согласна с его рецензией. Несоответствие Марцева Марцеву - это вообще не проблема. Я не знала Марцева лично, но я была - как и все люди моего поколения - свидетелем его деятельности; через меня, как и через остальных, прошли все эти городские легенды и истории о мучительном, странном, масонско-мистическом выстраивании новейшей белорусской государственности; истинной истории того времени, мне кажется, не существует, вообще все девяностые обязаны существовать только в режиме устной рассказанной кому-то истории, по структуре и содержанию схожей с психотическим бредом величия.

Дело тут в том, что подобные истории о своем знаковом, ключевом участии в диких 90-х рассказывают и могут рассказать многие - и истории тех, кто в этом действительно полноценно участвовал, могут ничем структурно не отличаться от историй тех, кто как раз таки продуцирует классический психотический, алкогольный или шизофренический бред, вписывая себя во все основные события - от дикого капитализма до тщательно срежиссированных выборов тогда еще безобидного и нелепого Лукашенко. В Минске есть один свихнувшийся музыкант из 90-х, который периодически - во время обострений - выстреливает в соцсетях сложными, мозаичными, но убедительными теориями заговора про Кима Хадеева, Бориса Березовского и всех белорусских культурных деятелей 90-х - по содержанию это отменный, мощный, пелевинского разлива сложносочиненный бред (вы видели это наверняка - каждую весну приблизительно этот человек проносится вихрем по фейсбукам белорусских музыкантов и оставляет там свой маниакальный, срывающий покровы биографический нарратив). Так вот, к чему я. У нас были такие 90-е, что содержание маниакального бреда о своем в них участии и истинный, совершенно правдивый биографический нарратив, воспоминание, рассказ о прошлом - могут быть ИДЕНТИЧНЫ как текст. И это нормально. И в каком-то смысле восхитительно. Мне кажется, что ни в какой стране такого нет, только у нас.

И, короче, вот в чем штука с Марцевым, как мне кажется. Содержание и фактура этих его историй почти такое же, как и у обычного психоза, шизофренического или алкоголического - впрочем есть некоторые различия в смысле подхода к информации - скажем, шизофреники таятся и параноят, а алкоголики бахвалятся и разбалтывают все подряд - паранойи у Марцева нет; но и особенной открытости, что немаловажно, тоже - про важнейшие вещи он зачем-то говорит точечно, пунктирно. Да и бахвалится тоже очень странно - да, он сообщает, что изобрел Интернет в 1994 году (я серьезно!), но потом, уже после того, как изобрел его, обнаружил, что Интернет уже пару лет, как существует (это важный момент в книге, хотя мне сложно объяснить, почему). Тем не менее, все, что он говорит - это правда. Вот тут и находится этот разрыв, что ли. Дело в том, что все эти истории про дикий капитализм и большой бизнес я слышала от разных людей. В том же городе Борисове в 90-х. И истинного героя в истории Марцева в принципе-то и нет - он вряд ли пытался показать героем именно себя самого - скорей, наверное, мечтал написать некий полубиографический фикшн с придуманным, более фактурным героем (который бы явно раскрыл все эти пунктиры и точки непроговаривания, умолчания). В истории Марцева впечатляет типичность - несмотря на то, что это все случилось только с Марцевым, РАССКАЗАТЬ такую историю мог бы кто угодно. Тот же белорусский музыкант-шизофреник в стадии острого психоза. И в этом и слабость (есть к чему придраться критику?), и ценность данного текста.

О людях Марцев почти не рассказывает - только о тех, кто предал, изменился, оказался чем-то не тем. Обида и несоответствие - повод для разговора. Более верные и преданные соратники в книге почти не упоминаются - или тоже вскользь. С другой стороны, так и нужно - там, где есть конфликт и невроз, всегда есть литература. Что до жанра, я бы сказала, что это именно что популярный до недавних пор устный жанр "байки о 90-х". Как я заработал первый миллион. Как я выбивал деньги из должников. Шансонье из Борисова (моя родина - писательское гетто, честное слово) Виктор Калина тоже как-то написал биографическую книгу - с такими же вот байками, о борисовской своей юности (а он, кажется, то же поколение). Возможно, это что-то поколенческое? Уверена, что если бы мой отец решил написать книгу про 90-е, у него бы тоже получились байки о том, как он что-то продал, что-то купил, какую-то фуру куда-то неудачно отгрузил и сколько-то денег потерял или заработал, а потом его чуть не застрелили. Все, кого не застрелили в 90-х, когда немного выпивают на семейных сборищах за шашлыками, находят благодарного слушателя и начинают заваливать его этими дикими историями с миллионами и перестрелками - даже если не было ни миллионов, ни перестрелок. У Марцева все это было, да. С другой стороны, я припоминаю времена, когда это было практически у каждого - это все вопрос везения; застольные истории моего отца, возившего чемоданы с дихлофосом в Белосток, жанрово мало чем отличаются от будоражащих кровь баек Марцева про загородные стрелки с хмурыми бандитами по поводу покупки гигантской партии автомобилей за границей. Дихлофос, автомобили, уже не важно-то, столько лет прошло. Так что я прочитала это все как некий мета-текст от целого поколения - боевого, разочарованного, отважного и потерянного. Они разочаровались во всем в 80-х, какое-то время управляли миром в 90-х (чуть-чуть подержали страну, как очень точно написал Жбанков) - совсем недолго, но правда управляли - и потерялись в новых, структурированных, лишенных шанса и хаоса нулевых.

Что они делали с этой потерянностью? Ну вот, видимо, передавали этот героический эпос дальше, поколениям помладше. Мог ли Марцев научить Сашу Романову журналистике? (как-то давно Саша, с которой мы тогда вместе делали классный журнал, сказала мне: Таня, тебе надо познакомиться  с Марцевым! Мы хотим написать с ним крутой новый учебник для молодых журналистов! все на реальном материале!) Теперь вижу - вряд ли. В книге вообще ничего нет про журналистику. То есть - какой пример он ей хотел и мог дать? Чести? Честности? Хотел сообщить ей то, как на самом деле Лукашенко пришел к власти? Но это уже апокрифическая история уровня масонского заговора и городской легенды - об этом писали и Федута, и Некляев, и еще Чалый напишет свою книгу мемуаров, не беспокойтесь. (кстати, интересно, что этот "пелевинский" жанр с криптоправительствами, тайными пружинами и масонскими заговорами был возможен именно в 90-х - Пелевин наверняка тоже знал что-то, или в чем-то таком участвовал, но в итоге там и остался, в этом зыбком фрагменте мироздания, по сути до сих пор транслируя разными способами этот единственный пылающий сгусток знания). Марцев, рассказывая о своей жизни, лавирует в рамках той же легенды, вписывая в нее себя - интересен тут пример включения им себя в список исчезнувших политиков, якобы приготовенных к тайной смерти за попытку государственного переворота в ходе выборов 1999 года - я помню, как об этом всем писали в БДГ в те годы (и это удивительно) - но я не узнаю ничего нового как об этой легенде (хотя бы о степени ее правдивости - Марцев ничего не добавляет к этому), так и о самом Марцеве как личности (никаких эмоций, никакого личностного отношения, только факты, которые могут и не быть фактами - такой жанр). Да много кто мог вписать себя в этот расстрельный список! Тем не менее - вот наш апокриф, вот Марцев вписывает туда свое имя, и вообще не важно, стоит ли этому верить, важно тут то, что это все правда, как бы оно ни было.

Разочарованность моя, видимо, именно в этом - я не узнаю тут ничего нового о времени или о Марцеве (как почему-то намекали другие читатели книги - якобы это книга о времени или о Марцеве). Я узнаю вот что - я узнаю, в какой форме и какими словами значимый представитель поколения, придумавшего и сконструировавшего девяностые, рассказывает об этом поколению, придумывающему нулевые, а в 90-е бывшему детьми или подростками. Этот героический дискурс как раз близок мировосприятию подростка. Когда мне было 15, в похожем ключе со мной болтал друг родителей, музыкант - ровесник Марцева, приятель Халезина и человек, немного близкой той тусовке, о которой идет речь в книге - да, за культурными событиями тогда наверняка стояла политика, романтика и гигантские деньги, и мое подростковое сознание ужасно этим ребятам завидовало. На нашу долю, как я думала, не выпадет столько безбашенного героизма и безумия. Подростком я обожала издания, которые делал Марцев - за дерзость, участие во всем и то, что для меня тогда считалось, безусловно, героизмом. Родители проклинали меня за решение посвятить вступительное эссе на факультет журналистики газете "Имя", хотя вышеупомянутый их друг, приятель редакции "Имени", меня сразу поддержал. Но была ли это качественная журналистика, как я утверждала в том эссе? Случайно ли все люди, замешанные в тех изданиях, так или иначе имели к Лукашенко личные счеты - и так или иначе все впоследствии оказались связаны с политикой - ну и многие из них оказались в тюрьмах, и вообще, сами понимаете. Тут у меня вообще нет никакого ответа, потому что я лезу в пространство мифа - и ничего в этом не понимаю. Для меня это тоже было волшебное время, а "Имя" было самой крутой газетой в этом мире.

Короче, текст книги "Марцев" - о том, КАК именно то поколение, делавшее для нас самые крутые вещи в мире, предпочло НАМ рассказывать о своем участии в нашей судьбе. И даже не нам - всем нам - а только тем из нас, которые готовы им верить, верить и восхищаться. Это книга о выборе голоса и интонации. О том, о чем Марцев умалчивает. Умалчивает не потому, что считает, что нам эта информация не нужна - а потому, что уверен, что нам это НЕ ИНТЕРЕСНО: нам якобы интересен адреналин, а не быт, быта в книге почти нет. Разве что этот странный, затянутый пассаж в стиле Пруста/Ирвина Уэлша - простите, мне тоже дико - об утраченном дивном детстве в домике Машерова - натурально потерянный рай, и странно, что там нет описаний бабушкиных компотов из кровавых вишен, кружевных салфеток на телевизоре и терпко-липкого вкуса пирожного "Корзиночка".

