?

Log in

Словарь странных слов [entries|archive|friends|userinfo]
deja vu смерть

[ website | shesmovedon ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

минск, я тебе только кажусь [May. 26th, 2017|07:04 pm]
deja vu смерть
Иногда мне кажется, что можно перевести это пространство в формат галлюцинаций о Минске, навязчивого прощального минского мерцания, которое мне попадается в самые подходящие, честно скажем, моменты - скажем, как только мне пришло в голову записать очередное (я пыталась описать его в Фейсбук, но он как бы выжимает, выталкивает из себя такие тексты еще в процессе их написания, они начинают прирастать, как плесенью, какой-то мутной мишурой пошлятины, как будто я в белом пальто выхожу к воображаемому читателю и раскланиваюсь), я поняла, что и предыдущий мой пост был именно об этом. Ни о чем не хочется писать для отсутствующей аудитории, кроме как о самом важном и необязательном - такими вещами не хвастаются в социальных медиа. Все, что со мной происходит, не попадает под категорию вещей, которыми хвастаются в социальных медиа.

Кто-то приезжает, кто-то уезжает, я сижу на полу аэропорта имени Кеннеди, верчу между пальцев fidget spinner (он проходит там легко, как жизнь, вот прямо всей жизнью моей сквозь пальцы утекает), слушаю песню Intervention и в который раз задаю себе вопрос: как же я тут оказалась? Задаю его вслух, еще и еще. Что я тут делаю? Как я тут оказалась? Every sparkle of friendship and love will die without a home или не то, не так. Какой из моих визитов в аэропорт имени Кеннеди самый судьбоопределяющий? Первый? Второй? Десятый? От какого из них важно отталкиваться для выстраивания этого нарратива самым убедительным образом? Было ли их больше девяти? Могу ли я их сосчитать? Хватает ли мне пальцев, чтобы за этот подсчет уцепиться? Почему я чувствую себя багажом, но никуда никогда не лечу, а если лечу, то как костюм стюардессы или завтрак пилота - но не как самодостаточная коллекция необходимых вещей в красивой упаковке? Как давно я рыдала в аэропорту и какого города, континента и океана был этот аэропорт? Вот я в 2015-м, 7 декабря, сижу в одном из аэропортов и рыдаю под Intervention, понимая, что все, теперь все. Вот я в 2017-м, допустим, не важно какого мая, сижу в аэропорту и не важно что, не важно кто, и все та же музыка, и определенно еще не все, но. Почему в аэропортах нет кабинок для слез?

И нет, это тоже не то. Вот я выхожу из терминала AirTrain и иду вдоль него, опустив голову и рассматривая несуществующие трещины в земле. Майская нью-йоркская погода похожа на минскую - пасмурная хмара над городом висит, тягучее плюс двадцать, воздух немного стальной на ощупь; и вот боковое мое зрение подставляет мне ландшафт - это вокзал, новый минский центральный автовокзал, я иду вдоль него, обходя его со стороны улицы, кажется, Кирова (я забыла названия улиц), видимо, я ходила в туалет (он там как раз сбоку) - и я вдруг действительно там оказываюсь. Это не совсем галлюцинация, скорей, я сама превращаюсь в минскую галлюцинацию - боюсь, меня даже рассмотрела там какая-нибудь сумасшедшая старушка - вот я иду вдоль этой серой стены по бетонной плитке, сбоку от меня впереди - минские башни-близнецы на улице, кажется, Кирова (да, Кирова пересекается с Кирова, я все забыла), железнодорожные кассы для офицеров и иностранцев, обувной магазин с большими красными буквами на вывеске, железнодорожное кафе, в котором я никогда не была, угловая аптека с огромным зелено-белым крестом над входом, мраморно-кровавый вход в метро с бело-зеленой же крышей, стоянка и скрежещущие трамваи; стена заканчивается, и я выхожу к терминалу автобусов - впереди желто-лимонные дымные Ecolines и бледные, молочные, как новорожденные змеи, МАЗы - все это отчетливое, как приступ мигрени или эпилептический приступ, и как только я натыкаюсь на зеленый фонарь входа в метро, морок (которым я же и была) рассеивается, я исчезаю. Потому что нью-йоркский зеленый совсем не такой, как минский зеленый. Тут зеленый - это цвет бутылочного стекла, а наш зеленый - кремовый, как брюшко саранчи; вероятно, меня именно что зеленый и сбил. Сбил, как самолет. Все долетят, а я пойду в павильон станции "Сутфин бульвар", похожей на гроб, и поеду домой, что бы это ни значило. И гроб не гроб, и дом не совсем дом.

Все такое же, но все изменилось - приблизительно подходит пример с хором. Моя память теперь что-то вроде такого хора - идеально воссоздает, просто не совпадает, ничто ни с чем не совпадает.



Ах, да. Еще я написала очень хорошее интервью (серьезно) для colta.ru о проблеме свидетельствования на отмененном Страшном Суде, поговорив для этого с несколькими потрясающими людьми, которыми я восхищаюсь - почитайте при случае, текст важный, хоть и огромный, как Страшный Суд как таковой.

http://www.colta.ru/articles/literature/14718

"ни у кого нет права быть свидетелем. тот, кто дошел до конца, полноценным свидетелем быть не может. а тот, кто дошел до конца, уже ничего не скажет".
Link5 comments|Leave a comment

наступны прыпынак пралетарскі сцяг [Mar. 28th, 2017|06:09 pm]
deja vu смерть
Жила неделю за городом в Бронхвилле с маленьким зверинцем уехавших в отпуск друзей, ездила оттуда пару раз электричкой на работу; и вот заметила, что когда поздно вечером, чудовищно уставшая и мало что соображающая от восьмичасового нахождения на ногах (плюс основательный недосып - каждое утро ровно в шесть коты начинают колотить кулаками в дверь моей комнаты) еду в электричке и смотрю в окно на размытые голыми, черными, промозглыми ветками деревьев невразумительной высотности дома с тусклыми желтыми окнами, мое сознание входит в режим "я еду электричкой в Борисов" - то ли в 90-х, когда я была еще студент, то ли несколько позже, когда у меня еще не было автомобиля - и на секунду или некое другое, более соразмерное происходящему измерение внутреннего времени, я оказываюсь целиком и полностью в реальности, где за тусклым стеклом проплывают промозглые мартовские Степянка и Смолевичи с их слякотными пятиэтажками, будто вырезанными из серого мокрого картона; и если в этой точке внутреннего времени произойдет сдвиг и зависание, и я выйду из электрички в эту чернильную сиреневую слякоть привокзальной борисовской площади, перепрыгивая через ледяные мокрые рельсы, чтобы не идти к изчезающему в тумане переходу-мосту, я вряд ли почувствую хоть что-либо, напоминающее удивление, я вообще вряд ли почувствую хоть что-либо. Впрочем, я и раньше вряд ли что-либо чувствовала. 
Link4 comments|Leave a comment

Весна. Маленькая музыкальная рефлексия. [Mar. 9th, 2017|11:15 am]
deja vu смерть
Когда я листаю ленту Фейсбука, мне иногда попадаются посты про белорусскую музыку, видеоролики там всякие, просто фотографии, иногда даже альбомы целиком (и да, я залипаю и слушаю). Так вот с недавних пор - не помню, в какой момент это случилось - выяснилось, что белорусская музыка как мелькающий в лентах бытия медиа-объект стала вызывать у меня две эмоции (ну или два вида эмоций) - боль и слезы (принятие, но слишком глубокое) либо страх и отвращение (непринятие вплоть до вытеснения). В принципе, это два полярных, противоречащих друг другу аффекта - один связан с безоговорочным и травматичным проникновением этой музыки в самое сердце и в какие-то лакуны (лаканы вначале написала, отличная опечатка) памяти (отчего и боль сердечная невыносимая), второй - с тотальным, мучительным, полным стыда и кошмара отрицанием этой музыки вовсе и меня самой в ней также.

Грубо говоря, в первом случае я вспоминаю вообще сразу все и мне начинает ломить грудную клетку и щипать глаза, во втором - я мучительно хочу забыть даже то минимальное, что у меня с этой музыкой и этими людьми связано. Видимо, это следствие двухлетнего пребывания за пределами страны плюс никудышно артикулированная и поэтому неизжитая травма многолетней работы музыкальным критиком - если подумать, я писала о музыке (в частности, белорусской) больше 15 лет, это слишком много. Теперь у меня больше нет белорусской музыки, которая мне в принципе нравится, достаточно симпатична, нравится чуть менее, кажется довольно странной и характеризуется неким прочим набором мусорных наречий, которые теперь мы можем встретить в любом уважающем себя городском журнале города эм. Теперь у меня есть только "да" и "нет": те, от работ которых просто хочется лечь и умереть, и те, которых, случайно увидев в ленте, с каким-то святым, невозможным ужасом, я проматываю быстро-быстро и потом стыдливо нажимаю кнопочку "скрыть навсегда". Скрыть, спрятать, никогда больше не видеть, не знать, что я об этом что-то знаю. Возможно, это противовес "музыка, которая по-настоящему связана со мной и моей жизнью в Минске" и "музыка, которая связана с той версией меня, которой никогда не существовало"? Может быть, я просто разделила все искусство, с которым сталкивалась в Минске, на биографически соответствующее моей личной эволюции, и ей противоречащее либо поддерживающее ее тупиковые ветви развития? В таком случае, откуда такой невыносимый стыд? С чем это вообще связано? Уж точно не с качеством музыки. Совершенно приятные, хорошие, талантливые ребята могут вызвать у меня такой приступ паники, что я могу распечатать их случайное фото из Фейсбука, чтобы повесить на стену с надписью "Не возвращайся никогда" - и это будет работать! В то же время видеоролики с концерта Брутто вызывают у меня ком в горле, новые песни Вольского все подряд про меня,
последний альбом "Петли Пристрастия" я знаю целиком наизусть, и что бы там ни придумал Михалок со своими концертами или флагами где угодно, я всегда на его стороне, и вот включила с их минского концерта какое-то месиво и возникает эффект "все, сейчас разревусь, где мой фальшивый американский валокордин без фенобарбитала". Точно такое же безоговорочное, до зубного скрежета, принятие новой работы Пукста, где речь идет именно об этой фрейдовски потусторонней, unheimlich природе наблюдающей за тобой вещного мира. И при этом - вот вижу в ленте что-то новенькое от других музыкантов (нет, я не буду их называть, пожалуй) и мне становится невыносимо стыдно, невозможно стыдно, адски стыдно, и хочется забыть все, что меня с этими людьми призрачно связывает - но связывала ли меня с ними хоть какая-то стыдная, нелепая история, вечериночная жуть, пьяный угар? Нет, ничего такого. Почему я их с таким сверхъестественным ужасом отрицаю как элемент моего минского быта? И тут я понимаю: разговоры. Мне не надо было с ними разговаривать. И да - не стоило пытаться с ними приятельствовать даже на самом поверхностном уровне. Я слишком хорошо помню все, что они мне говорили и за кого они меня принимали по какой-то непонятной, необъяснимой причине (возможно, причина была в том, что мне хотелось им понравиться? возможно, поэтому они общались со мной чуть-чуть свысока? нет ответа). Видимо, они из программы "свидетелей убивают" - мне не хотелось бы, чтобы в чьем-то сознании существовали такие образы меня: застывшие, чужие, тоже в каком-то смысле вещные, как со старого склада. Ну или это что-то из области страха смерти - мне иногда кажется, что смерть это когда я приезжаю в Минск и как назло встречаю на улицах этих вот музыкальных призраков прошлого, которые помнят меня кем-то несуществующим в 2006-м, и они мне говорят: о, привет! ты сейчас где? - и я понимаю, что на моем месте какое-то привидение из 2006-го. Да, это эффект одноклассников. Да, я сейчас нигде, и это счастье. Я понятия не имею, почему добрая половина белорусского музыкального контекста превратилась для меня в пресловутых одноклассников, которых я непременно встречу в аду после смерти - и почему другая половина (причем вовсе не из тех, с кем я могла пить белорусский бальзам в тихом дворике летом ноль седьмого) превратилась для меня в героев, метабиографических одиноких воинов, символ новой истинной Беларуси, прорастающей сквозь Беларусь тленную и туманную, и тех, визиты которых в город Нью-Йорк я воспринимаю как повод просто их обнять и поплакать (было! было такое!). Я думала, это все пройдет мягче. Но нет, мне тут выдали два аффекта и чего хочешь выбирай. Так жалко, что они все ушли из моей жизни навсегда, эти одноклассники. Но, наверное, взамен я получила что-то такое, из-за чего новые работы того же Пукста или там, не знаю, Port Mone, говорят со мной уже совершенно на ином языке - и мне есть что сказать в ответ, пусть даже это иногда просто поплакать, ну, поплакать тоже, говорят, полезно.

(хочу из интереса запостить это же в фейсбук и посмотреть, насколько чужеродно это будет там смотреться)
Link7 comments|Leave a comment

87 - Марцев - [Mar. 1st, 2017|03:09 pm]
deja vu смерть

(поспешно переношу все из блокнота, жизнь стала стремительной!)

Дочитала книгу Саши Романовой про Марцева. Точнее, книгу Петра Марцева, которую он так и не написал, но схематично надиктовал Саше Романовой все то, что могло бы стать книгой только в том случае, если бы с Петром Марцевым что-нибудь скоропостижно случилось, что и случилось. Теория смерти как соавтора мне ужасно близка; как и Саша Романова, я имела дело с изданием книги аналогичного груза и подтекста, в моем случае за этим тоже стоял сложный и драматичный кейс, и - ясное дело - за этим точно так же добрым ангелом с альпенштоком стоял Валентин Акудович, редактор соавтора.

Книга меня в каком-то смысле разочаровала, но совсем не так, как всех остальных. Возможно, как раз это массовое разочарование некоторых современников и живых друзей Марцева повлияло на несколько неправильное восприятие этой книги. Не то разочарование, как у всех - моя главная претензия, но не к книге, а к опыту чтения текста соотечественниками. Круто и точно о книге написал только Максим Жбанков - я буквально слово-в-слово согласна с его рецензией. Несоответствие Марцева Марцеву - это вообще не проблема. Я не знала Марцева лично, но я была - как и все люди моего поколения - свидетелем его деятельности; через меня, как и через остальных, прошли все эти городские легенды и истории о мучительном, странном, масонско-мистическом выстраивании новейшей белорусской государственности; истинной истории того времени, мне кажется, не существует, вообще все девяностые обязаны существовать только в режиме устной рассказанной кому-то истории, по структуре и содержанию схожей с психотическим бредом величия.

Дело тут в том, что подобные истории о своем знаковом, ключевом участии в диких 90-х рассказывают и могут рассказать многие - и истории тех, кто в этом действительно полноценно участвовал, могут ничем структурно не отличаться от историй тех, кто как раз таки продуцирует классический психотический, алкогольный или шизофренический бред, вписывая себя во все основные события - от дикого капитализма до тщательно срежиссированных выборов тогда еще безобидного и нелепого Лукашенко. В Минске есть один свихнувшийся музыкант из 90-х, который периодически - во время обострений - выстреливает в соцсетях сложными, мозаичными, но убедительными теориями заговора про Кима Хадеева, Бориса Березовского и всех белорусских культурных деятелей 90-х - по содержанию это отменный, мощный, пелевинского разлива сложносочиненный бред (вы видели это наверняка - каждую весну приблизительно этот человек проносится вихрем по фейсбукам белорусских музыкантов и оставляет там свой маниакальный, срывающий покровы биографический нарратив). Так вот, к чему я. У нас были такие 90-е, что содержание маниакального бреда о своем в них участии и истинный, совершенно правдивый биографический нарратив, воспоминание, рассказ о прошлом - могут быть ИДЕНТИЧНЫ как текст. И это нормально. И в каком-то смысле восхитительно. Мне кажется, что ни в какой стране такого нет, только у нас.