Странная история о Хадееве - который там представлен этаким Распутиным - на самом деле, тоже повторяющаяся и мифическая, и тоже очень Пелевинская. Марцев не мог не вписать в текст Хадеева, а в текст о Хадееве он не мог не вписать себя (это похоже на то, как, скажем, бывший партийный функционер, в юности ходивший в художку, вписывает себя в какие-нибудь соцреалистические живописные произведения, дорисовывая их для пущей исторической справедливости) - важно, что страница о Хадееве в Википедии, в которую я полезла, разумеется, сверять мифологии, уже слово-в-слово повторяет дискурс Марцева - то ли эти его корки черного хлеба со сгущенкой проползли в Википедию и дополнили статью, то ли Марцев цитирует самые ходовые, википедические элементы этого мифа. Уже не понятно, что было вначале. По сути там всюду - цитирование мифа и прорисовывание в этой картинке собственных контуров: я тут был, эй, это я.

В связи с этим все претензии касательно правдивости книги нерелевантны как ее сути, так и концепции пост-правды, ха-ха, которую так хочется сюда приплести. Книга максимально правдива как осуществившийся в конкретной ситуации коммуникационный и мнемонический акт, ее содержание - полубайка-полурефлексия - и адресат этого всего (Романова и то, что по мнению Марцева, за ней стояло как безмолвная толпа читателей) - не менее правдивы безотносительно чего угодно. Книга есть овеществление этой конкретной серии бесед в некоем объекте - и Романова за этот объект - материальный объект "книга Марцев", назовем его так - в ответе, и отвечает она за него весьма складно и бойко. Видимо, Марцев все же научил ее как минимум смелости, хотя Саша, по-моему, всегда была отважной девочкой. И если Саша решила, что эта книга о том, каким Марцев парнем был - это тоже правда (и странно, что читатели из свидетелей 90-х это отрицают - отменяя правдивость того, как Саша пожелала интерпретировать эту вспышку откровенности). Все, написанное всеми, всегда правда - я тут очень люблю цитировать Дмитрия Алексаныча Пригова.

Книга эта еще и правда о том, что когда твои друзья заканчивают твои проекты, спасти вас может только Акудович (я знаю, о чем говорю). Она еще и о том, как 90-е повлияли на психику и особенности биографически-нарративного дискурса тех, кто их формировал. О том, почему невозможно рассказать о всем восхищающийся тобой девушке из совершенно другого поколения - и почему это все же возможно. Еще немного о том, почему взрослым умным мужикам, пережившим 90-е, стоит опасаться таких вот не менее умных восхищенных девочек. Потому что вы умрете, а они вырастут, и вместе с Акудовичем оставят после вас вот это - книгу, где нет ни слова лжи, как бы вы там ни выкручивались и не выпендривались. Весело и страшно.

Link1 comment|Leave a comment

Зима 28 [Dec. 28th, 2016|11:02 pm]
deja vu смерть
В разговоре с Л. призналась ей, что все чаще понимаю, что наше поколение (в смысле, мое поколение - причем не только временно, но и пространственно определяемое, это важно - возможно, речь о людях, родившихся в 1980-84, например) какое-то никчемное и несчастливое - в том смысле, что ни великих людей толком из него не вышло, ни гениев, ни даже каких-нибудь мультимиллионеров или крутых бизнесменов. Почти все какие-то нереализованные и делают не то и не так, и ни у кого уже нет будущего, а многие и вовсе поумирали, самые талантливые причем. Л. сказала, что, по ее мнению, дело в том, что мы все - в отличие от тех, кто нас на 10 лет старше или младше - полны неких странных, непримиримых внутренних ограничений - то ли самоцензура, то ли комплексы - и дико топорных, но очень жестких моральных убеждений насчет добра и зла - но не имеющих никакого отношения к реальным добру и злу.

"У тебя самой было огромное количество каких-то ограничивающих установок и принципов о том, что можно а что нельзя: мол, "это я не буду делать никогда", - сказала она. - Ты только последнее время тут начала от них избавляться" (тут, кстати, мне кажется, что те изменения, которые со мной произошли, вряд ли связаны с отъездом, точно так же, как некоторые мои странности вряд ли связаны с тем, откуда я и сколько мне лет, но это не та ситуация, где был бы резон спорить). Я предположила, что если дело именно в этой причудливой моральной принципиальности (возможно, некий эффект белого пальто и правда присутствует), возможно, проблема в том, что наше личностное становление пришлось на 90-е - время, когда каждые полгода все вообще менялось радикальнейшим образом, и это постоянное скачкообразное непредсказуемое изменение было некой первоосновой бытия - и психика ребенка, перебирающегося через эти саморазрушающиеся новостройки в подростковость, в режиме вытеснения придумывала себе некие незыблемые моральные столпы, на которые можно было бы опереться в происходящем хаосе. Если ничего нельзя предугадать, а хаос невозможно упорядочить, начинаешь растить себе симулятор внутреннего стержня: вот добро, вот зло, вот справедливость, вот хорошо, а вот плохо. Потом такой человек становится взрослым - и пожалуйста, это я не буду, так поступать нельзя, как можно быть таким непоследовательным! Осуждение и неучастие, мы все там же.

- Расти при тоталитаризме, кстати, намного веселее, - вспомнила я. - Но когда в Беларуси стало по-настоящему тоталитарненько, мне уже было 17-18 лет и я была полностью сформирована как личность, хоть гвозди делай (я с тех пор не сильно изменилась, как ни странно - вот опять же показательный момент, негибкость эта психическая ужасающая).

Тут Л. вспомнила, что люди ее поколения намного более свободны и незашорены - как и те, кстати, кто родился уже после 1990 - а мы все какие-то несвободные, зажатые. Тоже, кстати, правда.

Наверное, в постсоветские 90-е нужно было быть уже сформировавшимся человеком, способным к критическому мышлению, либо не быть вовсе. Подростковость же, выпавшая на 90-е, вероятно, и правда ломает в человеке что-то вообще навсегда.

С другой стороны, вот во мне все навсегда сломано, а я все равно живу, хожу куда-то, пью вино, играю с собакой, и за почти два года в Нью-Йорке написала текстов на уж точно еще одну книгу. Хотя, как я сегодня написала Вере, поздравляя ее с днем рождения, книга никогда не утешит, и счастья не принесет, а лишь умножит скорби.

Когда я не высыпаюсь, я пишу немножечко как аспергер. Впрочем, сюда можно, тут никто толком и не прочитает. Кстати, теперь когда пишешь в ЖЖ - ты пишешь в Россию, а раньше - в Калифорнию. Я, например, очень хорошо это чувствую! Вот прямо физически ощущаю этот переход от Калифорнии к России. Это как если бы раньше вы писали заметки в "Вести Калифорнии", а теперь пишете в "Лубянский вестник". В Калифорнии больше нет ЖЖ, а у тебя все тот же никнейм, как в 2003-м.
Link25 comments|Leave a comment

Зима, 26 [Dec. 26th, 2016|11:04 pm]
deja vu смерть
Впустила сегодня в метро Зло.

Зло стояло около входа в метро на станции Гринпойнт Авеню и рыдало. Это была тучная, трясущаяся женщина неопределенного всего.
- Пожалуста! Умоляю! Не оставляйте меня тут! Пожалуйста! Умоляю! Я умоляю вас! - кричала она. Я услышала крики, еще спускаясь по лестнице, и инстинктивно замерла, потому что мозг сказал мне: эй, тут, вероятно, кого-то режут или уже зарезали, и давай-ка мчи наверх, все равно ты никого не спасешь, кроме себя.

Зрение же сказало мне, что там стоит одна-единственная, никем не зарезанная женщина в белом пуховике и рыдает, цепляясь руками за решетку метро. Я очень-очень быстро, как ножичком острым, провела карточкой в турникете и прошла на платформу.

- Стойте, пожалуйста! - зарыдала женщина, - Пожалуйста, остановитесь, я умоляю вас!

Кричала она ужасно надсадно и страшно, как будто оплакивает мертвеца. Я зачем-то остановилась, потому что подумала, что у нее кто-то упал на рельсы, например, но до нее это дошло только сейчас, когда платформы уже омыли зимними дождями и шустрые крысята растащили кровяные шарики по норкам.

- Пожалуйста! Я прошу вас! Не уходите, стойте, стойте, пожалуйста! Мне нужно попасть внутрь, в метро, умоляю вас, откройте мне аварийную дверь! Пожалуйста, пожалейте! Сжальтесь надо мной! - она выкрикивала каждую фразу как-то очень жутко и надсадно, на одной ноте, это было невыносимо.

- Ээээ, послушайте, я не уверена, что это легально, открывать аварийную дверь людям, чтобы они прошли бесплатно. Никто так не делает тут, - сказала я и поймала себя на том, что это уж точно речь типичного нью-йоркера.

- Умоляю! - женщина сползла по решетке на пол и зарыдала какими-то кошмарными, разрушительными каскадами. - Я на четвертом месяце беременности, мне плохо, пожалуйста! Умоляю вас! Я всех умоляю, и меня никто не пропускает, что мне делать, пожалуйста, помогите, умоляю вас! Не уходите! Нет! Нет! Нееееееет! Нееееееет! Неееееет!

Она так страшно рыдала это свое "нееееет" мне в спину, что я, проклиная себя, подошла к двери и слегка толкнула ее ногой, осматриваясь вокруг в поисках камер. Только бы она заткнулась.

- Спасибо вам, спасибо! - зарыдала женщина.
Я, спотыкаясь, побежала вперед по платформе. Меня встретила толпа людей с холодными взглядами.
- Ты открыла дверь? - спросила толпа людей.
- Она так страшно рыдала, - ответила я. - Я не могла это слышать, у меня инстинкт.
- У меня тоже инстинкт, - сказал какой-то парень. - Поэтому я отошел дальше, чтобы не слышать этого, вот и все.

Приехал поезд, все в него загрузились, поезд поехал.
Вдруг на весь вагон раздались знакомые уже душераздирающие рыдания.

- Люди добрые! - завыла женщина в белом пуховике. - Пожалуйста! Умоляю вас! Помогите мне! Я беременна на четвертом месяце! Я в чудовищной ситуации! Мне негде жить! Мне нечего есть! Помогите! Сжальтесь! Вот я стою перед вами на коленях!

Она бухнулась на колени и начала рыдать, как в индийском кино, хватаясь за поручень. Смотреть на это было невыносимо, поэтому весь вагон посмотрел на меня: это я впустила в поезд Зло. В том, что это Зло, ни у кого не было сомнений.

- Дайте кто что может! Умоляю! Одежда! Еда! Хоть что-нибудь! Пожалуйста! - женщина захлебывалась от рыданий.
- Иди в шелтер, слушай, если тебе негде жить, и ты беременна! - закричали две афроамериканские тетки. - Ты чо, не знаешь, где шелтер найти?
- Я ходила в шелтер! - рыдало Зло.
- И что? - спросили тетки.
- И мне сказали, что предоставят соцпомощь с первого числа следующего года! А мне нечего есть уже сейчас! - захлебывалось Зло.
- Брови сделать у тебя нашлись деньги, - заржала одна из теток. - Брови-то ничего так сделала, смотри-ка.
- Тебя ебет вообще, какие у меня брови? - закричало Зло. - Почему тебя ебет, что я делаю с бровями! Хотя чего я стыжусь! Да! Да! Люди добрые! Я делаю брови! Да! (тут она снова начала выкрикивать это тем же жалобным, надрывным, воющим тоном, что и "помогите-спасите"). Я делаю брови! Мне нечего есть! Я беременна! Помогите! Почему тебя это ебет?
- Меня это ебет, потому что я работаю и плачу налоги! - заорала тетка. - Чтобы такие, как ты, шли в шелтер и получали социальную помощь! Чтобы такие как ты, получали пособие! Пособие! Я плачу налоги, чтобы ты получала пособие и не шаталась по метро и не портила своими воплями мне настроение, потому что ты потратила деньги с пособия на эти чертовы брови!

Тут поезд остановился и Зло шустро перебежало в следующий вагон.

Я тоже выбежала и перебежала в следующий вагон: мне было проще послушать выступление Зла во второй раз, чем увидеть, как смотрят на меня эти люди. Следующий вагон не знал, что Зло впустило в метро именно я, а повторное прослушивание Зла, как мне показалось, несколько кармически меня извинит. Страшная штука этот инстинкт сострадания, черт подери. 
Link14 comments|Leave a comment

Зима 6 [Dec. 7th, 2016|11:04 pm]
deja vu смерть
Открывала крымский портвейн, раскрошила пробку, как в студенчестве, расстроилась. Потом вдруг мысленно сказала себе: что ты, что ты, тихо, успокойся, это не крымский портвейн, а калифорнийский, снова перепутала.

Похоже, поездка в Калифорнию тянет на основные итоги года.

"Да-да, - говорила вчера Юле, - А чтобы не было страшно, я уже давно смотрю на свою жизнь, как на биографический нарратив - остранение помогает не сойти с ума".

Все первые разы, когда я приезжала в Нью-Йорк, Юля как раз находилась посреди биографического нарратива пропповской кульминационной мощи, поэтому нам всем этот ракурс близок и приятен.

У этого спасительного остранения есть только один побочный эффект - где-то пару раз в год случается так, что субъект и объект в тебе все же сливаются воедино, причем с сатанической силищей, видимо, в качестве компенсации за предшествующую свою разрозненность, недружность, разрыв. Как правило, это травматичное мгновение полного слияния, сцепки наблюдающего и наблюдаемого происходит в какой-то банальный и оттого особенно сокрушительный момент: спускаешься по чугунной лестнице в метро, например, или покупаешь творожные ванильные сырки в гастрономе (да, в Нью-Джерси стали делать творожные сырки. да, они называют их greek yoghurt bar), и вдруг, как выстрел - это же ты, это же твоя персональная жизнь прямо сейчас в этот момент со всей своей непреклонностью течет сквозь тебя лавиной и селевой катастрофой, и ты целиком в этом моменте, как на костре инквизиции, с глупым тихим сырком в руках. Сырком из Нью-Джерси. В Нью-Йорке. Да, этот человек - я. Обычно в такие моменты меня сгибает пополам простая и невыносимая догадка из области: кто я и что я здесь делаю и с какой целью это все сейчас происходит со мной? Но потом взгляд скользит куда-то мимо зеленых полей лотков с гигантскими авокадо, и я забываюсь, превращаясь в сумму их глянцевых темно-травяных поверхностей, и мое нарративно-биографическое "я" уже бредет куда-то дальше по своим делам, вплетенное в этот коллективный апокрифический сюжет. Я думала, что приехала сюда как Джон Леннон, но на самом деле, как выяснилось, я приехала как Патти Смит (очень сложная биографическая нон-фикшн шутка, которую я записываю, пожалуй, исключительно для себя самой), и в этом, кажется, и состояло то, что могло бы выглядеть ошибкой в призрачной, альтернативной, правдивой и поэтому неприемлемой версии реальности. А так никаких ошибок. Как может ошибаться человек, который только что научился делать роскошный капуччино при помощи френч-пресса? 
Link3 comments|Leave a comment

афазия временно побеждает апофению [Nov. 15th, 2016|10:23 pm]
deja vu смерть
Подумала, что если бы мне пришло в голову пойти к терапевту - такому, настоящему, с которым часами разговаривают на протяжении месяцев и лет - я бы вряд ли смогла выбрать окончательный, полностью удовлетворяющий меня в контексте такого вида коммуникации, достоверный нарратив для описания своей жизни. Вероятно, я бы адаптировала эту историю для каждого конкретного терапевта согласно его профилю - так же, как я сейчас в отчаянных своих поисках работы бесконечно составляю из достаточно причудливого и насыщенного набора моих интересов и квалификаций совершенно разные резюме, адаптируя каждое к каждой конкретной вакансии. При этом нигде никакой лжи, вот что важно. Когда я наконец-то определюсь, сбудется моя мечта (как когда-то метко заметила Вера, обнаружив, как я растворилась, будто облако, на ее глазах) - я исчезну.

Ну и говоря о временной победе афазии над апофенией - это моя персональная разновидность маниакально-депрессивного психоза (аа вместо мд, предположим): от невозможности речи как таковой к кромешному потоку возникновения некоей объективной мета-речи во всем вокруг, когда сама реальность превращается в идеально систематизированный язык, существующий во всей своей хрупкой прелести исключительно до тех пор, пока ему получается тебя описать - но это недолго, буквально два-три слова и снова тишина и онемение. 
Link5 comments|Leave a comment

Калушата Подудонились // Масляная подушка Бушвика [Aug. 26th, 2016|09:44 pm]
deja vu смерть
Почему-то получается писать про Нью-Йорк только тогда, когда я в него приезжаю – поскольку я его покинула на практически целое лето, возвращение было приблизительно тем же, что и то давнее триумфальное пробуждение в польском самолете, где я пришла в себя, будто ужаленая током, будучи спеленутой тремя ремнями вдоль пустого ряда кресел, ровно над дюнами Far Rockaway – от слез и заложенных ушей, посадка, возврат, вы некачественный восточноевропейский товар, вас вернули домой, но в дом как бы высшего свойства.

В этот раз меня вернули Нью-Йорку из лесного рая арт-магистратуры, где я в основном работала по 15-17 часов в сутки, сидела в водопаде, играла в волка, пила по ночам вино, а днем разговаривала с профессорами и животными (я даже завела небольшой видеоблог, где я строго отчитываю различных животных за неправильное поведение; видимо, это была мировоззренческая месть за то, как профессора и некоторые сокурсники отчитывали меня). Возвращение, конечно, вышло триумфальным – не так давно я пыталась его в лицах описать Юле из Бронкса и Оле из Калифорнии, с которыми мы в день моего возвращения вышли на променад в Вильямсбург – в итоге, правда, все скатилось к Петрушевской и Льву Владимировичу Щербе, однако полуартикулированная драма моего возвращения до сих пор свербит и ворочается под сердцем, как серебряная пуля; мне необходимо выразить ее еще раз, и здесь как раз самое место.

Короче, за некоторое время до моего возвращения в нашем прекрасном Бушвике – точнее, в его наименее джентрифицированной точке Бродвей/Мертл (в восьмидесятые улицу Myrtle называли Murder Avenue, и в этом была некая целесообразность), где я живу уже год – случилось событие, прославившее наш перекресточек на весь большой город. Я и раньше подозревала, что это важная точка наркоторговли чем-то дешевым и идиотским – на перекрестке постоянно было немыслимое количество упоротых людей, а также людей, которые вроде бы торгуют чем-то странным, но на деле торгуют чем-то еще более странным. Скажем, Продавец Золотых Шляп или Уличный Черный Торговец Благовониями, или Фанковый Торговец Бейсболками, который с семи утра врубает фанк-машину, ревущую на весь перекресток, и сидит, дымясь от восторга, среди пыльных бейсболок. Вокруг них вечно происходит некое мельтешение, дымок, тревожные движения.  К упоротым людям я уже привыкла, они безвредные – обычно упоротый человек на Бродвей-Мертл просто стоит, как дурак, и рассматривает какую-нибудь трещинку на асфальте или медленно наполняет ее слюной. Иногда он заваливается и лежит. Раз в неделю с перекрестка кого-то увозят на «Скорой», это значит, что человек упоролся уже совсем и лежит давно. Вообще, на этом перекрестке постоянно кто-то лежит, но как правило это два-три человека на блок, не больше. В метро иногда стоят полицейские люди с собакой, проверяют выборочно рюкзаки мимо проходящих белых людей из Восточной Европы, такие правила, собака там веселая и смешная.