И, короче, вот в чем штука с Марцевым, как мне кажется. Содержание и фактура этих его историй почти такое же, как и у обычного психоза, шизофренического или алкоголического - впрочем есть некоторые различия в смысле подхода к информации - скажем, шизофреники таятся и параноят, а алкоголики бахвалятся и разбалтывают все подряд - паранойи у Марцева нет; но и особенной открытости, что немаловажно, тоже - про важнейшие вещи он зачем-то говорит точечно, пунктирно. Да и бахвалится тоже очень странно - да, он сообщает, что изобрел Интернет в 1994 году (я серьезно!), но потом, уже после того, как изобрел его, обнаружил, что Интернет уже пару лет, как существует (это важный момент в книге, хотя мне сложно объяснить, почему). Тем не менее, все, что он говорит - это правда. Вот тут и находится этот разрыв, что ли. Дело в том, что все эти истории про дикий капитализм и большой бизнес я слышала от разных людей. В том же городе Борисове в 90-х. И истинного героя в истории Марцева в принципе-то и нет - он вряд ли пытался показать героем именно себя самого - скорей, наверное, мечтал написать некий полубиографический фикшн с придуманным, более фактурным героем (который бы явно раскрыл все эти пунктиры и точки непроговаривания, умолчания). В истории Марцева впечатляет типичность - несмотря на то, что это все случилось только с Марцевым, РАССКАЗАТЬ такую историю мог бы кто угодно. Тот же белорусский музыкант-шизофреник в стадии острого психоза. И в этом и слабость (есть к чему придраться критику?), и ценность данного текста.

О людях Марцев почти не рассказывает - только о тех, кто предал, изменился, оказался чем-то не тем. Обида и несоответствие - повод для разговора. Более верные и преданные соратники в книге почти не упоминаются - или тоже вскользь. С другой стороны, так и нужно - там, где есть конфликт и невроз, всегда есть литература. Что до жанра, я бы сказала, что это именно что популярный до недавних пор устный жанр "байки о 90-х". Как я заработал первый миллион. Как я выбивал деньги из должников. Шансонье из Борисова (моя родина - писательское гетто, честное слово) Виктор Калина тоже как-то написал биографическую книгу - с такими же вот байками, о борисовской своей юности (а он, кажется, то же поколение). Возможно, это что-то поколенческое? Уверена, что если бы мой отец решил написать книгу про 90-е, у него бы тоже получились байки о том, как он что-то продал, что-то купил, какую-то фуру куда-то неудачно отгрузил и сколько-то денег потерял или заработал, а потом его чуть не застрелили. Все, кого не застрелили в 90-х, когда немного выпивают на семейных сборищах за шашлыками, находят благодарного слушателя и начинают заваливать его этими дикими историями с миллионами и перестрелками - даже если не было ни миллионов, ни перестрелок. У Марцева все это было, да. С другой стороны, я припоминаю времена, когда это было практически у каждого - это все вопрос везения; застольные истории моего отца, возившего чемоданы с дихлофосом в Белосток, жанрово мало чем отличаются от будоражащих кровь баек Марцева про загородные стрелки с хмурыми бандитами по поводу покупки гигантской партии автомобилей за границей. Дихлофос, автомобили, уже не важно-то, столько лет прошло. Так что я прочитала это все как некий мета-текст от целого поколения - боевого, разочарованного, отважного и потерянного. Они разочаровались во всем в 80-х, какое-то время управляли миром в 90-х (чуть-чуть подержали страну, как очень точно написал Жбанков) - совсем недолго, но правда управляли - и потерялись в новых, структурированных, лишенных шанса и хаоса нулевых.

Что они делали с этой потерянностью? Ну вот, видимо, передавали этот героический эпос дальше, поколениям помладше. Мог ли Марцев научить Сашу Романову журналистике? (как-то давно Саша, с которой мы тогда вместе делали классный журнал, сказала мне: Таня, тебе надо познакомиться  с Марцевым! Мы хотим написать с ним крутой новый учебник для молодых журналистов! все на реальном материале!) Теперь вижу - вряд ли. В книге вообще ничего нет про журналистику. То есть - какой пример он ей хотел и мог дать? Чести? Честности? Хотел сообщить ей то, как на самом деле Лукашенко пришел к власти? Но это уже апокрифическая история уровня масонского заговора и городской легенды - об этом писали и Федута, и Некляев, и еще Чалый напишет свою книгу мемуаров, не беспокойтесь. (кстати, интересно, что этот "пелевинский" жанр с криптоправительствами, тайными пружинами и масонскими заговорами был возможен именно в 90-х - Пелевин наверняка тоже знал что-то, или в чем-то таком участвовал, но в итоге там и остался, в этом зыбком фрагменте мироздания, по сути до сих пор транслируя разными способами этот единственный пылающий сгусток знания). Марцев, рассказывая о своей жизни, лавирует в рамках той же легенды, вписывая в нее себя - интересен тут пример включения им себя в список исчезнувших политиков, якобы приготовенных к тайной смерти за попытку государственного переворота в ходе выборов 1999 года - я помню, как об этом всем писали в БДГ в те годы (и это удивительно) - но я не узнаю ничего нового как об этой легенде (хотя бы о степени ее правдивости - Марцев ничего не добавляет к этому), так и о самом Марцеве как личности (никаких эмоций, никакого личностного отношения, только факты, которые могут и не быть фактами - такой жанр). Да много кто мог вписать себя в этот расстрельный список! Тем не менее - вот наш апокриф, вот Марцев вписывает туда свое имя, и вообще не важно, стоит ли этому верить, важно тут то, что это все правда, как бы оно ни было.

Разочарованность моя, видимо, именно в этом - я не узнаю тут ничего нового о времени или о Марцеве (как почему-то намекали другие читатели книги - якобы это книга о времени или о Марцеве). Я узнаю вот что - я узнаю, в какой форме и какими словами значимый представитель поколения, придумавшего и сконструировавшего девяностые, рассказывает об этом поколению, придумывающему нулевые, а в 90-е бывшему детьми или подростками. Этот героический дискурс как раз близок мировосприятию подростка. Когда мне было 15, в похожем ключе со мной болтал друг родителей, музыкант - ровесник Марцева, приятель Халезина и человек, немного близкой той тусовке, о которой идет речь в книге - да, за культурными событиями тогда наверняка стояла политика, романтика и гигантские деньги, и мое подростковое сознание ужасно этим ребятам завидовало. На нашу долю, как я думала, не выпадет столько безбашенного героизма и безумия. Подростком я обожала издания, которые делал Марцев - за дерзость, участие во всем и то, что для меня тогда считалось, безусловно, героизмом. Родители проклинали меня за решение посвятить вступительное эссе на факультет журналистики газете "Имя", хотя вышеупомянутый их друг, приятель редакции "Имени", меня сразу поддержал. Но была ли это качественная журналистика, как я утверждала в том эссе? Случайно ли все люди, замешанные в тех изданиях, так или иначе имели к Лукашенко личные счеты - и так или иначе все впоследствии оказались связаны с политикой - ну и многие из них оказались в тюрьмах, и вообще, сами понимаете. Тут у меня вообще нет никакого ответа, потому что я лезу в пространство мифа - и ничего в этом не понимаю. Для меня это тоже было волшебное время, а "Имя" было самой крутой газетой в этом мире.

Короче, текст книги "Марцев" - о том, КАК именно то поколение, делавшее для нас самые крутые вещи в мире, предпочло НАМ рассказывать о своем участии в нашей судьбе. И даже не нам - всем нам - а только тем из нас, которые готовы им верить, верить и восхищаться. Это книга о выборе голоса и интонации. О том, о чем Марцев умалчивает. Умалчивает не потому, что считает, что нам эта информация не нужна - а потому, что уверен, что нам это НЕ ИНТЕРЕСНО: нам якобы интересен адреналин, а не быт, быта в книге почти нет. Разве что этот странный, затянутый пассаж в стиле Пруста/Ирвина Уэлша - простите, мне тоже дико - об утраченном дивном детстве в домике Машерова - натурально потерянный рай, и странно, что там нет описаний бабушкиных компотов из кровавых вишен, кружевных салфеток на телевизоре и терпко-липкого вкуса пирожного "Корзиночка".

Странная история о Хадееве - который там представлен этаким Распутиным - на самом деле, тоже повторяющаяся и мифическая, и тоже очень Пелевинская. Марцев не мог не вписать в текст Хадеева, а в текст о Хадееве он не мог не вписать себя (это похоже на то, как, скажем, бывший партийный функционер, в юности ходивший в художку, вписывает себя в какие-нибудь соцреалистические живописные произведения, дорисовывая их для пущей исторической справедливости) - важно, что страница о Хадееве в Википедии, в которую я полезла, разумеется, сверять мифологии, уже слово-в-слово повторяет дискурс Марцева - то ли эти его корки черного хлеба со сгущенкой проползли в Википедию и дополнили статью, то ли Марцев цитирует самые ходовые, википедические элементы этого мифа. Уже не понятно, что было вначале. По сути там всюду - цитирование мифа и прорисовывание в этой картинке собственных контуров: я тут был, эй, это я.

В связи с этим все претензии касательно правдивости книги нерелевантны как ее сути, так и концепции пост-правды, ха-ха, которую так хочется сюда приплести. Книга максимально правдива как осуществившийся в конкретной ситуации коммуникационный и мнемонический акт, ее содержание - полубайка-полурефлексия - и адресат этого всего (Романова и то, что по мнению Марцева, за ней стояло как безмолвная толпа читателей) - не менее правдивы безотносительно чего угодно. Книга есть овеществление этой конкретной серии бесед в некоем объекте - и Романова за этот объект - материальный объект "книга Марцев", назовем его так - в ответе, и отвечает она за него весьма складно и бойко. Видимо, Марцев все же научил ее как минимум смелости, хотя Саша, по-моему, всегда была отважной девочкой. И если Саша решила, что эта книга о том, каким Марцев парнем был - это тоже правда (и странно, что читатели из свидетелей 90-х это отрицают - отменяя правдивость того, как Саша пожелала интерпретировать эту вспышку откровенности). Все, написанное всеми, всегда правда - я тут очень люблю цитировать Дмитрия Алексаныча Пригова.

Книга эта еще и правда о том, что когда твои друзья заканчивают твои проекты, спасти вас может только Акудович (я знаю, о чем говорю). Она еще и о том, как 90-е повлияли на психику и особенности биографически-нарративного дискурса тех, кто их формировал. О том, почему невозможно рассказать о всем восхищающийся тобой девушке из совершенно другого поколения - и почему это все же возможно. Еще немного о том, почему взрослым умным мужикам, пережившим 90-е, стоит опасаться таких вот не менее умных восхищенных девочек. Потому что вы умрете, а они вырастут, и вместе с Акудовичем оставят после вас вот это - книгу, где нет ни слова лжи, как бы вы там ни выкручивались и не выпендривались. Весело и страшно.

Link1 comment|Leave a comment

Зима 28 [Dec. 28th, 2016|11:02 pm]
deja vu смерть
В разговоре с Л. призналась ей, что все чаще понимаю, что наше поколение (в смысле, мое поколение - причем не только временно, но и пространственно определяемое, это важно - возможно, речь о людях, родившихся в 1980-84, например) какое-то никчемное и несчастливое - в том смысле, что ни великих людей толком из него не вышло, ни гениев, ни даже каких-нибудь мультимиллионеров или крутых бизнесменов. Почти все какие-то нереализованные и делают не то и не так, и ни у кого уже нет будущего, а многие и вовсе поумирали, самые талантливые причем. Л. сказала, что, по ее мнению, дело в том, что мы все - в отличие от тех, кто нас на 10 лет старше или младше - полны неких странных, непримиримых внутренних ограничений - то ли самоцензура, то ли комплексы - и дико топорных, но очень жестких моральных убеждений насчет добра и зла - но не имеющих никакого отношения к реальным добру и злу.

"У тебя самой было огромное количество каких-то ограничивающих установок и принципов о том, что можно а что нельзя: мол, "это я не буду делать никогда", - сказала она. - Ты только последнее время тут начала от них избавляться" (тут, кстати, мне кажется, что те изменения, которые со мной произошли, вряд ли связаны с отъездом, точно так же, как некоторые мои странности вряд ли связаны с тем, откуда я и сколько мне лет, но это не та ситуация, где был бы резон спорить). Я предположила, что если дело именно в этой причудливой моральной принципиальности (возможно, некий эффект белого пальто и правда присутствует), возможно, проблема в том, что наше личностное становление пришлось на 90-е - время, когда каждые полгода все вообще менялось радикальнейшим образом, и это постоянное скачкообразное непредсказуемое изменение было некой первоосновой бытия - и психика ребенка, перебирающегося через эти саморазрушающиеся новостройки в подростковость, в режиме вытеснения придумывала себе некие незыблемые моральные столпы, на которые можно было бы опереться в происходящем хаосе. Если ничего нельзя предугадать, а хаос невозможно упорядочить, начинаешь растить себе симулятор внутреннего стержня: вот добро, вот зло, вот справедливость, вот хорошо, а вот плохо. Потом такой человек становится взрослым - и пожалуйста, это я не буду, так поступать нельзя, как можно быть таким непоследовательным! Осуждение и неучастие, мы все там же.

- Расти при тоталитаризме, кстати, намного веселее, - вспомнила я. - Но когда в Беларуси стало по-настоящему тоталитарненько, мне уже было 17-18 лет и я была полностью сформирована как личность, хоть гвозди делай (я с тех пор не сильно изменилась, как ни странно - вот опять же показательный момент, негибкость эта психическая ужасающая).

Тут Л. вспомнила, что люди ее поколения намного более свободны и незашорены - как и те, кстати, кто родился уже после 1990 - а мы все какие-то несвободные, зажатые. Тоже, кстати, правда.

Наверное, в постсоветские 90-е нужно было быть уже сформировавшимся человеком, способным к критическому мышлению, либо не быть вовсе. Подростковость же, выпавшая на 90-е, вероятно, и правда ломает в человеке что-то вообще навсегда.

С другой стороны, вот во мне все навсегда сломано, а я все равно живу, хожу куда-то, пью вино, играю с собакой, и за почти два года в Нью-Йорке написала текстов на уж точно еще одну книгу. Хотя, как я сегодня написала Вере, поздравляя ее с днем рождения, книга никогда не утешит, и счастья не принесет, а лишь умножит скорби.

Когда я не высыпаюсь, я пишу немножечко как аспергер. Впрочем, сюда можно, тут никто толком и не прочитает. Кстати, теперь когда пишешь в ЖЖ - ты пишешь в Россию, а раньше - в Калифорнию. Я, например, очень хорошо это чувствую! Вот прямо физически ощущаю этот переход от Калифорнии к России. Это как если бы раньше вы писали заметки в "Вести Калифорнии", а теперь пишете в "Лубянский вестник". В Калифорнии больше нет ЖЖ, а у тебя все тот же никнейм, как в 2003-м.
Link25 comments|Leave a comment

Зима, 26 [Dec. 26th, 2016|11:04 pm]
deja vu смерть
Впустила сегодня в метро Зло.

Зло стояло около входа в метро на станции Гринпойнт Авеню и рыдало. Это была тучная, трясущаяся женщина неопределенного всего.
- Пожалуста! Умоляю! Не оставляйте меня тут! Пожалуйста! Умоляю! Я умоляю вас! - кричала она. Я услышала крики, еще спускаясь по лестнице, и инстинктивно замерла, потому что мозг сказал мне: эй, тут, вероятно, кого-то режут или уже зарезали, и давай-ка мчи наверх, все равно ты никого не спасешь, кроме себя.

Зрение же сказало мне, что там стоит одна-единственная, никем не зарезанная женщина в белом пуховике и рыдает, цепляясь руками за решетку метро. Я очень-очень быстро, как ножичком острым, провела карточкой в турникете и прошла на платформу.

- Стойте, пожалуйста! - зарыдала женщина, - Пожалуйста, остановитесь, я умоляю вас!

Кричала она ужасно надсадно и страшно, как будто оплакивает мертвеца. Я зачем-то остановилась, потому что подумала, что у нее кто-то упал на рельсы, например, но до нее это дошло только сейчас, когда платформы уже омыли зимними дождями и шустрые крысята растащили кровяные шарики по норкам.

- Пожалуйста! Я прошу вас! Не уходите, стойте, стойте, пожалуйста! Мне нужно попасть внутрь, в метро, умоляю вас, откройте мне аварийную дверь! Пожалуйста, пожалейте! Сжальтесь надо мной! - она выкрикивала каждую фразу как-то очень жутко и надсадно, на одной ноте, это было невыносимо.