Перекресток в силу этих культурологических своих особенностей, конечно, всегда был чудовищно засран – там были буквально горы мусора, среди которых копошились достаточно странно выглядящие люди, какие-то карлики на тележках, медведи с липовой ногой, опять же лежащие упорыши. Но на это мало кто обращал внимание, в Нью-Йорке хватает и не таких засранных перекрестков! Тем более, что среди этого срача расположен чудесный хипстерский магазин «Мистер Киви», где мы все сидим в суровую годину, когда все эти уличные персонажи превращаются, и пережидаем джентрификационную синусоиду, резко рванувшую с горки вниз.

И вот недавно перекресток стал селебрити – он превратился в зомби-апокалипсис! К сожалению, я не застала  торжества. Про наш перекресток писали все газеты города! Я ужасно гордилась тем, что я оттуда. Короче, оказалось, что там была стратегически важная точка продажи синтетической марихуаны (это то, что у нас теперь называют спайсами), поэтому и фанк, и веселье, и горы веселого мусора. Но случилось так, что завезли очень плохую партию синтетической марихуаны, совсем крайне плохую, и вышло так, что калушата подудонились (тут мы с Юлей принялись читать Ольге лекцию про Щербу и Петрушевскую, рассказали о том, почему глокая куздра кудрячит бокренка, и почему бутявки оказались некузявыми, но не важно, это мы уже вторую бутылку заканчивали на тот момент на пирсе). То есть, это реально была картина «калушата подудонились» - в один момент половина населения этого перекрестка оказалась вырублена. Люди просто свалились и лежали и блевали, и корчились в лужах из блевотины и слез. Даже трещин уже не рассматривал никто, оказывается, это даже нормальная реакция, когда ты упоротый смотришь в трещину, а вот если подудонился – просто лежишь в бессознанке, тебя тошнит, к тебе пришли демоны, ты ничего не соображаешь, у тебя кипит мозг и в перспективе может образоваться мозговая кома, смерть и тайна перерождения в какого-нибудь более мелкого жильца этого же, несомненно, перекрестка. Итак, образовывается закат мертвецов – всюду валяются подудонившиеся калушата, весь район усыпан калушатами, приезжает куча скорых, пока они приезжают, дудонятся еще какие-нибудь очередные калушата, выглядит все как апокалипсис, по улицам бродят шаткие еле живые люди всех цветов, всем плохо, хипстеры запираются  в магазине «Мистер Киви», приваливая к дверям ящики с грейпфрутами и увесистыми, как чугунные гири, плодами хлебного дерева.

За ночь подудонившихся калушат разобрали с улиц, человек 50 как минимум попало в больницу, во всех изданиях Нью-Йорка журналисты упражнялись в остроумии, это реально дико смешно, что вдруг один перекресток оказался усыпан подудодившимися калушатами из-за того, что какой-то хрен продал им партию некузявых бутявок.

- Ты не узнаешь нашего перекрестка, - с мрачной гордостью сообщил сосед. – Его после всего случившегося отмыли. Он чистый. Никто не валяется на асфальте. Кругом полицейские. Чистота, как в поликлинике.

 И действительно: когда я через неделю после случившегося вернулась в Бушвик, его было не узнать. Он был чище Минска. Фанк больше не ревел, сирены не надрывались, можно было перейти дорогу, не переступая через горы тряпья и бумаг, в которых, будто горные гномы, прятались шаткие ночные люди. Около бара Бизарр не сидели, как обычно, веселые крыски, глодая ломкие куриные ноги. Вооруженные ветераны и нарядные бомжи в золотых платьях не тусовались с бумбоксом на развалинах немецкой кирхи. Улицы были такими чистыми, что можно было в любом месте просто лечь на землю, как цветок, и не запачкаться.

Я прошла через эту красоту тоже очень красивая и легкая: я вернулась из колледжа с небольшим рюкзачком и пакетом, в котором лежала бутылка джина. Все остальные вещи я отправила с Каммисой и Рагнхильдой в грузовике, которым, собственно, управляли Каммиса и Рагнхильда собственноручно. Также Каммиса и Рагнхильда взяли с собой вещи Клары (тут звучит тревожная музыка: вещи Клары в итоге и выстрелят в этой пьесе!). Клара – наша, она писательница. Каммиса и Рагнхильда – из музыкантов. Они действительно выглядят как героини Старшей Эдды – нордические, белокурые, спортивные красавицы, обе дико талантливые и в силу этого закономерно взбалмошные. Уезжали с грузовиком они более суток, потому что перед отъездом решили искупать в водопаде комплект медных тарелок-цимбал, кажется, принадлежащих отделению музыки, но заигрались, утопили тарелку, потом осознали, что это перформанс с некоторого рода гравитационной партитурой про состояния материала и воды; начали швырять тарелки со скал вниз друг другу на голову, написали срочно анонс в стиле Джона Кейджа на нашу массовую рассылку, тут уже пришли зрители, какой-то алкоголь опять же, потом уже пьяными неудобно ехать. Короче, окончательно загрузились в грузовик Каммиса и Рагнхильда только спустя сутки – они заехали за моими вещами в общежитие, немножко помятые, счастливые и хохочущие. Каммиса, умирая со смеху, связывала велосипеды, которыми был набит грузовик, шелковым шнуром висельника. На полу лежали увесистые, разделенные на кубы, органные трубы, из которых хрупкая Рагнхильда все лето делала уникальный инструмент размером, пожалуй, со спортзал.  Я своими глазами видела, как Диаманда Галас рыдала над этим инструментом. Еще там были какие-то ящики, о которых Каммиса пренебрежительно отозвалась, что это вещи Клары. Это была какая-то мелкая писательская срань: книги, чипсы, статуэтки, варенье в баночке. Я втащила в грузовик, помимо двух чемоданов, тоже какую-то писательскую срань: тщательно закрученную бутылку недопитого абсента (он не выстрелит, сразу расставляю повсюду спойлеры!) и мою любимую ортопедическую подушку, сделанную из пены памяти. Я никуда не езжу без подушки. Она помнит форму моего воображаемого остеохондроза – болезни, придуманной в постсоветских странах для потенциальных покупателей американских подушек из пены памяти. Для верности я упаковала подушку в большой тканый мешок, с помощью которого мы обычно пиздили вино со званых ужинов, чтобы допивать его где-нибудь в студии.  Каммиса и Рагнхильда, хохоча и пошатываясь, сообщили, что они по ошибке взяли самый гигантский грузовик, и если я сяду с ними ровненько между кресел, то могу вполне и доехать с ними до Бушвика, но я отказалась, сообщив, что уже купила билет на поезд, и, как мне кажется, самый красивый способ покинуть этот лагерь любви и скорби – это ночной поезд, мчащий по тонкому виадуку вдоль серебрящихся вод, проносящиеся сбоку магические виды реки Гудзон, немецкий нью-вэйв в плеере и романтические воспоминания. Каммиса начала еще сильнее хохотать и сказала, что у меня, наверное, тайный роман с кем-то из преподаватетей и мы хотим улизнуть в ночи на поезде нежности и красоты, но что ж, они с Рагнхильдой это понимают и уедут на гигантском грузовике одни во имя любви. Грузовик и правда был чудовищных размеров. Внутри него можно было устроить выставку почти всех молодых художников Бушвика или смонтировать Рагнхильдин гигантский экспериментальный орган в натуральную величину.

Дальше все было вроде бы нормально: Каммиса и Рагнхильда умчали на своем грузовике смерти, я и правда романтично доехала до Нью-Йорка, добралась до ночного Бушвика дикая и растрепанная – и с размаху вбежала в эту стерильность, чистоту, сияние. Это был самый чистый перекресток во всем Нью-Йорке. Возможно, даже во всей Америке. Я никогда, сколько жила, не видела таких чистых районов. Даже Минск выглядел немного помойкой по сравнению с Бушвиком, честное слово.

Просветленная, я пошла к припаркованному недалеко от моего дома грузовику (ключ от него Каммиса и Рагнхильда оставили у знакомого бармена через дорогу, Бушвик это такая улица Октябрьская, если вы понимаете), открыла его и, пока добиралась до своего велосипеда, поняла: что-то не так. Пол скользил. Точнее, я по нему скользила. Я начала двигаться бочком, но стены тоже были скользкие. Велосипеды тоже были скользкие и отвязать веревку было не так уж просто.

Я лизнула свои руки. Оливковое масло!

Тут я вспомнила, что на подоконнике кухоньки здания, где размещались наши писательские студии, стояло неприлично гигантское ведро оливкового масла, которое худенькой Кларе 1994 года рождения (она вундеркинд и анорексик) привезли мама с папой, смешливые хипстеры практически моего возраста. Клара, кажется, к маслу и не притронулась. Наверняка она не использовала ни капли. Весь чертов бидон масла размером с дождевую бочку вылился нахуй и в пизду по дороге в Нью-Йорк. Все было в масле. Дорогущие органные трубы Рагнхильды. Оба моих чемодана (оказывается, оливковое масло как бы идет вверх по ткани, движется, завоевывает пространство, как зверь). Чемодан Кальвин Кляйн оказался весь масляный. Чемодан Самсонайт – не весь (покупайте чемоданы Самсонайт?). Подушка! Я брезгливо выпинала подушку ногами из грузовика. Она была пропитана чертовым оливковым маслом насквозь. Вся пена памяти скукожилась и помнила лишь масло, забыв мои спутанные сны и остеохондрозные муки. Тканая сумка, пережившая столько винных рейдов, тоже была пропитана маслом. Моя одежда тоже немножко начала пропитываться маслом. В грузовике некоторым образом образовался салат, в который мы врезались – если поместить в свободное замкнутое пространство ведро оливкового масла и еще некоторые ингредиенты, а потом хорошенько взболтать, всегда получится салат. Я попыталась написать это Каммисе и Рагнхильде, и они мне тут же позвонили видеосвязью из какого-то веселого музыкального клуба, где все вокруг танцевали в масках зверей и зажигали бегнальские огни.

- Ха-ха-ха, боже мой! Какое масло, там не было масла, я не везла масла, Рагнхильда тоже не везла масла! Ха-ха-ха, мне так жаль! Мне так жаль! Это так смешно, ой, грустно!