- Ээээ, послушайте, я не уверена, что это легально, открывать аварийную дверь людям, чтобы они прошли бесплатно. Никто так не делает тут, - сказала я и поймала себя на том, что это уж точно речь типичного нью-йоркера.

- Умоляю! - женщина сползла по решетке на пол и зарыдала какими-то кошмарными, разрушительными каскадами. - Я на четвертом месяце беременности, мне плохо, пожалуйста! Умоляю вас! Я всех умоляю, и меня никто не пропускает, что мне делать, пожалуйста, помогите, умоляю вас! Не уходите! Нет! Нет! Нееееееет! Нееееееет! Неееееет!

Она так страшно рыдала это свое "нееееет" мне в спину, что я, проклиная себя, подошла к двери и слегка толкнула ее ногой, осматриваясь вокруг в поисках камер. Только бы она заткнулась.

- Спасибо вам, спасибо! - зарыдала женщина.
Я, спотыкаясь, побежала вперед по платформе. Меня встретила толпа людей с холодными взглядами.
- Ты открыла дверь? - спросила толпа людей.
- Она так страшно рыдала, - ответила я. - Я не могла это слышать, у меня инстинкт.
- У меня тоже инстинкт, - сказал какой-то парень. - Поэтому я отошел дальше, чтобы не слышать этого, вот и все.

Приехал поезд, все в него загрузились, поезд поехал.
Вдруг на весь вагон раздались знакомые уже душераздирающие рыдания.

- Люди добрые! - завыла женщина в белом пуховике. - Пожалуйста! Умоляю вас! Помогите мне! Я беременна на четвертом месяце! Я в чудовищной ситуации! Мне негде жить! Мне нечего есть! Помогите! Сжальтесь! Вот я стою перед вами на коленях!

Она бухнулась на колени и начала рыдать, как в индийском кино, хватаясь за поручень. Смотреть на это было невыносимо, поэтому весь вагон посмотрел на меня: это я впустила в поезд Зло. В том, что это Зло, ни у кого не было сомнений.

- Дайте кто что может! Умоляю! Одежда! Еда! Хоть что-нибудь! Пожалуйста! - женщина захлебывалась от рыданий.
- Иди в шелтер, слушай, если тебе негде жить, и ты беременна! - закричали две афроамериканские тетки. - Ты чо, не знаешь, где шелтер найти?
- Я ходила в шелтер! - рыдало Зло.
- И что? - спросили тетки.
- И мне сказали, что предоставят соцпомощь с первого числа следующего года! А мне нечего есть уже сейчас! - захлебывалось Зло.
- Брови сделать у тебя нашлись деньги, - заржала одна из теток. - Брови-то ничего так сделала, смотри-ка.
- Тебя ебет вообще, какие у меня брови? - закричало Зло. - Почему тебя ебет, что я делаю с бровями! Хотя чего я стыжусь! Да! Да! Люди добрые! Я делаю брови! Да! (тут она снова начала выкрикивать это тем же жалобным, надрывным, воющим тоном, что и "помогите-спасите"). Я делаю брови! Мне нечего есть! Я беременна! Помогите! Почему тебя это ебет?
- Меня это ебет, потому что я работаю и плачу налоги! - заорала тетка. - Чтобы такие, как ты, шли в шелтер и получали социальную помощь! Чтобы такие как ты, получали пособие! Пособие! Я плачу налоги, чтобы ты получала пособие и не шаталась по метро и не портила своими воплями мне настроение, потому что ты потратила деньги с пособия на эти чертовы брови!

Тут поезд остановился и Зло шустро перебежало в следующий вагон.

Я тоже выбежала и перебежала в следующий вагон: мне было проще послушать выступление Зла во второй раз, чем увидеть, как смотрят на меня эти люди. Следующий вагон не знал, что Зло впустило в метро именно я, а повторное прослушивание Зла, как мне показалось, несколько кармически меня извинит. Страшная штука этот инстинкт сострадания, черт подери. 
Link14 comments|Leave a comment

Зима 6 [Dec. 7th, 2016|11:04 pm]
deja vu смерть
Открывала крымский портвейн, раскрошила пробку, как в студенчестве, расстроилась. Потом вдруг мысленно сказала себе: что ты, что ты, тихо, успокойся, это не крымский портвейн, а калифорнийский, снова перепутала.

Похоже, поездка в Калифорнию тянет на основные итоги года.

"Да-да, - говорила вчера Юле, - А чтобы не было страшно, я уже давно смотрю на свою жизнь, как на биографический нарратив - остранение помогает не сойти с ума".

Все первые разы, когда я приезжала в Нью-Йорк, Юля как раз находилась посреди биографического нарратива пропповской кульминационной мощи, поэтому нам всем этот ракурс близок и приятен.

У этого спасительного остранения есть только один побочный эффект - где-то пару раз в год случается так, что субъект и объект в тебе все же сливаются воедино, причем с сатанической силищей, видимо, в качестве компенсации за предшествующую свою разрозненность, недружность, разрыв. Как правило, это травматичное мгновение полного слияния, сцепки наблюдающего и наблюдаемого происходит в какой-то банальный и оттого особенно сокрушительный момент: спускаешься по чугунной лестнице в метро, например, или покупаешь творожные ванильные сырки в гастрономе (да, в Нью-Джерси стали делать творожные сырки. да, они называют их greek yoghurt bar), и вдруг, как выстрел - это же ты, это же твоя персональная жизнь прямо сейчас в этот момент со всей своей непреклонностью течет сквозь тебя лавиной и селевой катастрофой, и ты целиком в этом моменте, как на костре инквизиции, с глупым тихим сырком в руках. Сырком из Нью-Джерси. В Нью-Йорке. Да, этот человек - я. Обычно в такие моменты меня сгибает пополам простая и невыносимая догадка из области: кто я и что я здесь делаю и с какой целью это все сейчас происходит со мной? Но потом взгляд скользит куда-то мимо зеленых полей лотков с гигантскими авокадо, и я забываюсь, превращаясь в сумму их глянцевых темно-травяных поверхностей, и мое нарративно-биографическое "я" уже бредет куда-то дальше по своим делам, вплетенное в этот коллективный апокрифический сюжет. Я думала, что приехала сюда как Джон Леннон, но на самом деле, как выяснилось, я приехала как Патти Смит (очень сложная биографическая нон-фикшн шутка, которую я записываю, пожалуй, исключительно для себя самой), и в этом, кажется, и состояло то, что могло бы выглядеть ошибкой в призрачной, альтернативной, правдивой и поэтому неприемлемой версии реальности. А так никаких ошибок. Как может ошибаться человек, который только что научился делать роскошный капуччино при помощи френч-пресса? 
Link3 comments|Leave a comment

афазия временно побеждает апофению [Nov. 15th, 2016|10:23 pm]
deja vu смерть
Подумала, что если бы мне пришло в голову пойти к терапевту - такому, настоящему, с которым часами разговаривают на протяжении месяцев и лет - я бы вряд ли смогла выбрать окончательный, полностью удовлетворяющий меня в контексте такого вида коммуникации, достоверный нарратив для описания своей жизни. Вероятно, я бы адаптировала эту историю для каждого конкретного терапевта согласно его профилю - так же, как я сейчас в отчаянных своих поисках работы бесконечно составляю из достаточно причудливого и насыщенного набора моих интересов и квалификаций совершенно разные резюме, адаптируя каждое к каждой конкретной вакансии. При этом нигде никакой лжи, вот что важно. Когда я наконец-то определюсь, сбудется моя мечта (как когда-то метко заметила Вера, обнаружив, как я растворилась, будто облако, на ее глазах) - я исчезну.

Ну и говоря о временной победе афазии над апофенией - это моя персональная разновидность маниакально-депрессивного психоза (аа вместо мд, предположим): от невозможности речи как таковой к кромешному потоку возникновения некоей объективной мета-речи во всем вокруг, когда сама реальность превращается в идеально систематизированный язык, существующий во всей своей хрупкой прелести исключительно до тех пор, пока ему получается тебя описать - но это недолго, буквально два-три слова и снова тишина и онемение. 
Link5 comments|Leave a comment

Калушата Подудонились // Масляная подушка Бушвика [Aug. 26th, 2016|09:44 pm]
deja vu смерть
Почему-то получается писать про Нью-Йорк только тогда, когда я в него приезжаю – поскольку я его покинула на практически целое лето, возвращение было приблизительно тем же, что и то давнее триумфальное пробуждение в польском самолете, где я пришла в себя, будто ужаленая током, будучи спеленутой тремя ремнями вдоль пустого ряда кресел, ровно над дюнами Far Rockaway – от слез и заложенных ушей, посадка, возврат, вы некачественный восточноевропейский товар, вас вернули домой, но в дом как бы высшего свойства.

В этот раз меня вернули Нью-Йорку из лесного рая арт-магистратуры, где я в основном работала по 15-17 часов в сутки, сидела в водопаде, играла в волка, пила по ночам вино, а днем разговаривала с профессорами и животными (я даже завела небольшой видеоблог, где я строго отчитываю различных животных за неправильное поведение; видимо, это была мировоззренческая месть за то, как профессора и некоторые сокурсники отчитывали меня). Возвращение, конечно, вышло триумфальным – не так давно я пыталась его в лицах описать Юле из Бронкса и Оле из Калифорнии, с которыми мы в день моего возвращения вышли на променад в Вильямсбург – в итоге, правда, все скатилось к Петрушевской и Льву Владимировичу Щербе, однако полуартикулированная драма моего возвращения до сих пор свербит и ворочается под сердцем, как серебряная пуля; мне необходимо выразить ее еще раз, и здесь как раз самое место.

Короче, за некоторое время до моего возвращения в нашем прекрасном Бушвике – точнее, в его наименее джентрифицированной точке Бродвей/Мертл (в восьмидесятые улицу Myrtle называли Murder Avenue, и в этом была некая целесообразность), где я живу уже год – случилось событие, прославившее наш перекресточек на весь большой город. Я и раньше подозревала, что это важная точка наркоторговли чем-то дешевым и идиотским – на перекрестке постоянно было немыслимое количество упоротых людей, а также людей, которые вроде бы торгуют чем-то странным, но на деле торгуют чем-то еще более странным. Скажем, Продавец Золотых Шляп или Уличный Черный Торговец Благовониями, или Фанковый Торговец Бейсболками, который с семи утра врубает фанк-машину, ревущую на весь перекресток, и сидит, дымясь от восторга, среди пыльных бейсболок. Вокруг них вечно происходит некое мельтешение, дымок, тревожные движения.  К упоротым людям я уже привыкла, они безвредные – обычно упоротый человек на Бродвей-Мертл просто стоит, как дурак, и рассматривает какую-нибудь трещинку на асфальте или медленно наполняет ее слюной. Иногда он заваливается и лежит. Раз в неделю с перекрестка кого-то увозят на «Скорой», это значит, что человек упоролся уже совсем и лежит давно. Вообще, на этом перекрестке постоянно кто-то лежит, но как правило это два-три человека на блок, не больше. В метро иногда стоят полицейские люди с собакой, проверяют выборочно рюкзаки мимо проходящих белых людей из Восточной Европы, такие правила, собака там веселая и смешная.

Перекресток в силу этих культурологических своих особенностей, конечно, всегда был чудовищно засран – там были буквально горы мусора, среди которых копошились достаточно странно выглядящие люди, какие-то карлики на тележках, медведи с липовой ногой, опять же лежащие упорыши. Но на это мало кто обращал внимание, в Нью-Йорке хватает и не таких засранных перекрестков! Тем более, что среди этого срача расположен чудесный хипстерский магазин «Мистер Киви», где мы все сидим в суровую годину, когда все эти уличные персонажи превращаются, и пережидаем джентрификационную синусоиду, резко рванувшую с горки вниз.

И вот недавно перекресток стал селебрити – он превратился в зомби-апокалипсис! К сожалению, я не застала  торжества. Про наш перекресток писали все газеты города! Я ужасно гордилась тем, что я оттуда. Короче, оказалось, что там была стратегически важная точка продажи синтетической марихуаны (это то, что у нас теперь называют спайсами), поэтому и фанк, и веселье, и горы веселого мусора. Но случилось так, что завезли очень плохую партию синтетической марихуаны, совсем крайне плохую, и вышло так, что калушата подудонились (тут мы с Юлей принялись читать Ольге лекцию про Щербу и Петрушевскую, рассказали о том, почему глокая куздра кудрячит бокренка, и почему бутявки оказались некузявыми, но не важно, это мы уже вторую бутылку заканчивали на тот момент на пирсе). То есть, это реально была картина «калушата подудонились» - в один момент половина населения этого перекрестка оказалась вырублена. Люди просто свалились и лежали и блевали, и корчились в лужах из блевотины и слез. Даже трещин уже не рассматривал никто, оказывается, это даже нормальная реакция, когда ты упоротый смотришь в трещину, а вот если подудонился – просто лежишь в бессознанке, тебя тошнит, к тебе пришли демоны, ты ничего не соображаешь, у тебя кипит мозг и в перспективе может образоваться мозговая кома, смерть и тайна перерождения в какого-нибудь более мелкого жильца этого же, несомненно, перекрестка. Итак, образовывается закат мертвецов – всюду валяются подудонившиеся калушата, весь район усыпан калушатами, приезжает куча скорых, пока они приезжают, дудонятся еще какие-нибудь очередные калушата, выглядит все как апокалипсис, по улицам бродят шаткие еле живые люди всех цветов, всем плохо, хипстеры запираются  в магазине «Мистер Киви», приваливая к дверям ящики с грейпфрутами и увесистыми, как чугунные гири, плодами хлебного дерева.

За ночь подудонившихся калушат разобрали с улиц, человек 50 как минимум попало в больницу, во всех изданиях Нью-Йорка журналисты упражнялись в остроумии, это реально дико смешно, что вдруг один перекресток оказался усыпан подудодившимися калушатами из-за того, что какой-то хрен продал им партию некузявых бутявок.

- Ты не узнаешь нашего перекрестка, - с мрачной гордостью сообщил сосед. – Его после всего случившегося отмыли. Он чистый. Никто не валяется на асфальте. Кругом полицейские. Чистота, как в поликлинике.

 И действительно: когда я через неделю после случившегося вернулась в Бушвик, его было не узнать. Он был чище Минска. Фанк больше не ревел, сирены не надрывались, можно было перейти дорогу, не переступая через горы тряпья и бумаг, в которых, будто горные гномы, прятались шаткие ночные люди. Около бара Бизарр не сидели, как обычно, веселые крыски, глодая ломкие куриные ноги. Вооруженные ветераны и нарядные бомжи в золотых платьях не тусовались с бумбоксом на развалинах немецкой кирхи. Улицы были такими чистыми, что можно было в любом месте просто лечь на землю, как цветок, и не запачкаться.

Я прошла через эту красоту тоже очень красивая и легкая: я вернулась из колледжа с небольшим рюкзачком и пакетом, в котором лежала бутылка джина. Все остальные вещи я отправила с Каммисой и Рагнхильдой в грузовике, которым, собственно, управляли Каммиса и Рагнхильда собственноручно. Также Каммиса и Рагнхильда взяли с собой вещи Клары (тут звучит тревожная музыка: вещи Клары в итоге и выстрелят в этой пьесе!). Клара – наша, она писательница. Каммиса и Рагнхильда – из музыкантов. Они действительно выглядят как героини Старшей Эдды – нордические, белокурые, спортивные красавицы, обе дико талантливые и в силу этого закономерно взбалмошные. Уезжали с грузовиком они более суток, потому что перед отъездом решили искупать в водопаде комплект медных тарелок-цимбал, кажется, принадлежащих отделению музыки, но заигрались, утопили тарелку, потом осознали, что это перформанс с некоторого рода гравитационной партитурой про состояния материала и воды; начали швырять тарелки со скал вниз друг другу на голову, написали срочно анонс в стиле Джона Кейджа на нашу массовую рассылку, тут уже пришли зрители, какой-то алкоголь опять же, потом уже пьяными неудобно ехать. Короче, окончательно загрузились в грузовик Каммиса и Рагнхильда только спустя сутки – они заехали за моими вещами в общежитие, немножко помятые, счастливые и хохочущие. Каммиса, умирая со смеху, связывала велосипеды, которыми был набит грузовик, шелковым шнуром висельника. На полу лежали увесистые, разделенные на кубы, органные трубы, из которых хрупкая Рагнхильда все лето делала уникальный инструмент размером, пожалуй, со спортзал.  Я своими глазами видела, как Диаманда Галас рыдала над этим инструментом. Еще там были какие-то ящики, о которых Каммиса пренебрежительно отозвалась, что это вещи Клары. Это была какая-то мелкая писательская срань: книги, чипсы, статуэтки, варенье в баночке. Я втащила в грузовик, помимо двух чемоданов, тоже какую-то писательскую срань: тщательно закрученную бутылку недопитого абсента (он не выстрелит, сразу расставляю повсюду спойлеры!) и мою любимую ортопедическую подушку, сделанную из пены памяти. Я никуда не езжу без подушки. Она помнит форму моего воображаемого остеохондроза – болезни, придуманной в постсоветских странах для потенциальных покупателей американских подушек из пены памяти. Для верности я упаковала подушку в большой тканый мешок, с помощью которого мы обычно пиздили вино со званых ужинов, чтобы допивать его где-нибудь в студии.  Каммиса и Рагнхильда, хохоча и пошатываясь, сообщили, что они по ошибке взяли самый гигантский грузовик, и если я сяду с ними ровненько между кресел, то могу вполне и доехать с ними до Бушвика, но я отказалась, сообщив, что уже купила билет на поезд, и, как мне кажется, самый красивый способ покинуть этот лагерь любви и скорби – это ночной поезд, мчащий по тонкому виадуку вдоль серебрящихся вод, проносящиеся сбоку магические виды реки Гудзон, немецкий нью-вэйв в плеере и романтические воспоминания. Каммиса начала еще сильнее хохотать и сказала, что у меня, наверное, тайный роман с кем-то из преподаватетей и мы хотим улизнуть в ночи на поезде нежности и красоты, но что ж, они с Рагнхильдой это понимают и уедут на гигантском грузовике одни во имя любви. Грузовик и правда был чудовищных размеров. Внутри него можно было устроить выставку почти всех молодых художников Бушвика или смонтировать Рагнхильдин гигантский экспериментальный орган в натуральную величину.

Дальше все было вроде бы нормально: Каммиса и Рагнхильда умчали на своем грузовике смерти, я и правда романтично доехала до Нью-Йорка, добралась до ночного Бушвика дикая и растрепанная – и с размаху вбежала в эту стерильность, чистоту, сияние. Это был самый чистый перекресток во всем Нью-Йорке. Возможно, даже во всей Америке. Я никогда, сколько жила, не видела таких чистых районов. Даже Минск выглядел немного помойкой по сравнению с Бушвиком, честное слово.

Просветленная, я пошла к припаркованному недалеко от моего дома грузовику (ключ от него Каммиса и Рагнхильда оставили у знакомого бармена через дорогу, Бушвик это такая улица Октябрьская, если вы понимаете), открыла его и, пока добиралась до своего велосипеда, поняла: что-то не так. Пол скользил. Точнее, я по нему скользила. Я начала двигаться бочком, но стены тоже были скользкие. Велосипеды тоже были скользкие и отвязать веревку было не так уж просто.

Я лизнула свои руки. Оливковое масло!

Тут я вспомнила, что на подоконнике кухоньки здания, где размещались наши писательские студии, стояло неприлично гигантское ведро оливкового масла, которое худенькой Кларе 1994 года рождения (она вундеркинд и анорексик) привезли мама с папой, смешливые хипстеры практически моего возраста. Клара, кажется, к маслу и не притронулась. Наверняка она не использовала ни капли. Весь чертов бидон масла размером с дождевую бочку вылился нахуй и в пизду по дороге в Нью-Йорк. Все было в масле. Дорогущие органные трубы Рагнхильды. Оба моих чемодана (оказывается, оливковое масло как бы идет вверх по ткани, движется, завоевывает пространство, как зверь). Чемодан Кальвин Кляйн оказался весь масляный. Чемодан Самсонайт – не весь (покупайте чемоданы Самсонайт?). Подушка! Я брезгливо выпинала подушку ногами из грузовика. Она была пропитана чертовым оливковым маслом насквозь. Вся пена памяти скукожилась и помнила лишь масло, забыв мои спутанные сны и остеохондрозные муки. Тканая сумка, пережившая столько винных рейдов, тоже была пропитана маслом. Моя одежда тоже немножко начала пропитываться маслом. В грузовике некоторым образом образовался салат, в который мы врезались – если поместить в свободное замкнутое пространство ведро оливкового масла и еще некоторые ингредиенты, а потом хорошенько взболтать, всегда получится салат. Я попыталась написать это Каммисе и Рагнхильде, и они мне тут же позвонили видеосвязью из какого-то веселого музыкального клуба, где все вокруг танцевали в масках зверей и зажигали бегнальские огни.

- Ха-ха-ха, боже мой! Какое масло, там не было масла, я не везла масла, Рагнхильда тоже не везла масла! Ха-ха-ха, мне так жаль! Мне так жаль! Это так смешно, ой, грустно!

- Приду домой, тоже устрою вечеринку, буду слушать группу Midnight Oil, - погано пошутила я в ответ. Конечно же, ей не было грустно! Загрустят они только когда обнаружат Рагнхильдины трубы, смертельно благоухающие оливковыми рощами Тосканы.

Я осмотрела свои вещи: чемоданы придется катить домой, велосипед тоже. Но подушка! Кажется, она приняла на себя основной удар. Вероятно, она даже спасла карьеру Рагнхильды, которой бы ни за что не хватило денег, щедро выданных датским правительством, на новые органные трубы. С подушкой дело было совсем дрянь.

И я решила ее выкинуть, а уже потом тащить остальные вещи домой. Я взяла подушку, прошла несколько шагов. Что-то не так. Что-то не так.

И тут меня накрыло осознанием трагичности момента. Чертову масляную подушку, сочащуюся, будто кровью, черным оливковым жиром на прозрачный нежный асфальт, некуда выбросить. Всюду чистота. Раньше вот как было? Тебе надо выбросить сраную подушку в сраном Бушвике. Ты просто подходишь к ближайшей куче мусора и оставляешь там сраную подушку. Или, например, лежит бездомный человек – ты подкладываешь как раз под него эту подушку. Он проснется и еще и пососет ее, она питательная. То есть, это хороший поступок, помочь человеку масляной подушкой. Или, скажем, упоротый человек лежит прямо головой на камнях грязных – а ты ему масляную подушку дай, он и обрадуется. Опять же, будет чему впитывать слюну. То есть, это было с моей стороны совершенно инстинктивное действие – взять подушку и пойти подкладывать ее в окружающую срань.

Но срани больше нет – и вот я божественно красивой лунной августовской ночью хожу по вымытым с фиалковым мылом и ландышевым стиральным порошком улицах Бушвика с поганой масляной подушкой в руках. Квартал за кварталом, дом за домом. И мне некуда ее выбросить. Я никуда не вписываюсь с этим уродливым, диким, нелепым объектом – огромной белой ортопедической подушкой, насквозь пропитанной оливковым маслом.

В какой-то момент я поняла, как странно и кинематографично я смотрюсь среди этой чистоты с подушкой, которую некуда подбросить. Мне показалось, что все, кого я встречаю по пути, смотрят на меня осуждающе. Только бы не попались полицейские с собакой, мысленно взмолилась я, мне конец, я чужеродный элемент. Запихнуть подушку в чей-нибудь мусорный бак показалось мне преступлением. Я, обливаясь потом, аккуратно прислонила ее к пожарному гидранту (явно тоже вымытому фиалковой водой) и она тут же некрасиво протекла на него масляными струями. Это была наивысшая точка моего позора. Мы с подушкой были самым грязным конструктом Бушвика в эту ночь. Вообще, вероятно, это был один из самых дурацких моментов в моей жизни. Никогда не чувствовала себя так мерзко, как в ту ночь, подкладывая поганую подушку на самые чистые улицы во Вселенной.

Остаток ночи, к счастью, я занималась тем, что сортировала запорченные маслом вещи от незапорченных маслом вещей, а также пыталась навертеть себе временную подушку из хитроумно засунутого в наволочку одеяла системы «упокойник» (comforter). Повторюсь: чемоданы Самсонайт! Идеально выдерживают Масляный Удар. Впрочем, я не могу представить ситуацию, в которой чемодан переживает столкновение с бочкой оливкового масла. С другой стороны, если это случилось с тобой в Нью-Йорке, значит, это теперь случится с тобой везде.

Извините, мне просто нужно было это записать, потому что даже рассказанная история меня продолжала тревожить. Слишком уж четко была выстроена драматургия момента. Спасибо, спасибо.
Link31 comments|Leave a comment

пошел к себе в голову и выстрелил там в горы [May. 9th, 2016|01:47 pm]
deja vu смерть
  Недавно получилось устроить неплохую и эффектную презентацию того, чем я занимаюсь  (назовем это так) – я встретилась с Настей, которая белорус и сингер-сонграйтер, по пути из библиотеки (она там рядом живет), чудовищно злая из-за того, что забыла дома резиночку для волос. Настя захватила для меня из дома резиночку, мы пошли в кафе с кодовым названием «Moldy Burn», где я в режиме small talk (да, у меня это громоздковато получается) достала из сумки две замшелые, пахнущие тленом библиотечные книжки 50-х годов издания, необходимые мне для маленького независимого ресерча (я же учусь на Master Of Fine Arts, чорт подери!) и начала объяснять, зачем мне это понадобилось:

- Первая книжка – это биография биолога Пауля Каммерера. Он был ламаркианец и всю жизнь пытался доказать, что прижизненные страдания жабы определяют нечто страдательно-приспособленческое в последующей жабе-потомке, поэтому он в основном мучил всяких земноводных, размещая водяных животных на суше и проверяя, скажется ли это на их потомках – и, соответственно, сухопутных ящеров расселяя во всяких лужах и наблюдая, отрастут ли перепонки. Жизнь его закончилась трагично – кто-то выяснил, что он как-то покрасил жабу чернилами, разразился огромный скандал, все начали про это писать, был ужасный срач, все над ним насмехались, и тогда он пошел в горы и выстрелил себе в голову.

- Как это ужасно, - сказала Настя. – Кстати, вот ты переживала, что у тебя нет резинки для волос, а на книги надето две резинки.

- Вот именно! – обрадовалась я. – Я к этому и веду! Дело в том, что Каммерер всю жизнь коллекционировал акаузальные совпадения, про которые потом начнет писать Юнг, но он не мог их нормально категоризовать и поэтому категоризовал их буквально как шизофреник, разделяя их на «порядок» и «силу», закон и порядок, короче. Подряд три совпадения (скажем, когда тебе трижды где-то встретилось одно и то же число) – это совпадение третьего порядка. А если, скажем, одновременно по какой-то невероятной случайности ты, твоя подруга и твоя тетка вдруг послушали новый альбом Radiohead – невероятное совпадение! – это уже третьей силы совпадение. Также он их категоризовал немножко в стиле Борхеса: связанные с животными и жуками, вызванные любовью и переживаниями, транспортные, домашние, музыкальные, книжные, взятые из чужих снов, про детей или женщин. Короче, ничего толкового он не выяснил. И вот, короче, венгерский писатель, философ и трансгуманист Артур Кестлер написал его биографию – вот мы ее держим в руках, эту биографию, с жабой на обложке! Интересно, что Артур Кестлер тоже коллекционировал совпадения и даже написал об этом книгу – собственно, ее цитирует Стинг в своем альбоме с группой Police “Synchronicity”, а также еще вот последний альбом Police тоже называется в честь книжки Кестлера “Ghost In The Machine”. Но дело не в этом. Дело в том, что Артур Кестлер, написавший биографию Каммерера, тоже в итоге покончил с собой.

- Да, ничего такое совпадение, - сказала Настя. – Кстати, смотри, у меня в кармане откуда-то точно такая же резиночка, как на твоих книжках!

- Вот, по Каммереру это третий порядок: необходимость в резиночке, обнаружение резиночки на книжках, нахождение такой же резиночки в кармане. Короче, я подумала, что тот, кто напишет биографию Кестлера, тоже наверное должен покончить с собой. И знаешь что? Кестлер, оказывается, САМ ЕЕ НАПИСАЛ. Вот все и закольцевалось! Поэтому я взяла в библиотеке обе эти книжки – биографию Каммерера авторства Кестлера и автобиографию Кестлера авторства Кестлера. Тебе, наверное, это все скучно слушать, да?

- Нет, очень интересно, - вежливо сказала Настя.

Тут в кафе заиграла песня Police “Every Breath You Take” из альбома “Synchronicity”.

- Охуеть, - сказала Настя.

- Вот так оно и работает, - сказала я.

В принципе, получилось неплохо. Не уверена, правда, что получилось бы провести такую же эффектную презентацию для аудитории в 180 человек в моей маленькой летней школе в горах.




 
Link39 comments|Leave a comment

Невозможность речи, памяти и биоклея. [May. 1st, 2016|08:40 pm]
deja vu смерть
Пост в ЖЖ, предположим. Допустим, это теперь жанр: пост в ЖЖ . Хотя жанровых подвидов тут два: 1. Боже, это пост в ЖЖ, с ума сойти, раскачаем этот гроб хрустальный. 2. Я решила записывать каждый день чего-нибудь, например мая, а что, уже май? И оба чрезвычайно скучные. Никто не дочитает. С каждым годом меня все тяжелее дочитывать, хотя май всегда подкрадывается незаметно.

Если я пытаюсь вспомнить что-то про Минск, выплывают странные вещи: ровно те же, которые я так же отчаянно пыталась вспомнить про Минск в 2010, 2011, 2012, в каждый из этих пустых лет, в которые я чувствовала себя позорно застрявшей там, будто в паутине, будто в ловушке чужого времени.

Вспоминается какая-то чушь: например, как на концерте Depeche Mode меня забросали пластиковыми бутылками за панический приступ (когда у меня панический приступ, я застываю где стояла, заслоняю вид и порчу счастье покричать про в ботиночке моем пройдемся) и как потом мы два часа пилили пешком через промзону с Верой и Женей в магазин «Корона» по какой-то длинной и словно двойной некрасивой улице (кто-то, кажется, меня там ждал, меня кто-то всегда там ждал, но дождался в итоге совершенно не там, все вообще случилось не там). В Минске, как мне помнилось во времена еще Минска, все улицы некрасивые, но теперь мне ли это говорить, вправе ли я его ненавидеть? И была ли это ненависть? Не уверена, не уверена.

К чему вообще это все. В общем, я просидела две недели в деревне, в глуши, в домике уехавших на Карибы друзей, читая учебную литературу (Дэвид Бом, Артур Кестлер, Кларис Лиспектор, Сэмюэл Дилэни, как видим, все смешалось) и гуляя с собакой, которая завелась тут 5 лет назад, пока я лежала в этом же самом доме с пневмонией, пытаясь ее утешить бронхолитином и рижским бальзамом. С бронхолитином вышла травма (не будем о ней), рижский бальзам же сейчас попробовала откупорить, когда замерзла, возвращаясь с железнодорожной станции в ночи – и оказалось, что последний, кто его открывал и закрывал, была я же в 2011-м году (стрелял и думал попаду, о да). Так лечишь себя, лечишь, и только через пять лет обнаруживаешь себя каким-то алкоголиком в непьющем доме, откупоривая, как письмо в бутылке, неплохо выдержанный бальзам сурового разлива одного из самых неприятных моих лет. Сейчас годы занимательные зато, будто в армии. Косноязычие можно простить, мне как раз снился сон, где я сама откусила себе язык, а потом неловко пытаюсь как-то приладить его на место при помощи скреп и скотча, обнаруживая непоправимую бесчувственность, невосстановимую вязкость, паралич речи, отчего-то перекинувшийся с изкалеченного языка прямиком в мозг, как вирус.