- Приду домой, тоже устрою вечеринку, буду слушать группу Midnight Oil, - погано пошутила я в ответ. Конечно же, ей не было грустно! Загрустят они только когда обнаружат Рагнхильдины трубы, смертельно благоухающие оливковыми рощами Тосканы.

Я осмотрела свои вещи: чемоданы придется катить домой, велосипед тоже. Но подушка! Кажется, она приняла на себя основной удар. Вероятно, она даже спасла карьеру Рагнхильды, которой бы ни за что не хватило денег, щедро выданных датским правительством, на новые органные трубы. С подушкой дело было совсем дрянь.

И я решила ее выкинуть, а уже потом тащить остальные вещи домой. Я взяла подушку, прошла несколько шагов. Что-то не так. Что-то не так.

И тут меня накрыло осознанием трагичности момента. Чертову масляную подушку, сочащуюся, будто кровью, черным оливковым жиром на прозрачный нежный асфальт, некуда выбросить. Всюду чистота. Раньше вот как было? Тебе надо выбросить сраную подушку в сраном Бушвике. Ты просто подходишь к ближайшей куче мусора и оставляешь там сраную подушку. Или, например, лежит бездомный человек – ты подкладываешь как раз под него эту подушку. Он проснется и еще и пососет ее, она питательная. То есть, это хороший поступок, помочь человеку масляной подушкой. Или, скажем, упоротый человек лежит прямо головой на камнях грязных – а ты ему масляную подушку дай, он и обрадуется. Опять же, будет чему впитывать слюну. То есть, это было с моей стороны совершенно инстинктивное действие – взять подушку и пойти подкладывать ее в окружающую срань.

Но срани больше нет – и вот я божественно красивой лунной августовской ночью хожу по вымытым с фиалковым мылом и ландышевым стиральным порошком улицах Бушвика с поганой масляной подушкой в руках. Квартал за кварталом, дом за домом. И мне некуда ее выбросить. Я никуда не вписываюсь с этим уродливым, диким, нелепым объектом – огромной белой ортопедической подушкой, насквозь пропитанной оливковым маслом.

В какой-то момент я поняла, как странно и кинематографично я смотрюсь среди этой чистоты с подушкой, которую некуда подбросить. Мне показалось, что все, кого я встречаю по пути, смотрят на меня осуждающе. Только бы не попались полицейские с собакой, мысленно взмолилась я, мне конец, я чужеродный элемент. Запихнуть подушку в чей-нибудь мусорный бак показалось мне преступлением. Я, обливаясь потом, аккуратно прислонила ее к пожарному гидранту (явно тоже вымытому фиалковой водой) и она тут же некрасиво протекла на него масляными струями. Это была наивысшая точка моего позора. Мы с подушкой были самым грязным конструктом Бушвика в эту ночь. Вообще, вероятно, это был один из самых дурацких моментов в моей жизни. Никогда не чувствовала себя так мерзко, как в ту ночь, подкладывая поганую подушку на самые чистые улицы во Вселенной.

Остаток ночи, к счастью, я занималась тем, что сортировала запорченные маслом вещи от незапорченных маслом вещей, а также пыталась навертеть себе временную подушку из хитроумно засунутого в наволочку одеяла системы «упокойник» (comforter). Повторюсь: чемоданы Самсонайт! Идеально выдерживают Масляный Удар. Впрочем, я не могу представить ситуацию, в которой чемодан переживает столкновение с бочкой оливкового масла. С другой стороны, если это случилось с тобой в Нью-Йорке, значит, это теперь случится с тобой везде.

Извините, мне просто нужно было это записать, потому что даже рассказанная история меня продолжала тревожить. Слишком уж четко была выстроена драматургия момента. Спасибо, спасибо.
Link31 comments|Leave a comment

пошел к себе в голову и выстрелил там в горы [May. 9th, 2016|01:47 pm]
deja vu смерть
  Недавно получилось устроить неплохую и эффектную презентацию того, чем я занимаюсь  (назовем это так) – я встретилась с Настей, которая белорус и сингер-сонграйтер, по пути из библиотеки (она там рядом живет), чудовищно злая из-за того, что забыла дома резиночку для волос. Настя захватила для меня из дома резиночку, мы пошли в кафе с кодовым названием «Moldy Burn», где я в режиме small talk (да, у меня это громоздковато получается) достала из сумки две замшелые, пахнущие тленом библиотечные книжки 50-х годов издания, необходимые мне для маленького независимого ресерча (я же учусь на Master Of Fine Arts, чорт подери!) и начала объяснять, зачем мне это понадобилось:

- Первая книжка – это биография биолога Пауля Каммерера. Он был ламаркианец и всю жизнь пытался доказать, что прижизненные страдания жабы определяют нечто страдательно-приспособленческое в последующей жабе-потомке, поэтому он в основном мучил всяких земноводных, размещая водяных животных на суше и проверяя, скажется ли это на их потомках – и, соответственно, сухопутных ящеров расселяя во всяких лужах и наблюдая, отрастут ли перепонки. Жизнь его закончилась трагично – кто-то выяснил, что он как-то покрасил жабу чернилами, разразился огромный скандал, все начали про это писать, был ужасный срач, все над ним насмехались, и тогда он пошел в горы и выстрелил себе в голову.

- Как это ужасно, - сказала Настя. – Кстати, вот ты переживала, что у тебя нет резинки для волос, а на книги надето две резинки.

- Вот именно! – обрадовалась я. – Я к этому и веду! Дело в том, что Каммерер всю жизнь коллекционировал акаузальные совпадения, про которые потом начнет писать Юнг, но он не мог их нормально категоризовать и поэтому категоризовал их буквально как шизофреник, разделяя их на «порядок» и «силу», закон и порядок, короче. Подряд три совпадения (скажем, когда тебе трижды где-то встретилось одно и то же число) – это совпадение третьего порядка. А если, скажем, одновременно по какой-то невероятной случайности ты, твоя подруга и твоя тетка вдруг послушали новый альбом Radiohead – невероятное совпадение! – это уже третьей силы совпадение. Также он их категоризовал немножко в стиле Борхеса: связанные с животными и жуками, вызванные любовью и переживаниями, транспортные, домашние, музыкальные, книжные, взятые из чужих снов, про детей или женщин. Короче, ничего толкового он не выяснил. И вот, короче, венгерский писатель, философ и трансгуманист Артур Кестлер написал его биографию – вот мы ее держим в руках, эту биографию, с жабой на обложке! Интересно, что Артур Кестлер тоже коллекционировал совпадения и даже написал об этом книгу – собственно, ее цитирует Стинг в своем альбоме с группой Police “Synchronicity”, а также еще вот последний альбом Police тоже называется в честь книжки Кестлера “Ghost In The Machine”. Но дело не в этом. Дело в том, что Артур Кестлер, написавший биографию Каммерера, тоже в итоге покончил с собой.

- Да, ничего такое совпадение, - сказала Настя. – Кстати, смотри, у меня в кармане откуда-то точно такая же резиночка, как на твоих книжках!

- Вот, по Каммереру это третий порядок: необходимость в резиночке, обнаружение резиночки на книжках, нахождение такой же резиночки в кармане. Короче, я подумала, что тот, кто напишет биографию Кестлера, тоже наверное должен покончить с собой. И знаешь что? Кестлер, оказывается, САМ ЕЕ НАПИСАЛ. Вот все и закольцевалось! Поэтому я взяла в библиотеке обе эти книжки – биографию Каммерера авторства Кестлера и автобиографию Кестлера авторства Кестлера. Тебе, наверное, это все скучно слушать, да?

- Нет, очень интересно, - вежливо сказала Настя.

Тут в кафе заиграла песня Police “Every Breath You Take” из альбома “Synchronicity”.

- Охуеть, - сказала Настя.

- Вот так оно и работает, - сказала я.

В принципе, получилось неплохо. Не уверена, правда, что получилось бы провести такую же эффектную презентацию для аудитории в 180 человек в моей маленькой летней школе в горах.




 
Link39 comments|Leave a comment

Невозможность речи, памяти и биоклея. [May. 1st, 2016|08:40 pm]
deja vu смерть
Пост в ЖЖ, предположим. Допустим, это теперь жанр: пост в ЖЖ . Хотя жанровых подвидов тут два: 1. Боже, это пост в ЖЖ, с ума сойти, раскачаем этот гроб хрустальный. 2. Я решила записывать каждый день чего-нибудь, например мая, а что, уже май? И оба чрезвычайно скучные. Никто не дочитает. С каждым годом меня все тяжелее дочитывать, хотя май всегда подкрадывается незаметно.

Если я пытаюсь вспомнить что-то про Минск, выплывают странные вещи: ровно те же, которые я так же отчаянно пыталась вспомнить про Минск в 2010, 2011, 2012, в каждый из этих пустых лет, в которые я чувствовала себя позорно застрявшей там, будто в паутине, будто в ловушке чужого времени.

Вспоминается какая-то чушь: например, как на концерте Depeche Mode меня забросали пластиковыми бутылками за панический приступ (когда у меня панический приступ, я застываю где стояла, заслоняю вид и порчу счастье покричать про в ботиночке моем пройдемся) и как потом мы два часа пилили пешком через промзону с Верой и Женей в магазин «Корона» по какой-то длинной и словно двойной некрасивой улице (кто-то, кажется, меня там ждал, меня кто-то всегда там ждал, но дождался в итоге совершенно не там, все вообще случилось не там). В Минске, как мне помнилось во времена еще Минска, все улицы некрасивые, но теперь мне ли это говорить, вправе ли я его ненавидеть? И была ли это ненависть? Не уверена, не уверена.