Короче, чтобы как-то себя развлечь и отвлечь от чтения и саморазвития, я зачем-то попыталась почитать этот ЖЖ за лето 2013 года – тогда я записывала каждый день лета, чтобы проверить, справлюсь ли (справилась и тут же улетела на месяц в Нью-Йорк, как обычно), удастся ли накачать обратно эту мышцу воли и текста (удалось), получится ли сохранить это все – и вот теперь вижу, что получилось. Это какой-то гребаный хрустальный шар с законсервированными жестяными рыбами (никто не рассчитывал на живость и аквариумность этой конструкции) – можно даже издавать отдельной небольшой книжкой. Название я еще не продумала, но наверняка «Минск, я тебя ненавижу» уже нельзя, из Нью-Йорка так называть книги запрещено, их можно называть так только прямиком из Минска, как из могилки, мертвец имеет право обращаться к своему гробу по имени, панибратски жать отсутствие руки праху своему, устраивать чемпионат жемчугового ныряния в зеленой воде легких своих. И обязательно каким-нибудь декоративным тиражом, десять, одиннадцать, тринадцать (не очень легко находиться в стране, где число тринадцать вычеркивают, например, в некоторых зданиях тут нету тринадцатых этажей – самое место для меня, идеальное занятие, занимать и сквотизировать эти призрачные этажи, основывать риэлторскую контору, расселяющую людей по этажам-призракам) – но я отвлекаюсь, черт подери, потому что это все невыговариваемое, невыплавляемое в текст, невозможное.

В общем, пока я это перечитывала, меня не оставляло ощущение, что я все время стыдилась того, что живу в Минске. Кажется, оно так и было. Каждое лето все повторялось, как кошмарный сон – мои уехавшие друзья возвращались в Минск из Крыма, из Варшавы, из Москвы, из Будапешта, из Праги, из Берлина, из других красивых живых мест, из мест для жизни, мест для счастья – чтобы, повидав меня и немножко пошутив по поводу трагикомичной смены баров на какие-нибудь другие бары, снова уехать в места для жизни, обязательно отметив при этом, что Минск не меняется, и я тоже не меняюсь, стойко и преданно оставаясь на рубежах этого пустынного, ледяного пространства стражем пустоты, невидимым певцом странности, щенком старенького цербера, тонким проростком зеленого горошка, которым, как общеизвестно, питается Смерть. Мне всегда было неловко общаться с ними – как будто бы я немножко умерла, а они приезжают в Минск из некоей истинной жизни, будто на могилку юности своей. Некоторые из них были со мной даже немного жестоки – скажем, я почему-то до сих пор не могу забыть, как насмешливо обронил друг и брат мой Ян что-то в духе «прикольно приезжать в Минск, у меня все постоянно меняется, столько событий, каждый год все новое, какие-то ивенты, события, а вы тут одним и тем же занимаетесь, и ты мне рассказываешь все про тех же людей, про те же проблемы, те же переживания, у тебя вообще ничего в жизни не меняется». Почему-то меня это травмировало – у меня ничего в жизни не меняется? Какой стыд. Так хотелось что-нибудь изменить в жизни, чтобы доказать им – мобильным, легким на подъем, меняющим вообще все – что я не уезжаю из Минска только потому, что иногда отсутствие действия есть самое крутое действие. Потому что я выбираю пустоту и неясность, а этот пустой город – лучшее вместилище неясности и пустоты, и чего-то еще, и чего-то еще. Хаос и абсурд, тихая недвижимая река, похожая на целлофановую дымку, здания-призраки, памятники отсутствию, проспекты и улицы, меняющиеся названиями, дома ненависти нашей, имитация улиц из прошлого, которых никогда не было. Призрачная архитектура, похожая на несуществующую книжку комиксов «Симулякры Бодрийара для самых маленьких». И эти мои впоследствии навязчивые агорабофические сны о Минске, где я иду какой-нибудь очередной его широкой улицей, чувствуя спиной ледяное дыхание остановившейся реки где-то близ заброшенных заводов на Октябрьской, и думая: как страшно, ведь этот чортов город так хорошо простреливается.

Я ужасно мечтала уехать из Минска на пару лет, чтобы получить и заслужить право жить в нем как сильный человек, а не зависший посреди этих рассветных, туманных, идеально простреливающихся речных улиц, слабак, у которого ничего не меняется десятилетиями: те же друзья, та же любимая музыка, те же кинорежиссеры, те же травмирующие имена или фамилии. Да уж, вы приехали из Москвы, а я тут говорю с вами о том, как мы отлично сгоняли на концерт Моррисси, сколько можно, ты этого Моррисси с 15 лет слушаешь, что-нибудь с твоих 15 лет изменилось?

Здесь, в Нью-Йорке, я очень четко и ясно поняла, что с моих 15 лет почти ничего во мне не изменилось – как минимум в области каких-то морально-эстетических взглядов. Друзья все те же (с хозяином домика в деревне я познакомилась именно в этом нежном возрасте), интересы все те же (вчера я купила билет на концерт Пола Маккартни, делаю это каждые пять-шесть лет), книги те же, ничего не меняется, но здесь это почему-то не выглядит таким стыдным, потому что все, что в моей жизни не меняется, здесь почему-то живое и меняется вместе со мной. Уже не стыдно, не неловко, нормально. Теперь друзья приезжают ко мне в Нью-Йорк – и это не так травматично, как когда они приезжали ко мне в Минск. Я ужасно стыдилась себя в нем, как будто я некрасивая и странная музейная вещь. Но на своих минских друзей я смотрю совершенно не так – мне не кажется, что они застыли в безвременьи и пустоте – скорей, мне неловко и странно, что я сама себя временно изъяла из этого неделимого, неизменного пространства, и, получается, когда бы я ни вернула себя на место, вся система от этого даже не дрогнет, ничего не изменится, как будто бы я изъяла просто некую аккуратную копию (и вот здесь мне изменяет речь, обратите внимание, калька с английского же!). Весь Минск стоит на идее этой фрактальной recurring копии себя самого и всего, что его составляет – что из него ни изымай, ничего не изменится, поэтому и возвращение изъятого почти всегда ничего не меняет. Так, наверное, впервые покидая тело, удивляешься тому, что покинувший тебя навсегда все равно ты сам и есть; а вернувшись в него, равноценно удивляешься тому, что вернувшийся эквивалентен телу еще до момента разрыва. Словно бы отмена разрыва отменяет все обстоятельства, этому разрыву соответствующие.

И вот сейчас я догадываюсь, что все было наоборот – это не к кому-то на воображаемые могилки они приезжали в мир статики и лучистой стыдной неизменности. Это же они к себе до разрыва возвращались, при этом и так никогда от себя не отходя ни на шаг, если подумать. Возвращение такого рода всегда ощущается немного неуютно. Одно дело – вернуться домой, где не был несколько лет, и обнаружить, что в твоей комнате все по-прежнему (сразу начинаешь подозревать, что на самом деле умер). Другое – обнаружить в этой комнате себя самого, хотя мебель вроде другая, и компьютер какой-то новой модели, и ковер кто-то выбросил. А ты вот там сидел все это время и не выходил из комнаты, не совершал ошибку. Ковер, может, в окно просто вышвырнул. Ковер, летящий из окна, между прочим, тоже отлично простреливается.

У меня мигрень, поэтому я так путано пишу, но мне важно это записать, наверное.  Находясь в некоем разрыве с местом, о временном разрыве с которым я мечтала во время этих неловких, полных стыда и смущения встреч со счастливо уехавшими в иные прекрасные миры, я вдруг осознала кромешную невозможность говорения об этом разрыве. Тот самый откушенный и нелепо прилаженный на место бесчувственный, бесполезный язык, транслирующий свое отсутствие тонуса мозгу и мышлению. Все окончательные формулировки могут выглядеть обидными – ведь теперь я как будто не имею права писать о том, как мне было тягостно в Минске (хотя пока я была там, я лишь об этом и писала – и о боги, как же меня эта невыносимая тяжесть вдохновляла!). Или, что хуже, лживыми – если я перечитаю этот мучительный потоп сознания, мне как минимум пару раз станет стыдно за написанное. Сколько стыда в одном тексте, ну.

Но вот интересный момент – некоторые мои минские друзья ведут свои аккаунты в социальных сетях – инстаграм, фейсбук – только в поездках, в городах для жизни, в Нью-Йорке, в Берлине, в Варшаве, в Таиланде, где-то еще. Во всяком случае, это бросается мне в глаза, пусть это и не очень точное наблюдение (каждый из них может ткнуть в меня – социальные сети тоже неплохо простреливаются – парочкой милых минских селфи, и я признаю: виновата, не рассмотрела, обобщила!) – как будто в Минске они не до конца живы, не совсем полностью являются собой, будто бы все, происходящее там, не совсем жизнь, а что-то иное. Но я издревле адепт не совсем жизни и поклонник чего-то немного иного, поэтому все это невозможно осудить. Я и сама регулярно выезжала в иные миры немножечко пожить. Даже в Вильнюс, бывает, поедешь на день – вот уже и пожил. В Вильнюсе никто никогда не выстрелит тебе в спину, потому что рискует подстрелить при этом полгорода, так причудливо выстроены там время и пространство. В Нью-Йорке перестрелки вообще почти всегда ограничены буквально одним-двумя блоками (впрочем, все эти блоки чаще всего оказываются в пешей доступности от моего дома, но я сама райончик-то выбирала). Но, тем не менее, если и присутствует во мне некая тоска по Минску, то только в виде тоски по тоске, нехватке паники, отсутствия этого привычного ледяного речного холода за спиной, приятного и пустого чувства нахождения там, где нет времени, только пространство. Сколько угодно превосходного пространства, светлого-светлого, чистого-чистого. Но вправе ли я теперь анализировать пространство, из которого я себя изъяла, тщательно перерисовав контуры и вынув фрагмент, не нарушив мнимой целостности этого неделимого текучего пласта небытия? Дают ли мои чертовы 90 дней летнего Минска, тщательно записанные, мне право на 90 или хотя бы 45 маленьких милых воспоминаний об этом пустом городе? Кажется, нет. Надо было в том сне прикреплять язык к гортани каким-нибудь биоклеем, в ампутационного свойства снах фармакология всегда на высоте, не то что в жизни.

О ужас, поняла я в какой-то момент, да это же было мое последнее лето в Минске. Вот оно что. Как чувствовала! Летом 2014 года я провела в Минске буквально пару недель (потом я уехала в, ясное дело, Нью-Йорк, и вернулась только осенью). Летом пятнадцатого я уже была студент летней магистратуры, какой Минск, вы что. С другой стороны, почему последнее? Почему бы мне не провести в Минске какое-нибудь грядущее лето неясного еще будущего? Несомненно, проведу, тут уж к бабке не ходи. Но тем не менее – записывая какое-нибудь лето, всегда помните, что оно может оказаться последним. Вот так пишем непонятно кому непонятно что, а на самом деле себе что-то вроде книги в будущее написали, красота. Нашелся идеальный читатель. Вот и это все я через три года почитаю и устрашусь.

Тем не менее, что я вообще помню? Помню только места и обстоятельства, где у меня случались панические атаки: парк Челюскинцев, летний вечер, сумрачно выплывающие из кустов фигуры гигантских пластиковых лебедей. Дворик за магазином «Океан», где я сижу, согнувшись в три погибели (какая точная метафора) на кислотных минских цветов скамейке (звенящий, как пощечина или железнодорожный детский вой «минский желтый», саднящий и гадкий, как шепот, шерстяной «минский красный», земляной гудящий насекомым «минский зеленый») и пытаюсь набрать чей-нибудь номер, но пальцы не попадают по кнопкам, потому что кнопок у айфона нет (кошмар, снится до сих пор). Магазин спортивных товаров на трамвайном кольце около кладбища и кинотеатра «Мир» (не могу найти место, чтобы спрятаться, начинаю плакать; не для меня ли потом на кладбище установили мемориальную будочку аутиста, где можно пообщаться со всеми умершими минчанами последством интерактивного экрана!). Ботанический сад с яблоневыми аллеями, где я пытаюсь расслабиться и посидеть на скамейке – но все не то, скамейка не та, я сажусь на следующую и на следующую, но я фатально напряжена, скамейка этого текучего и бледного, как талая вода и крапчатый клекот февральских сосулек, «минского серого», палитра Минска в моей памяти превратила меня в неожиданного синестетика, кто бы мог подумать? Минское метро и какие-то замедленные шерстяные зомби, вяло влекущиеся ко мне из-за охристых, зыбких столбов. Река Свислочь в районе Немиги – не могу, не могу, постоянная боль, вот я стою под мостом и мне ломит виски и шею, в горле ком, вокруг плывут на лодках, велосипедах и скейтбордах чужие счастливые люди, обживающие, обжимающие это ломкое, круглое, монолитное и приветливое к ним пространство. Я не могу вспомнить ни одной точки счастья, ни одного фрагмента покоя. Только паника, только цвет, только звук, иногда бегущая строка, ведь в Минске через многие объекты пространства каким-то мистическим мостом переброшена бегущая строка, как правило, абсолютно бессмысленная, автохтонный пожарный извещатель, что-то такое.

Однокурсница мне этим летом показывала свою видеосъемку Минска – мне стало физически больно от цветов, которыми была выкрашена табличка «Детский парк имени Горького», это был тошнотворный, глубокий, как инфразвук «минский синий», опять этот «минский красный» и, кажется, эта сиреноподобная разновидность «минского желтого», от которой хочется отрезать себе уши, невозможно, невозможно. На моих глазах выступили слезы, было такое ощущение, что меня только что с размаху ударили по лицу. Дальше, кстати, в ее видео как раз люди начали бить друг друга по лицу (обычное дело для утреннего парка Горького), но мне уже было как-то наплевать – никогда раньше изображения или видео Минска не вызывали у меня такой необъяснимо физиологической реакции. Здесь, в Нью-Йорке, таких цветов нет вообще. Все минские цвета существуют только в Минске, это точно. Что-то они такое в краску подмешивают. Сурьму, свинец. Слезы. Не знаю.

Кажется, у меня так и не получилось ничего толком сформулировать. Но мне было дико важно хоть что-нибудь написать этим отваливающимся, неприживающимся возвращенным из небытия языком. Снявши голову, как говорится, по языку не плачут, но тем не менее. Синестезия, распад памяти, утрата речи. Цвет, бессмыслица, мимофант (не знаю, зачем я приплела мимофанта).

Здесь нужно, наверное, как-то все проиллюстрировать картинкой или песенкой, пускай это будет новая песня «Петли Пристрастия», неожиданно записавшей альбом о том, как я себя все эти годы ощущала в Минске. Буддизм, вот это что. Жизнерадостный, как саркофаг, одушевлен, как сервант, игривый, как статуя.



P.S. Кстати, питающаяся зеленым горошком минская Смерть, говорят, переехала в Вильнюс или как минимум частенько там бывает. Смерть часто видят на границе. Саша недавно рассказывала историю о том, как Смерть попыталась перехитрить пограничника, встав в очередь для граждан Евросоюза: «Но пограничник долго ее держал, пропускал других людей, а хитрую Смерть – нет. И в последнюю очередь все-таки взял документы Смерти. И оказалось, что у Смерти новенькая виза, первый раз по ней въезжает. "И отпечатки пальцев тоже новые", - пошутила Смерть».

Вот видишь, Татьяна, в Минске теперь так одиноко и грустно, что даже Смерть переехала.

И отпечатки пальцев, несомненно, тоже новые. 
Link25 comments|Leave a comment

and the sky is grey [Feb. 5th, 2016|06:31 pm]
deja vu смерть
Нью-Йорк, с самого утра снова снег; мой сосед из Лос-Анджелеса, вторую неделю страдающий от тяжелейшего бронхита, громко слушает песню California Dreaming и, сотрясаемый кашлем, подпевает из последних сил.
Мне необходимо было это записать, потому что я с самого детства думала о том, возможна ли вообще в моей жизни такая ситуация, когда данную композицию можно будет, так сказать, услышать в ее natural environment - ситуации, где она будет происходить запредельно и точно к месту, из таинственного заклинания чужого волшебного мира став утилитарной конструкцией.
Мир передал мне соль, о. 
Link10 comments|Leave a comment

о танненбаум, двоение кота и мой первый нью-йоркский мертвец. [Dec. 28th, 2015|11:24 am]
deja vu смерть
У меня уже было два Рождества в Нью-Йорке, первое пять лет назад с убийственными снегами по пояс, второе - с крокусами, ярко-кровавыми птицами-кардиналами за окном и плюс двадцатью градусами неразменного моего Цельсия (удивительно, что и рождество, и цельсия я пишу с большой буквы). В первое мы по страшному морозу медленными шагами шли по океаническому шоссе с Леной и уткой в скорбной чугунной утятнице, плотно укутанной в мохеровое полотенце. Второе было совсем другим - я проснулась в тихом польском хипстерском райончике, куда я на неделю перебралась смотрителем большой меховой кошки друга Н. - и поняла, что происходит что-то экологически страшное: по улице бегают подростки в майках на бретельках, хипстеры торопливо раздевают, будто луковицу, огромную потную собаку с квадратной головой, разбрасывая ее фуфаечки и блестки прямо на асфальт, в голове тяжко катается медный сосудистый бубенец. К другу Н. я приперлась в пуховике, поэтому пришлось взять ее дизайнерскую ветровку с проволочным воротником и пойти срочно вон из дома - к другу Л., смотрителем маленького черного котика которого я также была назначена на эту неделю.
То есть, прямо перед новым годом у меня получилась кошачья неделя - я жила с большой меховой кошкой друга Н. и каждый день ездила кормить и утешать маленького черного котика друга Л. Это чтобы понять логистику. Черный котик живет в той части Бруклина, где никогда нет людей вообще, только автосервисы и ирландские пабы, все.
По дороге я решила устроить себе красивый завтрак - сочельник все-таки, как никак. Взяв в исполненном цветами и музыкой хипстерском кафе дико дорогой капуччино и какую-то экологическую роскошную фню с фетой, кэйлом и карамелизованным луком, я пошла к реченьке в Трансмиттер Парк. Вообще, это хороший парк, мы там не так давно наблюдали суперлуну, преследуемые шатким, немного разбухшим водяным человеком, который то плескался в камнях, будто журавель из преисподней, то сидел на траве и курил черную гранитную трубку, плюясь и изрыгая проклятия на подземном уже языке, ясное дело. В парке не было ни души, только три черные странные фигуры в костюмах ортодоксальных евреев.
"Вот и Рождество, - почему-то подумала я, спускаясь к свинцового цвета реке и жуя фню с фетой - Как красив утренний Манхэттэн в сочельник. Дорогой дедушка, подари мне, пожалуйста, гринкарту и пятьдесят билетов на самолет".
Тут я поняла, что мой мозг немного игнорирует сложившуюся ситуацию. Ситуация в парке была такая - около воды лежал мертвый человек, и два задумчивых судмедэксперта заворачивали его, будто рождественский подарок, в два слоя хрустящего целлофана, вначале белого, ангельского, а потом черного, транспортировочного. На мертвом человеке уже затягивали ремни, они чуть потрескивали от напряжения. Всю эту сцену полупрозрачные, сфокусированные хасиды фотографировали на огромные черные фотоаппараты с раздувшимися, гремучими объективами. Больше в парке никого не было и ничего не происходило.
Я подошла к хасидам и спросила: это ваш знакомый? Они отвернулись и что-то неприветливо пробормотали.
Меня многие могут сейчас обвинить в расизме, но я чудовищно, чудовищно не люблю, когда люди фотографируют, записывают  на видео или просто с любопытством фиксируют взглядом чужие беды, случившиеся внезапно просто так на улице. Возможно, это что-то личное, не знаю (как-то у меня в жизни был такой момент: стоишь и видишь, что все на тебя смотрят и никто не помогает). Но тут, в Нью-Йорке, если я вижу, что где-то происходит фигня, а кто-то подошел и рассматривает фигню с видом почетного зрителя, внезапно оказавшегося на замечательном представлении, этот человек всегда оказывается в костюме хасида, черт бы его побрал! Скажем, на улице латиноамериканец женщину свою поколотил - кто-то полицию вызовет, кто-то посмеется, а человек в костюме хасида подойдет и начнет увлеченно смотреть, а то и видео снимать. Пожар, опять же - все бегают с ведрами, кто-то перепарковывается, чтобы пылающий хромированный автомобиль о семи шлангах проехал, и тут приходит человек сто в костюмах хасидов, и у каждого видеокамера, и они уже делают видеоуголок как раз там, где теперь хрен припаркуешься. Или просто вот ты идешь по улице и стало плохо, упал. Все или мимо пройдут, или спросят, в порядке ли ты, а вот кто-нибудь подойдет и будет тебя снимать на видео, и угадайте, в каком он будет костюме, этот человек? Вот-вот. Простите, убейте меня, я расист, потому что люди, которые делают то, что меня больше всего бесит, почему-то одеты как представители одной религиозной группы. Возможно, конечно, это какая-то отдельная ветвь хасидизма, например, какие-нибудь "свидетели последних времен", чья функция - бесстрастно документировать общечеловеческий пиздец.
Теперь, когда меня расфрендили все хасиды, я могу поделиться своей методикой противостояния этому всему (она называется "подглядывание за подглядывающими": обычно я начинаю снимать их в ответ. Это мой маленький протест, мой нелепый акционизм, мои горящие руки и пылающая дверь. Они ничего не говорят мне, потому что, как правило, они меня даже не воспринимают как живого человека - я для них просто мебель, предмет, случайная вещь живая из области тех различной степени оживленности вещей, одна из которых сейчас мертвая ждет на камнях, упакованная в два слоя целлофана. Вообще у меня получились очень красивые фотографии: свинцовое, ледяное небо, распаренный густой жаркий воздух, санитары несут в машину труп, и в трех разных точках этого парного, водяного, зыбкого парка стоят три огромных человека в костюмах хасидов и фотографируют это все скорбно и спокойно, как будто всего мира не существует, а сакральное знание об этом грохочущем массиве тотального несуществования доступно лишь им.
Потом приехала полиция и основательно доебалась до этих людей, поэтому я с чувством выполненного долга отправилась к метро. Вообще, это был мой первый мертвец в Нью-Йорке. До этого я почему-то думала, что в Нью-Йорке не умирают. Возможно, это даже был тот водяной - было ощущение, что он доиграется, не выйдет вовремя из чугунных вод Гудзона утренней амбистомой, не успеет проглотить живительный хлад речного янтаря до рассвета. Жабры не раскроются, легкие не расправятся.

Маленький черный кот, до которого я доехала в каком-то скорбном настроении, бодает меня головой с легким картонным стуком: тюк. тюк. Среди его предков наверняка были ориенталы - это человеко-ориентированный кот, говорливый и несуразный, как деревянная игрушка. Бегает, смешно стуча лапами по полу. Не ест, требует общения. Замечаю, что гранулы его сухого корма растащили по всей кухне трудолюбивые муравчики, расчертившие кухню ровными медленными линиями, будто караван с верблюдами.

Встречаюсь выпить кофе с Настей где-то ровно посередине между двумя этими котами - возмущенно рассказываю про опыт моей первой встречи с мертвецом в Нью-Йорке. Настя живет тут уже лет пять, она насмотрелась на мертвецов, ей скучно. Выходя из кафе, видим, как в вагончик "Скорой" грузят недвижимого человека в одном ботинке.
- Вот и еще один мертвец, - торжественно говорю я. - День такой. Все двоится.
- Он живой, - мрачно ответствует Настя, - Вроде он шевелился. Когда его туда заталкивали, он как-то шевелил головой, кажется.
Медики достали тогда белую простыню и начали заворачивать в нее человека.
- Один ботинок, - сказала я. - Наверное, сбила машина. Если два ботинка - умер. Если один - умер ровно наполовину.
- Живой, - повторяла Настя, - Его укутали в простынку, чтобы он не замерз.
(И эти люди потом не могут досмотреть до конца фильм Ex-Drummer)
Человека увезли. Я как-то неподобающе торжественно попрощалась, как будто мы вдвоем только что сняли блокбастер, но "Оскара" решили дать кому-то одному, но еще не ясно, кому, и ушла в метро. Там я раскрыла найденную дома у друга Н. белую, как смерть, оккультную книжку с названием MAGIK: MODERN ALCHEMY AND OCCULT PSYCHOLOGY и красивой каббалистической шестиугольной мандалой на обложке и сидела, окруженная этой книгой, как защитным полем - я заметила, что когда я ее читаю в метро, все от меня отсаживаются. Американцы чудовищно суеверны. Да, это обобщение. Да, я в курсе, что оно неправильное.

Рождество я встречала одна с белой пушистой кошкой и бутылкой вина. За окном сидела перепачканная в земле белка и выедала из цветочного горшка какие-то трагически проросшие зимние бутоны, вероятно, спасая их от разочарования. Настроение было праздничное и торжественное - вообще, здешние праздники очень всепроникающие, даже в тех случаях, когда они не касаются тебя лично: эфирное коллективное праздничное сознание тут, что ли, более диффузное и тонкое, чем у нас (не думаю, что иностранец в постсоветских условиях начнет подсчитывать индекс оливье - это я недавно в белорусской газете прочитала, "индекс оливье", о господи), все было преисполнено смысла и благодати, и даже двоящийся мертвец в контексте сдвоенных котиков как будто говорил мне: все хорошо, все со всем совпало, все удвоилось, ведь ты помнишь, что вещь удвоенная исчезает, а утроенная - переходит на ту сторону, а одинарной вещи вообще не существует и никогда не существовало.

Как тут, впрочем, вспомнишь, когда я каждую ночь ищу в своей минской квартире книгу Кена Кизи "Порой нестерпимо хочется" и вечно нахожу ее не ту, не там или не в том переводе. Вот мой главный кошмар, судя по всему: не тот перевод.
Link37 comments|Leave a comment

11, 11 [Nov. 11th, 2015|08:10 pm]
deja vu смерть
Патти Смит в одном из недавних интервью дает любопытное определение доверию – когда скачешь на лошади, которая должна перепрыгнуть через ручей, в мгновение прыжка важно целиком и безоговорочно верить как в лошадь, так и в судьбу; малейшего колебания и сомнения достаточно, чтобы зародить в лошади страх, позволяющий ей споткнуться и свернуть тебе шею. Доверие формируется не безрассудной уверенностью, но свободой как отсутствием скованности сомнением. Меня очень зацепила эта аналогия, но, кажется, в моей жизни все в этом смысле складывается слишком причудливо из-за того, что в вопросах доверия я ставлю себя даже не на место всадника или лошади. По-моему, я на месте ручья. Или через меня ловко перепрыгнут, или рядом будет корчиться кто-то со сломанной шеей. Доверие, таким образом, является чем-то внешним, определяющим наполнение и суть реальности вокруг, но не связанное с волей и отождествлением. А зря, зря.  Ведь такие прекрасные вещи: воля, отождествление.

И вот, говоря о доверии. Ровно год назад пережила важный и странный опыт, возможно, первый в жизни подобный -  близкое животное, домашний зверь мой умер у меня на груди, пока я бежала с ним, задыхающимся, в клинику, находящуюся в трехстах метрах от дома, осторожно придерживая его рукой под пальто. Это было похоже на разряд электричества, пробежавший по позвоночнику, как мгновенный поезд сразу отовсюду во все возможные конечные станции навсегда – в какое-то мгновение я поняла, что иду одна. Это было не телесное, не физическое понимание, и тем более не нечто, связанное с разумом или интуицией – скорей, разъединение прямо под сердцем какого-то сложного и понятного механизма на ряд простых и уже неуловимых механизмов, непонятных, невоспринимаемых. Моментальная данность отрыва. Оказывается, есть и еще одна разновидность переживания смерти, связанная с этим мгновенным электричеством разъединения. Когда я все же зашла в клинику, и врач, которому я до этого звонила и предупредила, что нам срочно нужна помощь, осторожно расстегнул мое пальто, почти вскрикнув от сопереживания, и предложил попробовать его реанимировать, я услышала, как говорю: нет, это невозможно, я не могу позволить ему умереть еще раз, никто не должен проходить этот путь дважды.

Решила это записать, не знаю зачем. Видимо, чтобы не забыть.
Link9 comments|Leave a comment

Лукашенко в сновидениях белорусского народа [Oct. 9th, 2015|01:16 pm]
deja vu смерть
У нас в Беларуси на днях, может, послезавтра, снова выборы. По этому поводу я закончила свое достаточно давнее исследование и таки решила поздравить нашего вечного и непреходящего этой открыткой из коллективного бессознательного. Думаю, важным поворотным моментом является то, что когда его выбирали в первый раз, я не имела права голосовать, а когда его выберут в этот раз, я уже имею право баллотироваться в кандидаты. Что изменилось за эти годы? В моем отношении к некоторым вещам - практически ничего.

Текст тут.
Link8 comments|Leave a comment

Рушди и апельсины. Записать, чтобы не забыть. [Sep. 24th, 2015|01:16 pm]
deja vu смерть
Видела живого Салмана Рушди - вопреки представлениям о том, что это будет мрачно бубнящий дед, он оказался из тех бодреньких британских дядюшек, которыми, безусловно, являются Питер Кристоферсон и Питер Гэбриел; теперь они сложились в жизнерадостную флегматичную троицу и сияют кто откуда, некоторые не отсюда. Разумеется, притащила на подпись книжку "Ground Beneath Her Feet", которая одно время была у меня настольная, дала имя этому журналу (ох да), познакомила меня с кучей прекрасных людей и вообще была мне колыбель, успокоение и гид по исчезновению (не очень-то удивительно, что уезжая из Минска в Нью-Йорк на достаточно неопределенное на тот момент время, я взяла с собой именно ее, а вторую мою настольную книгу, того самого зеленого Кизи почему-то оставила, решив, что ей пока надо быть дома и вообще лучше не рисковать, вдруг потеряется багаж, а книга такая во всей вселенной только одна). Вспомнила, что купила я ее в самом начале 2001 года в Москве - тогда я как раз прочитала дико крутую рецензию на нее Ильи Кормильцева и поняла, что мне смерть как нужна эта книга.

Наткнулась я на нее в достаточно специфичной ситуации: в феврале мы с Андрусем решили поехать на концерт Мэрилина Мэнсона, потому что мы дико любили Мэрилина Мэнсона и подозревали, что до его концерта в Минске многие из нас, вероятнее всего, не доживут (и не дожили же!). Поездка в Москву на Мэнсона была веселой: мы взяли с собой пакет с косяками (я как раз приехала из Голландии и у меня был полон дом таких пакетов - понять и осмыслить, почему в двадцатилетнем возрасте мне было не страшно везти с собой в автобусе через всю Европу пакет с косяками, теперь я не могу: вероятно, особый род юношеской оголтелой беспечности плюс осознание себя ребенком, кто ж ребенка судить-то будет и в тюрьму сажать), чемодан апельсинов, пакет с глазированными сырками (Андрусь) и 20 долларов денег на двоих (повторяю, я только приехала из Голландии, поэтому денег у меня не было, все ушло на пакет косяков). Мы ехали в Москву всю ночь в автобусе, прямо перед нами сидели то ли Безкоровайный и Катя Май, будущие супруги (или это было в 1998, когда мы ездили на Red Hot Chili Peppers?), то ли Безкоровайный и Оля Кирюшкина, то ли просто Оля Кирюшкина с друганами, я мало что помню, и, кажется, полная редакция металлического журнала "Легион" и сопровождаемые ими непреодолимые водочные батареи до потолка, тяжелая артиллерия, анархия и ярость. Помню я только то, что концерт перенесли на следующий день и выяснилось, что нам нужно будет почти двое суток жить и ночевать в автобусе, припаркованном где-то недалеко от Проспекта Мира. Денег у нас было 20 долларов, да-да. Мы хотели их сберечь, купить хлеба и молока, значков и ушанок, но зачем-то пошли греться в книжный магазин "Москва", там я увидела эту книжку Рушди и совершенно расклеилась - мне была чудовищно нужна эта книга прямо сейчас; поэтому практически все 20 долларов на нее и ушли. Раскрыв книгу прямо в магазине, я чуть не разрыдалась - мне в мои чертовы 20 лет была адски нужна такая книжка, и вот она, оказывается, существует, и я ее купила! Мы посидели на полу в магазине и почитали еще всяких книжек, потом пошли пешком к автобусу, там редакция металлического журнала "Легион" уже лежала по всему салону пьяная и ненавидящая творчество Мэрилина Мэнсона, и было очень страшно, водочная батарея редела, нас даже, кажется, угостили стаканчиком, не помню. Мы сбежали из автобуса и полночи сидели у подножия стадиона, безуспешно пытаясь выкурить мой пакет с косяками. Периодически я обледенелыми пальцами раскрывала книжку Рушди и что-нибудь случайное из нее цитировала про ощущение дома, рок-н-ролл, отъезд и пустоту. Андрусь ел сырки. Апельсины мы решили сберечь на второй день, денег у нас не было. В три часа ночи мы вернулись в автобус, там было наблевано, но зато все уже спали. Утром мы пошли в Макдональдс на Проспекте Мира, умылись, почистили зубы водой с мылом, съели по сырку, возможно, выкурили еще пару косяков, немножко почитали книгу Рушди. На концерт Мэрилина Мэнсона, ясное дело, мы шли свежие, бодрые и веселые, и милиционеры на входе конфисковали у нас апельсины, которые мы взяли с собой, чтобы подкрепиться.
- У вас же водка туда закачана! - сообщили они, выдавливая апельсины в мусорный бак. Так я немножко возненавидела Россию. Нам никогда не пришло бы в голову закачивать водку в апельсины. У нас больше не оставалось никакой еды. Только чертовы косяки, которые все не заканчивались. Не знаю, зачем я их привезла из Голландии. Не знаю, не понимаю ничего вообще.
Концерт Мэрилина Мэнсона я помню с трудом - запомнилось только то, что когда клавишник Мадонна расколотил свои клавиши о сцену и выбросил их в толпу, они благодатно упали мне на голову и это было счастье, и даже конфискованные апельсины забылись, хотя это была чудовищная несправедливость, конечно - я даже концерт не помню, а рожу этого милиционера не забуду никогда. Я до сих пор где-то храню кусочек этих клавиш. Как будто тогда какой-то фрагментик моей жизни откололся и надо было непременно забрать его с собой.
Книга Рушди оказалась каким-то натуральным шоком, я еле с ней справилась - в том нежном возрасте казалось, что он написал ее персонально для меня. Я тут же сменила все свои виртуальные никнэймы на те, что были в этой книжке, напропалую ее цитировала, пару раз даже поплакала над ней, а ведь я не так часто плакала над литературой. Над курсом античной литературы, может, плакала немного, разве что, но неважно. Всю жизнь, короче, книжка дурацкая сломала.