К чему вообще это все. В общем, я просидела две недели в деревне, в глуши, в домике уехавших на Карибы друзей, читая учебную литературу (Дэвид Бом, Артур Кестлер, Кларис Лиспектор, Сэмюэл Дилэни, как видим, все смешалось) и гуляя с собакой, которая завелась тут 5 лет назад, пока я лежала в этом же самом доме с пневмонией, пытаясь ее утешить бронхолитином и рижским бальзамом. С бронхолитином вышла травма (не будем о ней), рижский бальзам же сейчас попробовала откупорить, когда замерзла, возвращаясь с железнодорожной станции в ночи – и оказалось, что последний, кто его открывал и закрывал, была я же в 2011-м году (стрелял и думал попаду, о да). Так лечишь себя, лечишь, и только через пять лет обнаруживаешь себя каким-то алкоголиком в непьющем доме, откупоривая, как письмо в бутылке, неплохо выдержанный бальзам сурового разлива одного из самых неприятных моих лет. Сейчас годы занимательные зато, будто в армии. Косноязычие можно простить, мне как раз снился сон, где я сама откусила себе язык, а потом неловко пытаюсь как-то приладить его на место при помощи скреп и скотча, обнаруживая непоправимую бесчувственность, невосстановимую вязкость, паралич речи, отчего-то перекинувшийся с изкалеченного языка прямиком в мозг, как вирус.

Короче, чтобы как-то себя развлечь и отвлечь от чтения и саморазвития, я зачем-то попыталась почитать этот ЖЖ за лето 2013 года – тогда я записывала каждый день лета, чтобы проверить, справлюсь ли (справилась и тут же улетела на месяц в Нью-Йорк, как обычно), удастся ли накачать обратно эту мышцу воли и текста (удалось), получится ли сохранить это все – и вот теперь вижу, что получилось. Это какой-то гребаный хрустальный шар с законсервированными жестяными рыбами (никто не рассчитывал на живость и аквариумность этой конструкции) – можно даже издавать отдельной небольшой книжкой. Название я еще не продумала, но наверняка «Минск, я тебя ненавижу» уже нельзя, из Нью-Йорка так называть книги запрещено, их можно называть так только прямиком из Минска, как из могилки, мертвец имеет право обращаться к своему гробу по имени, панибратски жать отсутствие руки праху своему, устраивать чемпионат жемчугового ныряния в зеленой воде легких своих. И обязательно каким-нибудь декоративным тиражом, десять, одиннадцать, тринадцать (не очень легко находиться в стране, где число тринадцать вычеркивают, например, в некоторых зданиях тут нету тринадцатых этажей – самое место для меня, идеальное занятие, занимать и сквотизировать эти призрачные этажи, основывать риэлторскую контору, расселяющую людей по этажам-призракам) – но я отвлекаюсь, черт подери, потому что это все невыговариваемое, невыплавляемое в текст, невозможное.

В общем, пока я это перечитывала, меня не оставляло ощущение, что я все время стыдилась того, что живу в Минске. Кажется, оно так и было. Каждое лето все повторялось, как кошмарный сон – мои уехавшие друзья возвращались в Минск из Крыма, из Варшавы, из Москвы, из Будапешта, из Праги, из Берлина, из других красивых живых мест, из мест для жизни, мест для счастья – чтобы, повидав меня и немножко пошутив по поводу трагикомичной смены баров на какие-нибудь другие бары, снова уехать в места для жизни, обязательно отметив при этом, что Минск не меняется, и я тоже не меняюсь, стойко и преданно оставаясь на рубежах этого пустынного, ледяного пространства стражем пустоты, невидимым певцом странности, щенком старенького цербера, тонким проростком зеленого горошка, которым, как общеизвестно, питается Смерть. Мне всегда было неловко общаться с ними – как будто бы я немножко умерла, а они приезжают в Минск из некоей истинной жизни, будто на могилку юности своей. Некоторые из них были со мной даже немного жестоки – скажем, я почему-то до сих пор не могу забыть, как насмешливо обронил друг и брат мой Ян что-то в духе «прикольно приезжать в Минск, у меня все постоянно меняется, столько событий, каждый год все новое, какие-то ивенты, события, а вы тут одним и тем же занимаетесь, и ты мне рассказываешь все про тех же людей, про те же проблемы, те же переживания, у тебя вообще ничего в жизни не меняется». Почему-то меня это травмировало – у меня ничего в жизни не меняется? Какой стыд. Так хотелось что-нибудь изменить в жизни, чтобы доказать им – мобильным, легким на подъем, меняющим вообще все – что я не уезжаю из Минска только потому, что иногда отсутствие действия есть самое крутое действие. Потому что я выбираю пустоту и неясность, а этот пустой город – лучшее вместилище неясности и пустоты, и чего-то еще, и чего-то еще. Хаос и абсурд, тихая недвижимая река, похожая на целлофановую дымку, здания-призраки, памятники отсутствию, проспекты и улицы, меняющиеся названиями, дома ненависти нашей, имитация улиц из прошлого, которых никогда не было. Призрачная архитектура, похожая на несуществующую книжку комиксов «Симулякры Бодрийара для самых маленьких». И эти мои впоследствии навязчивые агорабофические сны о Минске, где я иду какой-нибудь очередной его широкой улицей, чувствуя спиной ледяное дыхание остановившейся реки где-то близ заброшенных заводов на Октябрьской, и думая: как страшно, ведь этот чортов город так хорошо простреливается.

Я ужасно мечтала уехать из Минска на пару лет, чтобы получить и заслужить право жить в нем как сильный человек, а не зависший посреди этих рассветных, туманных, идеально простреливающихся речных улиц, слабак, у которого ничего не меняется десятилетиями: те же друзья, та же любимая музыка, те же кинорежиссеры, те же травмирующие имена или фамилии. Да уж, вы приехали из Москвы, а я тут говорю с вами о том, как мы отлично сгоняли на концерт Моррисси, сколько можно, ты этого Моррисси с 15 лет слушаешь, что-нибудь с твоих 15 лет изменилось?

Здесь, в Нью-Йорке, я очень четко и ясно поняла, что с моих 15 лет почти ничего во мне не изменилось – как минимум в области каких-то морально-эстетических взглядов. Друзья все те же (с хозяином домика в деревне я познакомилась именно в этом нежном возрасте), интересы все те же (вчера я купила билет на концерт Пола Маккартни, делаю это каждые пять-шесть лет), книги те же, ничего не меняется, но здесь это почему-то не выглядит таким стыдным, потому что все, что в моей жизни не меняется, здесь почему-то живое и меняется вместе со мной. Уже не стыдно, не неловко, нормально. Теперь друзья приезжают ко мне в Нью-Йорк – и это не так травматично, как когда они приезжали ко мне в Минск. Я ужасно стыдилась себя в нем, как будто я некрасивая и странная музейная вещь. Но на своих минских друзей я смотрю совершенно не так – мне не кажется, что они застыли в безвременьи и пустоте – скорей, мне неловко и странно, что я сама себя временно изъяла из этого неделимого, неизменного пространства, и, получается, когда бы я ни вернула себя на место, вся система от этого даже не дрогнет, ничего не изменится, как будто бы я изъяла просто некую аккуратную копию (и вот здесь мне изменяет речь, обратите внимание, калька с английского же!). Весь Минск стоит на идее этой фрактальной recurring копии себя самого и всего, что его составляет – что из него ни изымай, ничего не изменится, поэтому и возвращение изъятого почти всегда ничего не меняет. Так, наверное, впервые покидая тело, удивляешься тому, что покинувший тебя навсегда все равно ты сам и есть; а вернувшись в него, равноценно удивляешься тому, что вернувшийся эквивалентен телу еще до момента разрыва. Словно бы отмена разрыва отменяет все обстоятельства, этому разрыву соответствующие.

И вот сейчас я догадываюсь, что все было наоборот – это не к кому-то на воображаемые могилки они приезжали в мир статики и лучистой стыдной неизменности. Это же они к себе до разрыва возвращались, при этом и так никогда от себя не отходя ни на шаг, если подумать. Возвращение такого рода всегда ощущается немного неуютно. Одно дело – вернуться домой, где не был несколько лет, и обнаружить, что в твоей комнате все по-прежнему (сразу начинаешь подозревать, что на самом деле умер). Другое – обнаружить в этой комнате себя самого, хотя мебель вроде другая, и компьютер какой-то новой модели, и ковер кто-то выбросил. А ты вот там сидел все это время и не выходил из комнаты, не совершал ошибку. Ковер, может, в окно просто вышвырнул. Ковер, летящий из окна, между прочим, тоже отлично простреливается.

У меня мигрень, поэтому я так путано пишу, но мне важно это записать, наверное.  Находясь в некоем разрыве с местом, о временном разрыве с которым я мечтала во время этих неловких, полных стыда и смущения встреч со счастливо уехавшими в иные прекрасные миры, я вдруг осознала кромешную невозможность говорения об этом разрыве. Тот самый откушенный и нелепо прилаженный на место бесчувственный, бесполезный язык, транслирующий свое отсутствие тонуса мозгу и мышлению. Все окончательные формулировки могут выглядеть обидными – ведь теперь я как будто не имею права писать о том, как мне было тягостно в Минске (хотя пока я была там, я лишь об этом и писала – и о боги, как же меня эта невыносимая тяжесть вдохновляла!). Или, что хуже, лживыми – если я перечитаю этот мучительный потоп сознания, мне как минимум пару раз станет стыдно за написанное. Сколько стыда в одном тексте, ну.

Но вот интересный момент – некоторые мои минские друзья ведут свои аккаунты в социальных сетях – инстаграм, фейсбук – только в поездках, в городах для жизни, в Нью-Йорке, в Берлине, в Варшаве, в Таиланде, где-то еще. Во всяком случае, это бросается мне в глаза, пусть это и не очень точное наблюдение (каждый из них может ткнуть в меня – социальные сети тоже неплохо простреливаются – парочкой милых минских селфи, и я признаю: виновата, не рассмотрела, обобщила!) – как будто в Минске они не до конца живы, не совсем полностью являются собой, будто бы все, происходящее там, не совсем жизнь, а что-то иное. Но я издревле адепт не совсем жизни и поклонник чего-то немного иного, поэтому все это невозможно осудить. Я и сама регулярно выезжала в иные миры немножечко пожить. Даже в Вильнюс, бывает, поедешь на день – вот уже и пожил. В Вильнюсе никто никогда не выстрелит тебе в спину, потому что рискует подстрелить при этом полгорода, так причудливо выстроены там время и пространство. В Нью-Йорке перестрелки вообще почти всегда ограничены буквально одним-двумя блоками (впрочем, все эти блоки чаще всего оказываются в пешей доступности от моего дома, но я сама райончик-то выбирала). Но, тем не менее, если и присутствует во мне некая тоска по Минску, то только в виде тоски по тоске, нехватке паники, отсутствия этого привычного ледяного речного холода за спиной, приятного и пустого чувства нахождения там, где нет времени, только пространство. Сколько угодно превосходного пространства, светлого-светлого, чистого-чистого. Но вправе ли я теперь анализировать пространство, из которого я себя изъяла, тщательно перерисовав контуры и вынув фрагмент, не нарушив мнимой целостности этого неделимого текучего пласта небытия? Дают ли мои чертовы 90 дней летнего Минска, тщательно записанные, мне право на 90 или хотя бы 45 маленьких милых воспоминаний об этом пустом городе? Кажется, нет. Надо было в том сне прикреплять язык к гортани каким-нибудь биоклеем, в ампутационного свойства снах фармакология всегда на высоте, не то что в жизни.