Ну и вот, через 14 лет после этой истории я пришла на встречу Рушди с читателями в книжный магазин в Нью-Йорке: там не было особых толп, пришло человек 150, наверное, каждый спокойно подходил и подписывал у него новые и старые книжки. Передо мной книгу подписывал какой-то высокий художественно небритый клерк с надменным лицом.
- Как вас зовут? Как-как? - переспрашивал Рушди.
- Андрусь, - отвечал он. - Андрусь. A-n-d-r-u-s.
Я вытаращилась на клерка как на привидение. Рушди подписал ему книжку, что-то вроде "Дорогому Андрусю на память о встрече", ну хорошо.
Я выложила перед ним эту чертову землю, переплетенную в коричневую бумагу с листочками, и попросила просто расписаться, ничего на ней не писать такого персонального, чего уж теперь.
- Вообще ничего? Просто подпись? - удивился он.
- Да, потому что это была моя любимая книга, - объяснила я.
- Да это видно, в общем-то, - сказал он, задумчиво проведя пальцами по переплету, на котором моим паранормально ровненьким 20-летним почерком было написано "Salman Rushdie. Ground Beneath Her Feet".

Вроде как будто и какой-то круг замкнулся, или какой-то цикл завершился, а ничего не произошло и ничего не изменилось.

По этому поводу сегодня ночью снился Андрусь, на которого я чудовищно ругалась за то, что он, оказывается, не читал обеих моих книжек, и несмотря на то, что причины, по которым он их не читал, были неоспоримо уважительными, гневу и отчаянию моему не было предела. Ну что ж, во сне все живы, это понятно. А апельсинки-то ваши наколотые.
Link42 comments|Leave a comment

не его! не его! моя! [Jul. 11th, 2015|11:33 am]
deja vu смерть

Забыла записать: недавно снился сон о том, как я привожу группу каких-то уважаемых людей, возможно, кураторов или арт-журналистов, на 72-ю улицу в Манхэттэне к дому Дакота, тому самому, с газовыми фонарями, и с некоторым триумфом показываю капли засохшей крови на тротуаре:

"Видите кровь? - говорю им я, - Так это моя кровь, меня тут вчера подстрелили, на том же самом месте, где и Джона Леннона 35 лет назад, понимаете? Понимаете, какое совпадение? Убили Леннона, а кровь - моя, моя! Меня тут вчера подбили, подстрелили! Стоит отметить, что данный жанр литературной подмены крови убитого поэта на собственную достаточно распространен в мировой культуре. Вот, скажем, сейчас я прочитаю вам стихи Пригова, Дмитрия Алексаныча:

В полдневный зной в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я
Я! Я лежал - Пригов Дмитрий Александрович
Кровавая еще дымилась рана
По капле кровь сочилась - не его! не его! - моя!

И снилась всем, а если не снилась - то приснится
долина Дагестана
Знакомый труп лежит в долине той
Мой труп. А может, его. Наш труп!
Кровавая еще дымится наша рана
И кровь течет-течет-течет хладеющей струей.

И здесь мы, - продолжаю я, - имеем то же самое, феномен подмены: не его, не Джона Леннона кровь на месте его смерти, но моя! моя! Также учитывая, что Дмитрий Алексаныч тоже умер, данным перформансом мы как бы присовокупили и его кровь к моей - не его! моя! моя! наша кровь, понимаете?"

В общем, поучился человек в школе современного искусства, что тут еще можно сказать.

Link4 comments|Leave a comment

как я провела день независимости [Jul. 6th, 2015|01:07 am]
deja vu смерть
Ровно год назад я прилетела в Нью-Йорк в предыдущий (не в этот) раз аккурат в день Независимости, 4 июля - я прилетела туда из Минска, где днем ранее тоже был день Независимости, но 3 июля, не 4. (именно за такое построение фраз я бы расстреливала, но что поделать).

В общих чертах это было так - я полночи пила вино в Минске на подоконнике и смотрела, как по проспекту идут танки, медленно и дизельно, как в рапидной версии Mad Max, в четыре утра поехала в аэропорт, там еще выпила вина, пересела с самолета на самолет, снова выпила, проснулась уже в Нью-Йорке, там вышла из самолета, выпила еще портвейна и побежала, еле успев оставить чемоданы в надежном месте, смотреть салют. Это был целительный салют, смотрела я на него из-за сотен чужих спин сквозь собственный делирий, и видела только какие-то отблески и вспышки.

По ряду причин тогда я никого не предупреждала, что вдруг сорвусь и укачу в Нью-Йорк на день Независимости - это кромешное всеобщее незнание того, где я, превращало все вокруг в кромешный сюрреализм: человек структура квантовая, целиком зависит от наблюдателя. Я была нигде и везде одновременно - никем не замеченная шаталась по ночным улицам, фотографировала людей и не выкладывала ничего в инстаграм (меня нет! сбылась моя мечта), мои друзья, с которыми я накануне только-только начинала пить закатное дизельпанковое вино белорусской мнимой Независимости только-только просыпались и приходили в себя, а я уже тайком бродила по восторженной, жаркой теплоте другого полушария, думая о том, что это портал, натурально портал, такого не может быть.

Сокрушительная мощь целительного салюта, перевернувшего мое восприятие, была такова, что в нынешнем году я не могла не приехать в Нью-Йорк снова.

То есть, натурально, я два года подряд приезжаю в Нью-Йорк на день Независимости, только в первый раз из Минска, а второй - из горного санатория "Пролеска" (Bard College, Milton Avery Graduate School Of Arts), куда я уехала на летний семестр учиться - и в этот раз все было сокрушительно иначе, вот как все-таки может измениться человек за год.

Нью-Йорк оказался ужасно душным, хотелось просто ложиться на землю и бормотать i can't breathe i can't breathe. После дизель-Минска он, между прочим, был горный ручей и дыхание единорога. Еще в нем оказалось  неприлично много народу - в нашем горном раю, где жить весело, только некому, такого разнообразия типажей, ясное дело, не было и нет - тут все в точности так же, как в Минске, где все, кого ты знаешь, это буквально одна и та же сотня человек, и все музыканты или художники. Климат другой, жара, специальные уличные люди на тротуарах лежат в одеялках и отдыхают: лето, трэш, грязь. Из Минска же прилетается в азиатский рай - пахнет Индией и Бангкоком, собаками и специями, мочой и кофе.

Поехали с Настей на океан, потому что там хоть немножко было похоже на Минск: все говорят на русском, выглядят так себе, едят шашлык и мороженое и празднуют хрен знает что, просто празднуют купальный сезон и водичку плюс двадцать ничто.

Брайтон уже не тот: мрачные пергидрольные тетки перебираются в хипстерский бар "Сова" (и вообще, хипстерский бар, чудовищно), у "Совы" появляется парочка конкурентов, более того - "Старбакс"! Все, мы его потеряли, бормочу я, Брайтона больше нет, это как сдать Крым - как они могли позволить, чтобы тут открылся "Старбакс"! Он же захипстерится сейчас весь вообще! Тут же ни сырка творожного потом не купишь, ни бабушку живую в пирожковой не потрогаешь!

Опять же: в книжном магазине "Рабинович, а не Санкт-Петербург" нашли раритетное издание Масодова, купить у меня рука не поднялась (некое нечестное дублирование примет отшумевшей студенческой юности), поэтому я просто поцеловала книгу и положила обратно на полку, чем наверняка нанесла Насте травму: ей пришлось купить поцелованную книгу. Могу оказывать услуги плохо распродающимся писателям - ходить в магазины и украдкой целовать их книги при разных случайных людях.

Еще мы хотели поискать в магазине мою книжку, но Настя почему-то принялась искать ее на полках серии "ЖЗЛ" и достаточно громко, почти на весь магазин, вещать: тебя тут нет! тебя тут нет!

Но это еще не совсем стыдно. Стыдно - это диалог с продавщицей.
- А Нина Хеймец у вас есть? Нина. Хеймец. Да, Хеймец.
- Нет, такой нету. Но я закажу (продавщица медленно-медленно, выбирая мышью буковки на экране, ставит значки в "экселевском" файле).
- А Замировская?
- Вот этой точно нету, первый раз слышу. Сейчас посмотрю (долго ищет онлайн). Хорошо, мы ее тоже закажем, и когда придет, вам позвоним. Как вас зовут?
Господи, никак. Впервые меня никак не зовут и не позовут, я это ощутила всем сердцем и всей своей не особенно насыщенной биографией - счастливая, пустотная безымянность, безысходность и желание уйти отовсюду насовсем и никогда не возвращаться.

- Я подумала, что ты ей сейчас скажешь "а зовут меня Замировская" и будет такая интересная ситуация, - радостно сообщает Настя. - Есть ли у вас книга Замировской? Нет. А закажите! Хорошо, заказали. А как вас зовут? Замировская. Ха-ха-ха.

В этом всем, несомненно, есть что-то призрачное: нечто отсутствующее ищет нечто отсутствующее, которым оно само и является; здравствуйте у нас пожар, срочно приезжайте, а кто это звонит, а это звонит пожар. Скорая, у нас тут сердечный приступ, поскорей явитесь, хорошо, а какой адрес, а как вас зовут, а меня зовут сердечный приступ, это я вам звоню, потому что у нас я. Приходит бабка к врачу, а врач тоже бабка. Мне нужна я, закажите две. Боже, как неловко.

*

- Какая хорошая детская книга, - вдруг сияет Настя, вынимая с полочки изящно отиллюстрированный фолиант с чем-то юношеским; глаза ее начинают сиять молочной теплотой некоего вселенского архетипичного материнства, - И такая легкая притом - если такой книгой ребенка ударишь, и он не пострадает!

*

Заметила, что раньше я покупала книги, формулируя это как "эту книжку могла бы написать и я!", а теперь я по этой же причине их не покупаю: зачем мне это, ведь это могла бы написать и я. То есть: раньше искала друзей и единомышленников, а также демонстрировала определенное высокомерие; теперь ищу информацию, сгенерировать которую самостоятельно уже не в силах (самооценка, стало быть, опустилась на нужное деление, это радует). Ну, или мне не особенно интересно искать в тексте себя: есть что-то намного более важное.

*
Ближе к фейерверку у всех начинается милитаристская истерика: Настя впадает в транс в алкогольном магазине, завороженно рассматривая хрустальные автоматы и пистолеты (это русский магазин, Брайтон, понятно), постоянно бормоча "этот автомат наверняка выстрелит в третьем действии, а уж из этого точно можно убить. боже! пистолет! хрустальный пистолет с водкой!".
- Мы однажды хотели купить хрустальный автомат с водкой, - вдруг вспомнила я. - Когда ездили среди зимы в Некропетровск в гости к апокалиптическому арт-журналу "НАШ". Я хотела подарить хрустальный автомат редактору. Но испугалась, что меня высадят с поезда за провоз то ли оружия, то ли алкоголя, то ли метафизического межмирного объекта, непонятно. Я представляла, как я буду стоять на хрустальной границе, зимой, на льду, с хрустальным автоматом - и стрелять из него хрустальными прозрачными пулями в ледяных, хрупких нарушителей границы, которые будут на моих глазах взрываться в тысячи крошечных хрустальных льдинок.

Как-то так я и представляю себе белорусскую Валгаллу: заледеневшее болото, защита рубежей тонких миров с хрустальным автоматом.

*

В парке под Бруклинским Мостом ближе к фейерверку собралась огромная мучительная толпа, кажется, занявшая это благословенное место еще с утра. Люди были страшно нервные. В какой-то момент две женщины начали драться друг с другом голубем. Медленно, как во сне, они поднимали по очереди задумчивого, вязко, будто сквозь холодец хлопающего крыльями черноватого голубя, и швыряли его друг в друга, как бомбу, изрыгая проклятия. Люди визжали. Голубь описывал медленные бумеранговые виражи и возвращался, цепкий как муха, после чего женщины снова поднимали его, будто камень, и швыряли друг другу в лицо. Возможно, это какая-то национальная нью-йоркская забава - кинуть в противника голубем. Это как перчаткой по лицу. Держите, вам голубь. Вспомнила новость о том, как в Украине одна женщина избила другую гусем по лицу и гусь скончался. Вероятно, в будущем люди все чаще будут избивать друг друга животными, все к этому и идет.

Рассказала Насте о том, что голуби никогда не умирают своей смертью (давняя наша с Рымкевичем теория, навеянная тем, что в Минске в те давние времена невозможно было найти целого мертвого голубя - только разбросанные метров на 10 остовы, ошметки, клочья и перья), она задумчиво сказала, что ее преследуют, скорей, не рассеянные по городу части голубей, а раздавленные, плоские голуби на асфальте.
- Тут они, видимо, умирают иначе, - предположила она. - Схлопываются и становятся двухмерными. Из них как бы уходит одно измерение и они перепрыгивают в двухмерный мир.

Я тут же задумалась, что с нами, людьми, по всей видимости происходит также нечто похожее.

Вообще, Нью-Йорк отлично подготовился к салюту - всюду торжественно и напряженно лежали люди, кто-то разворачивал курочку и яичко, шурша фольгой, чуть подальше стройным рядом стояла пара сотен фотографов со штативами.

Толпа подобралась, напряглась, вытянула шеи.

Когда начался салют, оказалось, что его немного сдвинули, и весь парк может видеть только ничтожный кусочек салюта - прорывающийся мягким опадающим золотым светом сквозь монолитную опору Бруклинского Моста.

Толпа сорвалась с места и вся куда-то побежала, но бежать было некуда. Вообще, на самом деле и не очень-то хотелось: было что-то неумолимо закономерное, трагикомичное и честное в этой ситуации - пройти через несколько слоев ограждений и толп, чтобы наконец-то занять свое золотое место, свою уютную наблюдательную салютную точку, кусочек родимой земельки с идеальным видом - и выяснить, что оттуда ничего не видно вообще. Значит, мы пришли сюда не затем, чтобы было видно, решили мы, и остались на месте. Настины друзья спросили, почему мы не уходим.

- Это наш салют, - ответствовали мы. - Мы его искали, мы стремились к нему, и мы его обрели. Мы заслужили нашу Независимость. Да, она кривенькая и плохо видна. Да, между ней и нами несокрушимая стена. Но мы сами этого хотели, и мы получили то, чего хотели, поэтому мы не сдвинемся с места и будем праздновать Ту Независимость, которой мы Достойны: тайную, невидимую независимость от массового мнения, независимость от необъяснимого желания всматриваться в сияющие паттерны, независимость от визуального и эмоционального. Мы выбрали этот фейерверк сами. Мы никуда не уйдем.

(ну, или немного не теми словами, но суть ясна: настоящие белорусы!)

- Мне кажется, это лучшая метафора всего, что с нами происходит, - обрадовалась я, - Приложив столько усилий к тому, чтобы оказаться в конкретной точке в конкретное время, ты просто не можешь себе позволить уйти оттуда только потому, что оттуда, оказывается, нифига не видно. Зато мы видим то, чего не видит никто: мы не видим НИЧЕГО!

- А мне кажется, что это похоже на какой-то Монти Пайтон, - сообщила Настя.

Но я все радовалась и радовалась: мы увидели Ничто! Вот оно какое - НИЧТО! Отблески, отзвуки где-то за мостом, маленькие сияющие звездочки несбыточного.

Правда, потом мы немного подвинулись вместе с толпой и даже нашли потерянную в давке маленькую флюоресцентную штуку с Независимостью, тут же начав примерять ее на шею и голову, но потом оказалось, что Независимость немного протекает, оставляя на пальцах липкие маслянистые следы. Тогда мы начали мазать друг друга ядовитой краской и смотреть, как красиво сияет Независимость на коже. В общем, хорошо, весело проходил салют по ту сторону опоры моста!

- Там лицо Джорджа Вашингтона! - кричал какой-то черный человек прямо около нас, - Клянусь, лицо Джорджа Вашингтона! они сделали салют в форме лица Вашингтона! Видели? Видели? С днем рождения, Америка!

Но уже никто ничего не видел. Меня немного тошнило из-за того, что я стояла с задранной головой.

Что изменилось за этот год с 4 июля по 4 июля? Наверное, это первый год в моей жизни, 4 месяца из которого я провела в Беларуси. Че-ты-ре. И все.

Но никакого понимания о том, как же это все видится на таком расстоянии, у меня так и не появилось - кроме отчетливой и ясной памяти о том, что это были очень важные, хорошие и серьезные 4 месяца, несмотря ни на что.
Link15 comments|Leave a comment

ВНИМАНИЕ, КНИГА! Мне на форточку сел воробей с ненавидящим оком. [Jun. 3rd, 2015|02:23 pm]
deja vu смерть
Так, теперь ее уже всюду можно купить, оказывается. Поэтому официально - друзья, ура! В издательстве "АСТ Времена" в серии "Лабиринты Макса Фрая" усилиями сверхчеловека-редактора Ильи Данишевского вышла моя вторая книжка и я теперь, получается, настоящий писатель, а не какой-то там случайный прохожий и пожиратель чужой жути. Жуть теперь моя собственная, я за нее в ответе, и под каждым словом готова подписаться всеми своими субличностями. А обложку и птичку нарисовала vilebedeva - и тут все правильно, обманный лживый Мураками, вязкая ржавь, горячечная жасминовая кровь, густой апрельский вишневый цвет и предсмертный кровавый воробей в лучах заката - все, как мы любим!



В общем, дела обстоят так: это сборник достаточно больших рассказов. Порой даже неподъемно огромных. Все рассказы, фактически, на одну и ту же давно волнующую всех тему подлинной жизни, затерянной и проявляющейся разве что в необъяснимых совпадениях и странных, порой неприличных даже событиях. Наверное, это выглядит так, что человек-автор наконец-то нашел волнующую его тему, на которую по ряду причин не смог найти необходимой ему душеполезной литературы, и исчерпывающе по ней высказался, чтобы хоть как-то успокоиться. Но, на самом деле, я все время пыталась говорить именно о каких-то таких штуках - о болезненном, звенящем напоминании о себе настоящей, неслучившейся жизни, которая, разрозненная и разбившаяся на тысячи хрустальных осколков, иногда колет под сердцем, прорывается сквозь туманный пустой пейзаж души ясным облаком, озером и башней, приходит неким призраком, ест с нами из одной тарелки, спит с нами в одной постели, чтобы наутро истаять и уйти в прах непрожитого, а ты дальше иди куда шел, вот же все впереди уже ясно, только идти теперь уже некем, некому, душа твоя давно в раю, баюшки-баю.

Идея составить что-то вроде коллекции ghost stories, где призраками являются не люди, а их состояния, судьбы и иные версии биографии, меня преследовала уже много лет - призраки параллельных жизней, иных вариантов, более точных применений своей судьбы, несбывшихся версий собственной личности и всех, кем мы могли и должны были бы стать, но почему-то не стали, проявляются и проявлялись всюду и во всем; все юнговские синхронистичности я предпочитаю объяснять именно этими болезненными, случайными, как болезнь, амок или просто технический сбой, прорывами в окружающую реальность точечными, пульсирующими кровавыми выстрелами иных вариантов. Думать об этом, конечно, тяжело, особенно если ты и есть - иной вариант. Но я обычно не думаю, когда пишу. Если бы я еще и думала, я бы вообще с ума сошла.

Вся эта квантовая жуть невозможности всего когда-то возможного, по сути, инфантилизм и отчаяние, но мне кажется, что эта книга гораздо более взрослая, взвешенная и серьезная, чем веселый и отчаянный первый сборник, дзенский и эквилибристический, как блошиный психо-цирк с нарядными тряпичными куколками из жира и воска. Здесь воска уже поменьше, и очень много живого и хрупкого. Я когда-то спросила у Жени Добровой, когда гостила в ее квартирке-шкатулке, набитой книгами и крошечными пробниками всех духов мира: "Как написать вторую книгу? Почему это так тяжело? Почему у меня ничего не выходит?". Женя, даже не задумавшись, ответила спокойным и бодрым голосом, как она умеет: "А все очень просто. Первую книжку-то ты пишешь собственной кровью. А вторую - чужой".

Возможно, дело и в этом. Так или иначе, эта книга написалась фактически одним рывком, легко и быстро, без вымучиваний и изощренной, кропотливой работы над собой, обычно входящей в комплект мгновенного книгописательства. Судя по всему, 80 процентов текстов, ее составляющих, были написаны за последний год, а как минимум три рассказа - этого, 2015-го года (два из них даже написаны в Нью-Йорке). Оказывается, можно работать очень быстро и при этом честно и качественно, если ты даешь кому-то обещание, невыполнение которого для тебя равно смерти духовной и хладу могильному - тебя держит и мотивирует даже не страх или паника, а просто какая-то энергия обещания в нужную сторону: как в горную реку обеими ногами вступить и попробовать устоять на месте, не особо получится. В этом смысле я могу только бесконечно благодарить всех участников сообщества http://txt-me.livejournal.com, моих призрачных братьев, коллег, сообщников и соглядатаев - мы сами, пожалуй, в какой-то момент, заигравшись, поздновато осознали, что это не игра, а натуральным образом спасение, которое меня и еще нескольких человек вытащило из цепкой топи творческого кризиса. Также лучи моей благодарности идут прямиком другу Маше ulya_nova, которая была моим бета-тестером и альфа-читателем, и даже помогла расставить тексты в алфавитном порядке с точки зрения призрачного алфавита небытия, в котором мы обе витаем птичкой-соколом и цветочком-воробушком. Еще я ужасно благодарна Алисе alice_waits, без которой, возможно, я бы вообще так долго не продержалась в этом мнимом, мглистом текстоцентричном качестве - она читала эти рассказы еще тогда, когда мысль о книжке только-только оформлялась (прошлым летом) - и, кажется, это какое-то совершенно незаслуженное счастье и чудо, когда во взрослой уже жизни у тебя есть друг, которому можно показать свои тексты, и он отнесется к ним трепетно и внимательно, без ныне принятого развесистого цинизма. Но это Алиса, я с ней дружу полжизни (боже, это действительно так! ровно полжизни!), тут и сомневаться было нечего. И какую-то самую невыразимую благодарность (хотя это даже не совсем то слово, благодарность, не то, не так) я шлю через все океаны мира другу chingizid - не в этом дело, что без Чингизида не было бы этой книжки (хотя не было бы, я думаю) или каких-то текстов, или даже этого сообщества и всех нас, его участников со всеми этими текстами (хотя это правда, но не в этом дело), просто, мне кажется, вообще не было бы той реальности, в которой все это и многое иное становится возможным хотя бы на уровне допущения.  Я думаю, что в тот день, когда Ян Латушка подарил мне "Энциклопедию мифов" в честь нашего с ним эпохального знакомства на стыке миллениумов, все пошло в окончательно нужную сторону - поэтому мои призраки абсолютно спокойны, я их не предам и не брошу уже никогда.
Ой, и спасибо kostik за название. Благодаря этому названию, например, книжка уже не лежит на одной полочке с "10 способов избавление от боли в спине", "Лечимся мочой" и "Жизнь без боли: остеохондроз, уходи!". Полочка у нее самая приличная, поверьте. На сайте OZ.BY, где ее уже можно заказать и купить, написано, что теперь вместе с ней частенько хватают Дэвида Кроненберга, Михаила Юрьевича Лермонтова, Владимира Орлова и, между прочим, Нину Хеймец, одного из моих любимых авторов, чья книжка тоже вышла в этой же серии.

Короче, помимо книжных магазинов, купить кровавую реченьку можно вот здесь. Еще она есть на ozon.ru.
В Беларуси ее можно заказать вот тут.
На сайте АСТ, кажется, тоже как-то ее можно купить.

Ах, да! Если кто-нибудь захочет купить ее и прислать мне в штат Нью-Йорк, где я пребываю как минимум до конца лета, буду очень благодарна, ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ ПОЧИТАТЬ УЖЕ.

Все, поехали.
Link51 comments|Leave a comment

Май 31 after you're dead she said [Jun. 1st, 2015|12:56 pm]
deja vu смерть
В последний день мая я наконец-то начинаю пить антибиотики и мир расцвечивается новыми гранями; я прихожу на гаражную распродажу фамильных, ритуальных и просто бытовых вещей Дженезиса Пи-Орриджа и Леди Джей, уже 8 лет как мертвой; распродажа проходит через два квартала от моего дома в Бушвике в крошечной галерее - кубики с картинками, из которых неизменно складывается некая трагическая андрогинная несудьба, ботинки на сбитой деревянной подошве, драные сценические костюмы и заклепочные юбочки бабушки Джен, ныне немного обрюзгшей, коллекция трогательных семейных плетей и дилдо, нелепая и милая, как набор сковородок, с которых каждое утро соскребали ложечками яичшницу, языческий идол и кожи и дерева, бдящий в углу, корзинки с туристической чушью, изящные кружевные блузки в неотмывающейся крови, книги, диски, коллекционное издание Дэвида Боуи, роскошный фолиант Neue Slowenische Kunst, плакаты, афиши, все подписано, каталогизировано, категоризовано, и божественная бабушка Джен сидит посреди этого всего, улыбается редким хипстерам и позволяет фотографировать "нас" на полароид. Кажется, царственная и румяная бабушка собралась в долгий путь к Леди Джен, иначе с чего бы она распродавала какие-то немыслимо важные вещи, связанные с ними обоими. Каждую вещь, пусть даже сверхценную, бабушка Джен благословляет с легкостью и грацией пожилой цирковой балерины, пугая хипстеров (которых, кстати, не очень много) историями о том, как правильно этими вещами пользоваться и какую магическую составляющую они в себе несут, нескромно надбавляет цену на nsk-фолиант, отмечая и деловито меня хваля за заинтересованность этой, несомненно, конкурирующей с храмом психической юности арт-группировкой, пьет ледяной компот из пластикового стаканчика, периодически вынимает из кожаного мешочка, висящего на шее, вуду-куколку и гладит ее по голове, возможно, это некое временное вместилище Леди Джей, но на самом деле никакой смерти нет, я покупаю божественно красивые джинсы Леди Джей за какой-то бесценок (и в этом нет ничего ритуального, мне просто давно были нужны джинсы такого фасона, и я наконец-то нашла их в шкафу чувака из "Психического телевидения", это нормально, такое вклинивание быта в божественное, которое тоже поворачивается к тебе своей черной, пустой, бытовой стороной), и в первый раз в жизни в подобной ситуации я не чувствую абсолютно ничего, это тотальное, кромешное ничто, самое большое ничто в моей жизни, пожалуй - когда ты просто покупаешь джинсы мертвой Леди Джей, и в них нет никакой смерти, во всем этом нет никакой смерти, видимо, у Дженезиса и правда вопреки всему получилось ее воскресить, не отпустить, временно задержать, пока он сам все еще тут зачем-то тусуется. Что мы знаем про эту их магию, на самом-то деле. Хотя, возможно, уже и не тусуется - собирает вещи, разбирает вещи. Собиралась гроза, я купила за три доллара бирюзовый дождевик, в котором, видимо, Джен и Джей бегали по лесам и полям в грозу, распугивая оленей, не знаю, как они там им пользовались, и после этого будто нажали на выключатель весны, начался какой-то нескончаемый дождь, и шел ровно сутки ровной серой стеной, и не заканчивается до сих пор, как-то так и началось лето - оно просто выехало со скрежетом, как мертвый поезд, из этой свинцовой тучи, и сразу же затопило все вокруг по колено, чертово лето 2015-го.

Странно, конечно, заканчивается моя история очарованности этой страницей британской музыкальной истории. Я всегда мечтала хотя бы просто постоять где-то рядом, и в итоге так и вышло - я пришла и просто постояла рядом, и пошла себе дальше. Пара фраз про эту laibach-книжку, бирюзовый дождевик, джинсы Джей, и еще тот момент, когда Питер Кристоферсон предлагает мне пельмень на вилочке, а я мотаю головой, а с Дженезисом мы теперь просто соседи по Бушвику и ничего более, и в этой вашей магии я не участвую абсолютно осознанно. То есть, я не могу покупать все эти ритуальные предметы, потому что в них слишком много значения, которое мне сейчас абсолютно нечем наполнить. А джинсы и дождевик - это всего лишь удобные вещи. Это переворачивание магической пирамиды, возможно, мне как-нибудь аукнется, но здесь, как мне показалось, я сделала что-то такое, что больше отношения имеет к любви и практичности, чем к магии и кромешности. Куда бы там не собралась эта сентиментальная наша английская бабушка, пусть лучше она унесет свои секреты с собой в кожаный гробик, хрустальный мешочек и янтарную куколку. Дождь продолжает лить, я лежу на кровати в джинсах Леди Джей, слушаю Тори Эймос, читаю "Метаморфозы" Овидия и пытаюсь понять, чувствую ли я хоть что-то по этому поводу - нет, нет, ничего. Просто вещь, это все просто вещь, это просто вещи. Дожили, дожили, circles and circles and circles again.

Хотя нет, в какой-то момент представилось, как я, уже старенькой бабушкой, тоже сижу где-то у себя на заднем дворе и распродаю все свои магические вещи из юности периода вечных 23 лет восторженным тихим хипстерам. "О, милочка, - скрежещет Джен и растягивает распухшие губы в улыбке, - Ты уверена, что тебе нужна эта железная штучка? Ты точно знаешь, как этим пользоваться? Это ведь для того, чтобы разрабатывать мышцы твоей вагины!" (девочка идет и тихо кладет штучку на место, уж не знаю, что ее смутило). Да, конечно, такой уход был бы достаточно красивым; мне нравится это отношение к вещам, я очень хорошо понимаю, как это все работает (и да, оно работает). Я смотрю на Дженезиса, сидящего в креслице и объясняющего очередной восторженной девочке что-то про слепок-порноскулптуру из будто бы застывшего янтаря, и внезапно понимаю, что обе мои ступни сводит судорога. "Антибиотик, - спокойно говорю я, - Это от антибиотика". Высвобождаю ноги из кожаных, как плети, босоножек, и становлюсь босиком на уже выжженную траву. Ноги загребают землю, это нормально. Организм сопротивляется, ничего не дрогнуло же, должно же было что-то дрогнуть.

И вот эта боль неприсутствия во всем, змеиная боль бесчувствия - этого, конечно, никому не пожелаешь. Лето началось, погода испортилась, здесь теперь всегда будет бесконечный дождь. Лето - это дождь, я всегда подозревала.
Link9 comments|Leave a comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]