О ужас, поняла я в какой-то момент, да это же было мое последнее лето в Минске. Вот оно что. Как чувствовала! Летом 2014 года я провела в Минске буквально пару недель (потом я уехала в, ясное дело, Нью-Йорк, и вернулась только осенью). Летом пятнадцатого я уже была студент летней магистратуры, какой Минск, вы что. С другой стороны, почему последнее? Почему бы мне не провести в Минске какое-нибудь грядущее лето неясного еще будущего? Несомненно, проведу, тут уж к бабке не ходи. Но тем не менее – записывая какое-нибудь лето, всегда помните, что оно может оказаться последним. Вот так пишем непонятно кому непонятно что, а на самом деле себе что-то вроде книги в будущее написали, красота. Нашелся идеальный читатель. Вот и это все я через три года почитаю и устрашусь.

Тем не менее, что я вообще помню? Помню только места и обстоятельства, где у меня случались панические атаки: парк Челюскинцев, летний вечер, сумрачно выплывающие из кустов фигуры гигантских пластиковых лебедей. Дворик за магазином «Океан», где я сижу, согнувшись в три погибели (какая точная метафора) на кислотных минских цветов скамейке (звенящий, как пощечина или железнодорожный детский вой «минский желтый», саднящий и гадкий, как шепот, шерстяной «минский красный», земляной гудящий насекомым «минский зеленый») и пытаюсь набрать чей-нибудь номер, но пальцы не попадают по кнопкам, потому что кнопок у айфона нет (кошмар, снится до сих пор). Магазин спортивных товаров на трамвайном кольце около кладбища и кинотеатра «Мир» (не могу найти место, чтобы спрятаться, начинаю плакать; не для меня ли потом на кладбище установили мемориальную будочку аутиста, где можно пообщаться со всеми умершими минчанами последством интерактивного экрана!). Ботанический сад с яблоневыми аллеями, где я пытаюсь расслабиться и посидеть на скамейке – но все не то, скамейка не та, я сажусь на следующую и на следующую, но я фатально напряжена, скамейка этого текучего и бледного, как талая вода и крапчатый клекот февральских сосулек, «минского серого», палитра Минска в моей памяти превратила меня в неожиданного синестетика, кто бы мог подумать? Минское метро и какие-то замедленные шерстяные зомби, вяло влекущиеся ко мне из-за охристых, зыбких столбов. Река Свислочь в районе Немиги – не могу, не могу, постоянная боль, вот я стою под мостом и мне ломит виски и шею, в горле ком, вокруг плывут на лодках, велосипедах и скейтбордах чужие счастливые люди, обживающие, обжимающие это ломкое, круглое, монолитное и приветливое к ним пространство. Я не могу вспомнить ни одной точки счастья, ни одного фрагмента покоя. Только паника, только цвет, только звук, иногда бегущая строка, ведь в Минске через многие объекты пространства каким-то мистическим мостом переброшена бегущая строка, как правило, абсолютно бессмысленная, автохтонный пожарный извещатель, что-то такое.

Однокурсница мне этим летом показывала свою видеосъемку Минска – мне стало физически больно от цветов, которыми была выкрашена табличка «Детский парк имени Горького», это был тошнотворный, глубокий, как инфразвук «минский синий», опять этот «минский красный» и, кажется, эта сиреноподобная разновидность «минского желтого», от которой хочется отрезать себе уши, невозможно, невозможно. На моих глазах выступили слезы, было такое ощущение, что меня только что с размаху ударили по лицу. Дальше, кстати, в ее видео как раз люди начали бить друг друга по лицу (обычное дело для утреннего парка Горького), но мне уже было как-то наплевать – никогда раньше изображения или видео Минска не вызывали у меня такой необъяснимо физиологической реакции. Здесь, в Нью-Йорке, таких цветов нет вообще. Все минские цвета существуют только в Минске, это точно. Что-то они такое в краску подмешивают. Сурьму, свинец. Слезы. Не знаю.

Кажется, у меня так и не получилось ничего толком сформулировать. Но мне было дико важно хоть что-нибудь написать этим отваливающимся, неприживающимся возвращенным из небытия языком. Снявши голову, как говорится, по языку не плачут, но тем не менее. Синестезия, распад памяти, утрата речи. Цвет, бессмыслица, мимофант (не знаю, зачем я приплела мимофанта).

Здесь нужно, наверное, как-то все проиллюстрировать картинкой или песенкой, пускай это будет новая песня «Петли Пристрастия», неожиданно записавшей альбом о том, как я себя все эти годы ощущала в Минске. Буддизм, вот это что. Жизнерадостный, как саркофаг, одушевлен, как сервант, игривый, как статуя.



P.S. Кстати, питающаяся зеленым горошком минская Смерть, говорят, переехала в Вильнюс или как минимум частенько там бывает. Смерть часто видят на границе. Саша недавно рассказывала историю о том, как Смерть попыталась перехитрить пограничника, встав в очередь для граждан Евросоюза: «Но пограничник долго ее держал, пропускал других людей, а хитрую Смерть – нет. И в последнюю очередь все-таки взял документы Смерти. И оказалось, что у Смерти новенькая виза, первый раз по ней въезжает. "И отпечатки пальцев тоже новые", - пошутила Смерть».

Вот видишь, Татьяна, в Минске теперь так одиноко и грустно, что даже Смерть переехала.

И отпечатки пальцев, несомненно, тоже новые. 
Link25 comments|Leave a comment

and the sky is grey [Feb. 5th, 2016|06:31 pm]
deja vu смерть
Нью-Йорк, с самого утра снова снег; мой сосед из Лос-Анджелеса, вторую неделю страдающий от тяжелейшего бронхита, громко слушает песню California Dreaming и, сотрясаемый кашлем, подпевает из последних сил.
Мне необходимо было это записать, потому что я с самого детства думала о том, возможна ли вообще в моей жизни такая ситуация, когда данную композицию можно будет, так сказать, услышать в ее natural environment - ситуации, где она будет происходить запредельно и точно к месту, из таинственного заклинания чужого волшебного мира став утилитарной конструкцией.
Мир передал мне соль, о. 
Link10 comments|Leave a comment

о танненбаум, двоение кота и мой первый нью-йоркский мертвец. [Dec. 28th, 2015|11:24 am]
deja vu смерть
У меня уже было два Рождества в Нью-Йорке, первое пять лет назад с убийственными снегами по пояс, второе - с крокусами, ярко-кровавыми птицами-кардиналами за окном и плюс двадцатью градусами неразменного моего Цельсия (удивительно, что и рождество, и цельсия я пишу с большой буквы). В первое мы по страшному морозу медленными шагами шли по океаническому шоссе с Леной и уткой в скорбной чугунной утятнице, плотно укутанной в мохеровое полотенце. Второе было совсем другим - я проснулась в тихом польском хипстерском райончике, куда я на неделю перебралась смотрителем большой меховой кошки друга Н. - и поняла, что происходит что-то экологически страшное: по улице бегают подростки в майках на бретельках, хипстеры торопливо раздевают, будто луковицу, огромную потную собаку с квадратной головой, разбрасывая ее фуфаечки и блестки прямо на асфальт, в голове тяжко катается медный сосудистый бубенец. К другу Н. я приперлась в пуховике, поэтому пришлось взять ее дизайнерскую ветровку с проволочным воротником и пойти срочно вон из дома - к другу Л., смотрителем маленького черного котика которого я также была назначена на эту неделю.
То есть, прямо перед новым годом у меня получилась кошачья неделя - я жила с большой меховой кошкой друга Н. и каждый день ездила кормить и утешать маленького черного котика друга Л. Это чтобы понять логистику. Черный котик живет в той части Бруклина, где никогда нет людей вообще, только автосервисы и ирландские пабы, все.
По дороге я решила устроить себе красивый завтрак - сочельник все-таки, как никак. Взяв в исполненном цветами и музыкой хипстерском кафе дико дорогой капуччино и какую-то экологическую роскошную фню с фетой, кэйлом и карамелизованным луком, я пошла к реченьке в Трансмиттер Парк. Вообще, это хороший парк, мы там не так давно наблюдали суперлуну, преследуемые шатким, немного разбухшим водяным человеком, который то плескался в камнях, будто журавель из преисподней, то сидел на траве и курил черную гранитную трубку, плюясь и изрыгая проклятия на подземном уже языке, ясное дело. В парке не было ни души, только три черные странные фигуры в костюмах ортодоксальных евреев.
"Вот и Рождество, - почему-то подумала я, спускаясь к свинцового цвета реке и жуя фню с фетой - Как красив утренний Манхэттэн в сочельник. Дорогой дедушка, подари мне, пожалуйста, гринкарту и пятьдесят билетов на самолет".
Тут я поняла, что мой мозг немного игнорирует сложившуюся ситуацию. Ситуация в парке была такая - около воды лежал мертвый человек, и два задумчивых судмедэксперта заворачивали его, будто рождественский подарок, в два слоя хрустящего целлофана, вначале белого, ангельского, а потом черного, транспортировочного. На мертвом человеке уже затягивали ремни, они чуть потрескивали от напряжения. Всю эту сцену полупрозрачные, сфокусированные хасиды фотографировали на огромные черные фотоаппараты с раздувшимися, гремучими объективами. Больше в парке никого не было и ничего не происходило.
Я подошла к хасидам и спросила: это ваш знакомый? Они отвернулись и что-то неприветливо пробормотали.
Меня многие могут сейчас обвинить в расизме, но я чудовищно, чудовищно не люблю, когда люди фотографируют, записывают  на видео или просто с любопытством фиксируют взглядом чужие беды, случившиеся внезапно просто так на улице. Возможно, это что-то личное, не знаю (как-то у меня в жизни был такой момент: стоишь и видишь, что все на тебя смотрят и никто не помогает). Но тут, в Нью-Йорке, если я вижу, что где-то происходит фигня, а кто-то подошел и рассматривает фигню с видом почетного зрителя, внезапно оказавшегося на замечательном представлении, этот человек всегда оказывается в костюме хасида, черт бы его побрал! Скажем, на улице латиноамериканец женщину свою поколотил - кто-то полицию вызовет, кто-то посмеется, а человек в костюме хасида подойдет и начнет увлеченно смотреть, а то и видео снимать. Пожар, опять же - все бегают с ведрами, кто-то перепарковывается, чтобы пылающий хромированный автомобиль о семи шлангах проехал, и тут приходит человек сто в костюмах хасидов, и у каждого видеокамера, и они уже делают видеоуголок как раз там, где теперь хрен припаркуешься. Или просто вот ты идешь по улице и стало плохо, упал. Все или мимо пройдут, или спросят, в порядке ли ты, а вот кто-нибудь подойдет и будет тебя снимать на видео, и угадайте, в каком он будет костюме, этот человек? Вот-вот. Простите, убейте меня, я расист, потому что люди, которые делают то, что меня больше всего бесит, почему-то одеты как представители одной религиозной группы. Возможно, конечно, это какая-то отдельная ветвь хасидизма, например, какие-нибудь "свидетели последних времен", чья функция - бесстрастно документировать общечеловеческий пиздец.
Теперь, когда меня расфрендили все хасиды, я могу поделиться своей методикой противостояния этому всему (она называется "подглядывание за подглядывающими": обычно я начинаю снимать их в ответ. Это мой маленький протест, мой нелепый акционизм, мои горящие руки и пылающая дверь. Они ничего не говорят мне, потому что, как правило, они меня даже не воспринимают как живого человека - я для них просто мебель, предмет, случайная вещь живая из области тех различной степени оживленности вещей, одна из которых сейчас мертвая ждет на камнях, упакованная в два слоя целлофана. Вообще у меня получились очень красивые фотографии: свинцовое, ледяное небо, распаренный густой жаркий воздух, санитары несут в машину труп, и в трех разных точках этого парного, водяного, зыбкого парка стоят три огромных человека в костюмах хасидов и фотографируют это все скорбно и спокойно, как будто всего мира не существует, а сакральное знание об этом грохочущем массиве тотального несуществования доступно лишь им.
Потом приехала полиция и основательно доебалась до этих людей, поэтому я с чувством выполненного долга отправилась к метро. Вообще, это был мой первый мертвец в Нью-Йорке. До этого я почему-то думала, что в Нью-Йорке не умирают. Возможно, это даже был тот водяной - было ощущение, что он доиграется, не выйдет вовремя из чугунных вод Гудзона утренней амбистомой, не успеет проглотить живительный хлад речного янтаря до рассвета. Жабры не раскроются, легкие не расправятся.

Маленький черный кот, до которого я доехала в каком-то скорбном настроении, бодает меня головой с легким картонным стуком: тюк. тюк. Среди его предков наверняка были ориенталы - это человеко-ориентированный кот, говорливый и несуразный, как деревянная игрушка. Бегает, смешно стуча лапами по полу. Не ест, требует общения. Замечаю, что гранулы его сухого корма растащили по всей кухне трудолюбивые муравчики, расчертившие кухню ровными медленными линиями, будто караван с верблюдами.

Встречаюсь выпить кофе с Настей где-то ровно посередине между двумя этими котами - возмущенно рассказываю про опыт моей первой встречи с мертвецом в Нью-Йорке. Настя живет тут уже лет пять, она насмотрелась на мертвецов, ей скучно. Выходя из кафе, видим, как в вагончик "Скорой" грузят недвижимого человека в одном ботинке.
- Вот и еще один мертвец, - торжественно говорю я. - День такой. Все двоится.
- Он живой, - мрачно ответствует Настя, - Вроде он шевелился. Когда его туда заталкивали, он как-то шевелил головой, кажется.
Медики достали тогда белую простыню и начали заворачивать в нее человека.
- Один ботинок, - сказала я. - Наверное, сбила машина. Если два ботинка - умер. Если один - умер ровно наполовину.
- Живой, - повторяла Настя, - Его укутали в простынку, чтобы он не замерз.
(И эти люди потом не могут досмотреть до конца фильм Ex-Drummer)
Человека увезли. Я как-то неподобающе торжественно попрощалась, как будто мы вдвоем только что сняли блокбастер, но "Оскара" решили дать кому-то одному, но еще не ясно, кому, и ушла в метро. Там я раскрыла найденную дома у друга Н. белую, как смерть, оккультную книжку с названием MAGIK: MODERN ALCHEMY AND OCCULT PSYCHOLOGY и красивой каббалистической шестиугольной мандалой на обложке и сидела, окруженная этой книгой, как защитным полем - я заметила, что когда я ее читаю в метро, все от меня отсаживаются. Американцы чудовищно суеверны. Да, это обобщение. Да, я в курсе, что оно неправильное.

Рождество я встречала одна с белой пушистой кошкой и бутылкой вина. За окном сидела перепачканная в земле белка и выедала из цветочного горшка какие-то трагически проросшие зимние бутоны, вероятно, спасая их от разочарования. Настроение было праздничное и торжественное - вообще, здешние праздники очень всепроникающие, даже в тех случаях, когда они не касаются тебя лично: эфирное коллективное праздничное сознание тут, что ли, более диффузное и тонкое, чем у нас (не думаю, что иностранец в постсоветских условиях начнет подсчитывать индекс оливье - это я недавно в белорусской газете прочитала, "индекс оливье", о господи), все было преисполнено смысла и благодати, и даже двоящийся мертвец в контексте сдвоенных котиков как будто говорил мне: все хорошо, все со всем совпало, все удвоилось, ведь ты помнишь, что вещь удвоенная исчезает, а утроенная - переходит на ту сторону, а одинарной вещи вообще не существует и никогда не существовало.

Как тут, впрочем, вспомнишь, когда я каждую ночь ищу в своей минской квартире книгу Кена Кизи "Порой нестерпимо хочется" и вечно нахожу ее не ту, не там или не в том переводе. Вот мой главный кошмар, судя по всему: не тот перевод.
Link37 comments|Leave a comment

11, 11 [Nov. 11th, 2015|08:10 pm]
deja vu смерть
Патти Смит в одном из недавних интервью дает любопытное определение доверию – когда скачешь на лошади, которая должна перепрыгнуть через ручей, в мгновение прыжка важно целиком и безоговорочно верить как в лошадь, так и в судьбу; малейшего колебания и сомнения достаточно, чтобы зародить в лошади страх, позволяющий ей споткнуться и свернуть тебе шею. Доверие формируется не безрассудной уверенностью, но свободой как отсутствием скованности сомнением. Меня очень зацепила эта аналогия, но, кажется, в моей жизни все в этом смысле складывается слишком причудливо из-за того, что в вопросах доверия я ставлю себя даже не на место всадника или лошади. По-моему, я на месте ручья. Или через меня ловко перепрыгнут, или рядом будет корчиться кто-то со сломанной шеей. Доверие, таким образом, является чем-то внешним, определяющим наполнение и суть реальности вокруг, но не связанное с волей и отождествлением. А зря, зря.  Ведь такие прекрасные вещи: воля, отождествление.

И вот, говоря о доверии. Ровно год назад пережила важный и странный опыт, возможно, первый в жизни подобный -  близкое животное, домашний зверь мой умер у меня на груди, пока я бежала с ним, задыхающимся, в клинику, находящуюся в трехстах метрах от дома, осторожно придерживая его рукой под пальто. Это было похоже на разряд электричества, пробежавший по позвоночнику, как мгновенный поезд сразу отовсюду во все возможные конечные станции навсегда – в какое-то мгновение я поняла, что иду одна. Это было не телесное, не физическое понимание, и тем более не нечто, связанное с разумом или интуицией – скорей, разъединение прямо под сердцем какого-то сложного и понятного механизма на ряд простых и уже неуловимых механизмов, непонятных, невоспринимаемых. Моментальная данность отрыва. Оказывается, есть и еще одна разновидность переживания смерти, связанная с этим мгновенным электричеством разъединения. Когда я все же зашла в клинику, и врач, которому я до этого звонила и предупредила, что нам срочно нужна помощь, осторожно расстегнул мое пальто, почти вскрикнув от сопереживания, и предложил попробовать его реанимировать, я услышала, как говорю: нет, это невозможно, я не могу позволить ему умереть еще раз, никто не должен проходить этот путь дважды.

Решила это записать, не знаю зачем. Видимо, чтобы не забыть.
Link9 comments|Leave a comment

Лукашенко в сновидениях белорусского народа [Oct. 9th, 2015|01:16 pm]
deja vu смерть
У нас в Беларуси на днях, может, послезавтра, снова выборы. По этому поводу я закончила свое достаточно давнее исследование и таки решила поздравить нашего вечного и непреходящего этой открыткой из коллективного бессознательного. Думаю, важным поворотным моментом является то, что когда его выбирали в первый раз, я не имела права голосовать, а когда его выберут в этот раз, я уже имею право баллотироваться в кандидаты. Что изменилось за эти годы? В моем отношении к некоторым вещам - практически ничего.

Текст тут.
Link8 comments|Leave a comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]